О разделении общественного труда | Избранное

III

Всякое сильное состояние сознания является источником жизни; это существенный фактор нашей общей жизнедеятельности. Следовательно, все, что стремится ослабить его, умаляет нас и угнетает; из этого вытекает впечатление беспокойства и недомогания, аналогичное тому, которое мы испытываем, когда приостанавливается или замедляется какая-либо важная функция. Естественно, следовательно, что мы энергично реагируем против причины, угрожающей нам этим умалением, что мы стремимся устранить ее, дабы сохранить целостность нашего сознания.

Среди причин, производящих этот результат, на первом месте стоит представление противоположного состояния. Действительно, представление – это не просто образ реальности, мертвая тень, отбрасываемая в нас вещами; это сила, которая возбуждает вокруг себя целый вихрь органических и психических явлений. Нервный ток, сопровождающий идеомоторный процесс, не только излучается в корковых центрах вокруг той точки, где он возник и переходит из одного сплетения в другое, но он отдается в моторных центрах, где определяет движения, в сенсорных центрах, где возбуждает образы, вызывает порой начало иллюзий и может влиять даже на вегетативные функции148; этот отголосок тем более значителен, чем более интенсивно само представление, чем более развит в нем эмоциональный элемент. Таким образом, представление чувства, противоположного нашему, действует в нас в том же направлении и тем же образом, что и чувство, субститутом которого оно является; это все равно как если бы оно само вошло в наше сознание. Оно обладает, в самом деле, теми же сродствами, хотя и менее живыми; оно стремится пробудить те же идеи, те же движения, те же эмоции. Оно оказывает, следовательно, сопротивление игре нашего личного чувства и, как следствие, ослабляет его, привлекая в противоположном направлении целую часть нашей энергии. Это все равно как если бы в нас внедрилась посторонняя сила, способная расстроить свободное функционирование нашей психической жизни. Вот почему убеждение, противоположное нашему, не может проявиться в нашем присутствии без того, чтобы нас не потревожить; дело в том, что оно тем самым проникает в нас и, находясь в антагонизме со всем, что оно там встречает, производит в нас настоящие расстройства. Конечно, пока конфликт разворачивается лишь между абстрактными идеями, в нем нет ничего болезненного, потому что в нем нет ничего глубокого. Область этих идей является одновременно наиболее возвышенной и наиболее поверхностной частью сознания, и происходящие в ней изменения, не имея широких последствий, задевают нас лишь слабо. Но когда речь идет о веровании, которое нам дорого, мы не позволяем и не можем позволить, чтобы на него безнаказанно посягали. Любое оскорбление, направленное против него, возбуждает эмоциональную реакцию, более или менее сильную, которая обращается против оскорбителя. Мы раздражаемся, негодуем на него, сердимся на него, и возбужденные таким образом чувства не могут не выражаться в действиях: мы его избегаем, держим на расстоянии, изгоняем из нашего общества и т.д.

Мы вовсе не утверждаем, будто любое сильное убеждение обязательно нетерпимо; обыденное наблюдение достаточно доказывает противоположное. Но дело в том, что в этом случае внешние причины нейтрализуют те, последствия которых мы только что проанализировали. Например, между противниками может существовать общая симпатия, которая сдерживает их антагонизм и ослабляет его. Но необходимо, чтобы эта симпатия была сильнее этого антагонизма, иначе она его не переживет. Либо обе стороны отказываются от борьбы, когда доказано, что она не может привести к результату, и они довольствуются тем, что сохраняют свои позиции, терпят друг друга, будучи не в силах взаимно уничтожить друг друга. Взаимная терпимость, которой завершаются порой религиозные войны, часто имеет именно этот характер. Во всех этих случаях, если конфликт чувств и не порождает своих естественных последствий, это происходит не потому, что он их не таит в себе, а потому, что его проявлению препятствуют.

Впрочем, они полезны в то же время, как и необходимы. Помимо того, что они с необходимостью выводятся из причин, их порождающих, они способствуют их сохранению. Все эти сильные эмоции представляют собой в реальности призыв дополнительных сил, которые возвращают подвергающемуся нападкам чувству ту энергию, которую у него отнимает противоречие. Иногда говорили, что гнев бесполезен, поскольку он является лишь разрушительной страстью, но это значит видеть его лишь с одной из сторон. На деле он состоит в перевозбуждении скрытых и доступных сил, которые приходят на помощь нашему личному чувству, дабы противостоять опасностям, усиливая его. В состоянии мира, если можно так выразиться, оно недостаточно вооружено для борьбы, оно рисковало бы уступить, если бы в нужный момент в действие не вступили эмоциональные резервы; гнев есть не что иное, как мобилизация этих резервов. Может даже случиться так, что вызванная помощь превзойдет потребности, и спор приведет лишь к тому, что укрепит нас в наших убеждениях, далеко не колебля их.

