Как стать настоящей фейри

Что он здесь делает? Хотя вопрос глупый. Лучший друг моего брата (или, как я называла это в детстве, сообщником по мужским глупостям), а по совместительству кузен невесты, разумеется, не мог пропустить такое событие. Особенно если там можно было красиво стоять, язвить кому-нибудь под руку и демонстрировать свои возмутительно переливающиеся крылья.

Тайрена я знала с детства и не любила тоже с детства, что очень удобно: не нужно было тратить время на переоценку. Я считала, что он — это испытание, посланное мне предками за грехи, совершенные, вероятно, еще до моего рождения. Он был из тех мальчишек, которые всегда лезут первыми на дерево, первыми ныряют в ручей, первыми находят запретную тропу, а потом еще смотрят на тебя так, будто ты сама виновата, что пошла за ними. Только за такое уже хотелось сделать что-то опасное. Например, запустить в него яблоком. Или учебником. Или собой, с разгона.

В отличие от многих, он никогда не трогал тему моих крыльев. И это, пожалуй, было единственное, за что я не пыталась в детстве столкнуть его в крапиву чаще. Зато он умел другое. Он мог сказать: «Фарелия, ты опять споришь с дверью? Дверь выигрывает». Или: «Если ты собиралась сделать это изящно, предупреждай заранее, я отвернусь из уважения». Или, мое любимое: «Ты всегда так входишь, как будто мир должен был подготовиться?». Мерзавец! Причем красивый мерзавец, что всегда усугубляет преступление.

Пока клятвенные нити окончательно закреплялись на запястьях Лайрена и Элианны, Тайрен вдруг повернул голову и, конечно же, нашел меня взглядом, как будто у него был встроенный артефакт поиска моих нервов. На его губах появилась улыбка фейрина, который уже придумал три замечания и выбирает, какое будет больнее, но приличнее для семейного обряда.

Я сузила глаза. Он едва заметно наклонил голову, будто приветствуя меня. Я ответила самой вежливой улыбкой из доступных. Такой, после которой в академии Ниатта обычно спрашивала: «Кого хороним?».

Тайрен улыбнулся шире. Вот гад.

— Ты чего скривилась? — прошептала бабушка, не глядя на меня.

— Встретила призрак детства, — пробубнила недовольно.

Обряд тем временем завершался. Бабушка коснулась посохом земли, хранительница Эвиндаэлей провела ладонью над серебряными метками, и свет в круге мягко погас. Гости зашептались, потом раздались звонкие аплодисменты. Лайрен поцеловал Элианну в лоб, и по толпе прокатился умиленный вздох.

Я тоже искренне хлопала, потому что брат был счастлив, а я, несмотря на весь свой дурной характер (и сотую попытку пережить неприличные песни про фей), умела радоваться за тех, кого люблю. Правда, радость слегка портилась пониманием, что сейчас начнется вторая часть любого обряда: поздравления, разговоры, напитки из ручья, родственники, вопросы об учебе, вопросы о планах, вопросы, которые начинаются словами «а ты не думала…» и заканчиваются желанием сбежать в лес.

А еще где-то в толпе стоял Тайрен Эвиндаэль, и, судя по его лицу, он тоже не собирался упускать вечер.

Прекрасно.

— Прошу гостей к столам! — торжественно объявила тетушка Мирена таким голосом, будто не приглашала нас есть, а распределяла выживших после осады.

И вот тут началось настоящее испытание предвечернего обряда, потому что клятвы, серебряные метки и родовые символы — это, конечно, красиво, возвышенно и почти заставляет поверить в древнюю силу любви. Но потом приходит момент, когда все эти возвышенные люди с сияющими крыльями, благородными лицами и семейными гербами начинают искать, где сесть, кто кому родственник, почему кузина Лиора опять рядом с пирогами, и кто посмел поставить дядю Ронвея близко к настойке.

Столы накрыли в саду, под длинным навесом из белого полотна и живых лоз. Смотрелось все до неприличия красиво: светляковые фонари, серебряные чаши, блюда с ягодами, тонкие лепешки, запеченные грибы с пряной пыльцой, медовые рулеты, зелень в таких аккуратных пучках, будто ее причесывали перед подачей. Напитки, разумеется, победоносно охлаждались в ручье, потому что магический охладитель, как выяснилось, был слишком «городским», «бездуховным» и «сомнительным с точки зрения вкусовой памяти рода». Я не знала, что такое вкусовая память рода, но подозревала: это когда ты пьешь теплый морс и делаешь вид, что так и задумано предками.