Между тем известно, какой степени энергии может достигать верование или чувство от одного того, что они разделяются одним и тем же сообществом людей, находящихся в отношениях друг с другом; причины этого явления сегодня хорошо известны149. Точно так же как противоположные состояния сознания взаимно ослабляют друг друга, тождественные состояния сознания, обмениваясь, взаимно усиливают друг друга. В то время как первые вычитаются, вторые складываются. Если кто-то формулирует перед нами идею, которая уже была нашей, то ее представление у нас добавляется к нашей собственной идее, накладывается на нее, сливается с ней, сообщает ей то, что само имеет живого; из этого слияния выходит новая идея, которая поглощает предшествующие и которая, как следствие, более жива, нежели каждая из них, взятая изолированно. Вот почему в многолюдных собраниях эмоция может приобретать столь большую силу: дело в том, что живость, с которой она производится в каждом сознании, отдается во всех остальных. Нет даже необходимости в том, чтобы мы уже сами испытывали, в силу одной нашей индивидуальной природы, коллективное чувство, дабы оно приняло у нас такую интенсивность; ибо то, что мы к нему добавляем, в сущности, ничтожно мало. Достаточно, чтобы мы не были слишком упорно сопротивляющейся почвой, дабы оно, проникая извне со всей силой, которую оно черпает из своих истоков, навязалось нам. Поскольку, следовательно, чувства, оскорбляемые преступлением, суть в недрах одного и того же общества наиболее универсально коллективные, поскольку они представляют собой особенно сильные состояния общего сознания, они не могут терпеть противоречия. Особенно если это противоречие не является чисто теоретическим, если оно утверждается не только на словах, но и в действиях, – поскольку оно в этом случае достигает своего максимума, мы не можем не противостоять ему со всей страстью. Простое восстановление нарушенного порядка не может нас удовлетворить; нам необходимо более сильное удовлетворение. Сила, на которую наталкивается преступление, слишком интенсивна, дабы реагировать с такой умеренностью. Впрочем, она и не могла бы делать этого, не ослабляясь; ибо именно благодаря интенсивности реакции она собирается с силами и сохраняет прежнюю степень энергии.

Этим можно объяснить свойство этой реакции, которое часто отмечалось как иррациональное. Несомненно, что в основе понятия искупления лежит идея удовлетворения, предоставляемого какой-то силе, реальной или идеальной, которая превосходит нас. Когда мы требуем подавления преступления, мы хотим лично мстить не за себя, а за что-то священное, что мы чувствуем более или менее смутно вне нас и выше нас. Это нечто мы мыслим различным образом в зависимости от времени и среды; иногда это простая идея, как мораль, долг; чаще всего мы представляем его в форме одного или нескольких конкретных существ: предков, божества. Вот почему уголовное право не только существенно религиозно у своих истоков, но и всегда сохраняет некоторый отпечаток религиозности: дело в том, что акты, которые оно карает, кажутся посягательствами на нечто трансцендентное, будь то существо или понятие. Именно по этой же причине мы объясняем себе самим, каким образом они кажутся нам требующими высшей санкции, нежели простое возмещение, которым мы довольствуемся в области чисто человеческих интересов.

Безусловно, это представление иллюзорно; в некотором смысле мы мстим за себя, удовлетворяем себя, поскольку именно в нас и только в нас находятся оскорбленные чувства. Но эта иллюзия необходима. Поскольку вследствие своего коллективного происхождения, своей универсальности, своего постоянства во времени, своей внутренней интенсивности эти чувства имеют исключительную силу, они радикально отделяются от остального нашего сознания, состояния которого гораздо слабее. Они доминируют над нами, несут в себе нечто сверхчеловеческое и в то же время привязывают нас к объектам, лежащим вне нашей временной жизни. Они предстают перед нами, следовательно, как отголосок в нас силы, которая нам чужда и которая, кроме того, превосходит то, что мы есть. Мы вынуждены, таким образом, проецировать их вовне, относить к какому-то внешнему объекту то, что касается их; сегодня известно, как происходят эти частичные отчуждения личности. Этот мираж настолько неизбежен, что в той или иной форме он будет происходить до тех пор, пока существует карательная система. Ибо для того чтобы дело обстояло иначе, необходимо, чтобы в нас существовали лишь коллективные чувства умеренной интенсивности, а в этом случае наказания более бы не существовало. Скажут ли, что ошибка рассеется сама собой, как только люди обретут сознание? Но мы можем хорошо знать, что солнце – огромный шар, однако мы по-прежнему видим его как диск в несколько дюймов. Разум может научить нас интерпретировать наши ощущения; он не может их изменить. Впрочем, ошибка здесь лишь частичная. Поскольку эти чувства коллективны, в нас они представляют не нас, а общество. Следовательно, мстя за них, мы мстим за него, а не за себя, и, с другой стороны, оно представляет собой нечто превосходящее индивида. Ошибочно, следовательно, нападать на этот квазирелигиозный характер искупления, дабы делать из него своего рода паразитарный излишек. Это, напротив, интегральный элемент наказания. Без сомнения, он выражает его природу лишь метафорически, но метафора эта не лишена истины.

С другой стороны, понятно, что карательная реакция неодинакова во всех случаях, поскольку эмоции, ее определяющие, не всегда одни и те же. Они бывают, в самом деле, более или менее живыми в зависимости от живости оскорбленного чувства, а также в зависимости от тяжести нанесенного оскорбления. Сильное состояние сознания реагирует сильнее, нежели состояние слабое, и два состояния одинаковой интенсивности реагируют неодинаково в зависимости от того, более или менее сильно им противоречат. Эти вариации происходят с необходимостью, и, кроме того, они полезны; ибо хорошо, чтобы призыв сил находился в соответствии с важностью опасности. Слишком слабый, он был бы недостаточен; слишком сильный, он составлял бы бесполезную потерю. Поскольку тяжесть преступного деяния варьируется в зависимости от тех же факторов, пропорциональность, которую повсюду наблюдают между преступлением и наказанием, устанавливается с механической спонтанностью, без того чтобы требовалось проводить ученые вычисления для ее подсчета. То, что составляет градация преступлений, составляет также и градацию наказаний; обе шкалы не могут, следовательно, не соответствовать друг другу, и это соответствие, будучи необходимым, в то же время полезно.

Что касается социального характера этой реакции, то он выводится из социальной природы оскорбленных чувств. Поскольку они обнаруживаются во всех сознаниях, совершенное нарушение возбуждает у всех тех, кто является его свидетелем или кто знает о его существовании, одинаковое негодование. Все оказываются задеты, следовательно, все противостоят нападению. Реакция является не только всеобщей, но и коллективной, что не одно и то же; она производится не изолированно у каждого, а совместно и с единством, впрочем, варьирующимся в зависимости от случаев. Действительно, так же как противоположные чувства взаимно отталкиваются, сходные чувства взаимно притягиваются, и тем сильнее, чем они интенсивнее. Поскольку противоречие представляет собой опасность, которая их раздражает, оно усиливает их притягательную силу. Никогда так сильно не испытывают потребности вновь увидеть своих соотечественников, как находясь на чужбине; никогда верующий не чувствует столь сильного влечения к своим единоверцам, как в эпохи преследований. Без сомнения, мы любим во все времена общество тех, кто думает и чувствует так же, как мы; но именно со страстью, а не просто с удовольствием мы ищем его после дискуссий, где наши общие верования подверглись резким нападкам. Преступление, следовательно, сближает честные сознания и концентрирует их. Достаточно посмотреть на то, что происходит, особенно в небольшом городе, когда совершается какое-либо моральное преступление. Люди останавливаются на улице, посещают друг друга, сходятся в условленных местах, дабы поговорить о событии, и негодуют сообща. Из всех этих сходных впечатлений, которыми обмениваются, из всего выражаемого гнева выделяется единый гнев, более или менее определенный в зависимости от случаев, который принадлежит всем, не будучи гневом кого-либо в отдельности. Это общественный гнев.

Он один, впрочем, и может служить для дела. Действительно, чувства, которые находятся в игре, черпают всю свою силу из того факта, что они общи всем; они энергичны потому, что они неоспоримы. Особое уважение, объектом которого они служат, проистекает из того, что они повсеместно уважаются. Между тем преступление возможно лишь тогда, когда это уважение не является действительно повсеместным; следовательно, оно подразумевает, что они не абсолютно коллективны, и оно подрывает это единодушие – источник их авторитета. Если, следовательно, когда оно происходит, сознания, которые оно оскорбляет, не объединяются, дабы засвидетельствовать друг другу, что они остаются в общении, что этот частный случай является лишь аномалией, они не могли бы не быть поколеблены в конце концов. Но им необходимо укрепиться, взаимно удостоверившись в том, что они по-прежнему находятся в унисоне; единственный способ для этого – реагировать сообща. Одним словом, поскольку задето общее сознание, необходимо также, чтобы оно и противостояло, и, следовательно, чтобы сопротивление было коллективным.