Я попыталась протиснуться к Лайрену, чтобы поздравить его по-сестрински, то есть сказать что-нибудь вроде: «Ты выглядишь счастливым, не испорти все», но брат, как и следовало ожидать, находился в состоянии полного эмоционального отключения от внешнего мира. Он видел только Элианну. Возможно, еще ее запястье с серебряной меткой. Все остальное, включая родню, еду, свадебные ленты, меня и потенциальное падение метеорита, для него временно перестало существовать.

— Лайрен! — позвала я, приподнявшись на носки.

Брат улыбнулся Элианне.

— Лайрен! — повторила я громче.

Тот что-то тихо сказал Элианне, и она засмеялась. Я могла бы прямо сейчас загореться синим пламенем, исполнить гимн Зеленых Сумерек задом наперед и упасть в салат, а он, вероятно, нежно спросил бы у невесты, не дует ли ей от ручья!

— Он тебя не слышит, — заметила бабушка Айвена, появившись рядом с чашей ягодного настоя. — У него временное любовное оглушение.

— Это лечится?

— Браком. Иногда усугубляется детьми.

Я скривилась и уже собиралась обойти стол с другой стороны, но меня остановила одна из кузин Эвиндаэлей, вежливо сообщившая, что места распределены согласно родовым линиям, степени близости к молодым, возрасту, ветвям и «гармонии воздушного баланса».

— А если я сяду туда, где есть пирожки?

Она моргнула.

— Но там линия старших родственников.

— У старших родственников прекрасный вкус.

— Фарелия, — возникла за спиной мама тем тоном, после которого в детстве становилось понятно: бежать поздно. — Твое место там.

Она указала рукой. Я посмотрела и поняла, что судьба, видимо, не просто имела чувство юмора. Она была хамкой!

Мое место находилось за длинным столом, ближе к середине, между какой-то дальней тетушкой со стороны Эвиндаэлей и пустым стулом, на который уже небрежно опирался локтем Тайрен — рыжая макушка, наглая рожа, как будто кто-то решил: «Давайте дадим этому фейрину внешность, от которой невозможно честно отвернуться, и характер, за который его захочется столкнуть в ручей».

Я остановилась. Тайрен поднял взгляд и улыбнулся так, будто ждал именно этого момента всю свою бесполезно красивую жизнь.

— О, — протянула я. — Вижу, гармония воздушного баланса сегодня решила меня добить.

— Фарелия Морган, — Тайрен чуть склонил голову. — Все еще входишь в помещение так, будто оно должно было подготовиться?

— А ты все еще сидишь так, будто стул получил честь тебя выдерживать?

Он усмехнулся, но не обиделся. Такие, как Тайрен, не обижаются. Они получают удовольствие от обмена колкостями, потому что в детстве, вероятно, вместо сказок им читали сборник «Как раздражать людей».

— Садись, — предложил он, отодвигая соседний стул. — Не бойся, я не кусаюсь.

— Тебя плохо воспитывали, если ты считаешь это достоинством.

Я села, стараясь выглядеть, будто происходящее меня совершенно не волнует. На самом деле внутренне я уже пересчитывала варианты побега. Через левый проход — тетушка Мирена, через правый — группа Эвиндаэлей с идеальными осанками, прямо — стол, назад — мама, которая одним взглядом могла вернуть меня на место лучше любого удерживающего заклинания.

Эх, сюда бы Флорика…

Флорик, симбиот из ловенхольмской теплицы, конечно, был еще тем типом и однажды пытался ухватить Кая за рукав так страстно, что мы потом целый час обсуждали его эмоциональные границы. Но он, по крайней мере, мог разогнать скуку смертную. Чуть шипения, пара дерганий ветками, один драматичный выпад в сторону гостя — и вот уже вечер оживает, родственники перестают спрашивать про учебу, а тетушка Мирена наконец использует свой командный голос по назначению.

— Признаюсь, я удивился, что ты приехала, — лениво начал Тайрен, наливая себе настой. — Думал, академия окончательно поглотила тебя вместе с городскими привычками.

— Как видишь, не поглотила. Выплюнула на свадьбу брата.

— Какая самоотверженность, — мужчина притворно вздохнул. — Ты ведь так любишь дом, что решила уехать учиться и жить в общаге.