Остается сказать, почему оно организуется.

Последнее свойство станет понятным, если заметить, что организованная репрессия не противостоит репрессии диффузной, а отличается от нее лишь степенью: реакция в ней обладает бóльшим единством. И это более совершенное объединение легко объясняется бóльшей интенсивностью и более определенной природой чувств, которые мстит наказание в собственном смысле слова. В самом деле, если отрицаемое состояние слабо или отрицается лишь слабо, оно может вызвать лишь слабую концентрацию оскорбленных сознаний; напротив, если оно сильно, если оскорбление тяжко, то вся задетая группа сжимается перед лицом опасности и, так сказать, собирается вокруг самой себя. Люди уже не довольствуются тем, что обмениваются впечатлениями при случае, сближаясь здесь или там в зависимости от случайностей или наибольшего удобства встреч; но волнение, передаваясь от одного к другому, стремительно толкает друг к другу всех тех, кто похож, и объединяет их в одном и том же месте. Это материальное сплочение агрегата, делая взаимное проникновение умов более тесным, облегчает также и все совместные движения; эмоциональные реакции, театром которых служит каждое сознание, оказываются, следовательно, в наиболее благоприятных условиях для объединения. Однако, если бы они были слишком разнообразны по количеству или по качеству, полное слияние этих частично разнородных и несводимых друг к другу элементов было бы невозможно. Но мы знаем, что детерминирующие их чувства весьма определенны и, следовательно, весьма единообразны. Следовательно, они причастны к этому единообразию и поэтому совершенно естественно растворяются друг в друге, сливаясь в единую равнодействующую, которая служит им заменой и которая осуществляется уже не каждым по отдельности, а образованным таким образом социальным организмом.

Множество фактов подтверждает, что именно таков был исторически генезис наказания. Известно, в самом деле, что изначально именно народное собрание в полном составе выполняло функции суда. Если даже обратиться к примерам, которые мы приводили выше из Пятикнижия150, в них можно видеть, как дела происходили именно так, как мы только что их описали. Как только весть о преступлении распространяется, народ собирается, и хотя наказание не предопределено, реакция совершается с единством. В некоторых случаях именно сам народ коллективно приводил приговор в исполнение тотчас после того, как он его выносил151. Затем там, где собрание воплощалось в лице вождя, последний становился полностью или частично органом карательной реакции, и организация развивалась далее в соответствии с общими законами любого органического развития.

Следовательно, именно природа коллективных чувств дает отчет о наказании и, как следствие, о преступлении. Кроме того, вновь видно, что карательная сила, которой располагают правительственные функции, как только они появляются, является лишь дериватом той силы, которая диффузна в обществе, поскольку она из нее рождается. Одна представляет собой лишь отражение другой; масштаб первой варьируется так же, как и масштаб второй. Добавим, впрочем, что учреждение этой силы служит для сохранения самого общего сознания. Ибо оно ослабло бы, если бы представляющий его орган не соприкасался с тем уважением, которое оно внушает, и с тем особым авторитетом, который оно осуществляет. Между тем он не может соприкасаться с ними без того, чтобы все оскорбляющие его акты не подавлялись и не преследовались так же, как преследуются те, которые оскорбляют коллективное сознание, и это даже тогда, когда оно само не оказывается непосредственно задетым.

IV

Таким образом, анализ наказания подтвердил наше определение преступления. Мы начали с индуктивного установление, что оносущественно состояло в действии, противоположном сильным и определенным состояниям общего сознания; мы только что увидели, что все свойства наказания выводятся действительно из этой природы преступления. Следовательно, именно сходства общественной жизни наиболее существенные выражаются правилами, которые оно санкционирует.

Видно, таким образом, какой вид солидарности символизирует уголовное право. Каждому известно, в самом деле, что существует социальная сплоченность, причина которой кроется в известном соответствии всех частных сознаний общему типу, который есть не что иное, как психический тип общества. В этих условиях, действительно, не только все члены группы индивидуально притягиваются друг к другу потому, что они сходны, но они привязаны также к тому, что служит условием существования этого коллективного типа, то есть к обществу, которое они образуют своим объединением. Граждане не только любят друг друга и ищут друг друга преимущественно перед иностранцами, но они любят свое отечество. Они хотят его так же, как они хотят самих себя, дорожат тем, чтобы оно длилось и процветало, потому что без него целая часть их психической жизни была бы нарушена в своем функционировании. И наоборот, общество дорожит тем, чтобы они обнаруживали все эти фундаментальные сходства, потому что это условие его сплоченности. В нас существуют два сознания: одно содержит лишь состояния, которые личны для каждого из нас и которые нас характеризуют, тогда как состояния другого общи всему обществу152. Первое представляет лишь нашу индивидуальную личность и ее конституирует; второе представляет коллективный тип и, следовательно, общество, без которого оно бы не существовало. Когда именно один из элементов последнего определяет наше поведение, мы действуем не ввиду нашего личного интереса, но преследуем коллективные цели. Между тем, хотя они и различны, эти два сознания связаны друг с другом, поскольку в сущности они составляют одно целое, имея на двоих лишь один и тот же органический субстрат. Они, следовательно, солидарны. Из этого вытекает солидарность sui generis, которая, рождаясь из сходств, связывает непосредственно индивида с обществом; мы сможем лучше показать в следующей главе, почему мы предлагаем называть ее механической. Эта солидарность состоит не только в общей и неопределенной привязанности индивида к группе, но делает также гармоничными детали движений. В самом деле, поскольку эти коллективные мотивы повсюду тождественны, они повсюду производят одинаковые последствия. Как следствие, каждый раз, когда они вступают в игру, воли движутся спонтанно и совместно в одном направлении.

Именно эту солидарность выражает репрессивное право, по меньшей мере в том, что в ней есть жизненно важного. Действительно, акты, которые оно запрещает и квалифицирует как преступления, бывают двух родов: либо они непосредственно обнаруживают слишком резкое несходство между совершающим их деятелем и коллективным типом, либо они оскорбляют орган общего сознания. В обоих случаях сила, задеваемая преступлением, которая его подавляет, есть, следовательно, одна и та же; она представляет собой продукт сходств общественной жизни наиболее существенных, и ее эффект состоит в сохранении социальной сплоченности, вытекающей из этих сходств. Именно эту силу уголовное право защищает от любого ослабления, одновременно требуя от каждого из нас минимума сходств, без которых индивид составлял бы угрозу для единства социального тела, и навязывая нам уважение к символу, который выражает и резюмирует эти сходства, одновременно их гарантируя.

Так объясняется, почему действия столь часто считались преступными и карались как таковые без того, чтобы сами по себе они были вредны для общества. Действительно, так же как индивидуальный тип, коллективный тип сформировался под влиянием самых разнообразных причин и даже случайных встреч. Продукт исторического развития, он несет на себе печать обстоятельств всякого рода, через которые общество прошло в своей истории. Было бы, следовательно, чудом, если бы все находящееся в нем было приспособлено к какой-то полезной цели; но в него не могло не внедриться более или менее многочисленных элементов, не имеющих никакого отношения к социальной полезности. Среди влечений, тенденций, которые индивид получил от своих предков или которые он сформировал на своем пути, многие, несомненно, либо ничему не служат, либо стоят дороже, чем приносят. Без сомнения, они не могут быть в большинстве своем вредными, ибо существо в этих условиях не могло бы жить; но есть такие, которые сохраняются, не будучи полезными, и даже те, услуги которых наиболее неоспоримы, имеют часто интенсивность, не находящуюся в соответствии с их полезностью, потому что она проистекает частично из иных причин. То же самое относится и к коллективным страстям. Все оскорбляющие их акты, следовательно, не опасны сами по себе или, по крайней мере, не столь опасны, как они отвергаются. Тем не менее отвержение, объектом которого они служат, не перестает иметь свое основание; ибо каков бы ни был источник этих чувств, как только они входят в состав коллективного типа, и особенно если они являются его существенными элементами, все, что способствует их колебанию, колеблет одновременно социальную сплоченность и компрометирует общество. Не было никакой пользы в том, чтобы они возникали; но раз они просуществовали, для них становится необходимым сохраняться вопреки их иррациональности. Вот почему хорошо вообще, чтобы оскорбляющие их акты не допускались. Без сомнения, рассуждая абстрактно, можно доказать, что нет никаких причин для того, чтобы общество запрещало употребление того или того мяса, самого по себе безобидного. Но как только отвращение к этой пище стало интегральной частью общего сознания, оно не может исчезнуть без того, чтобы социальная связь не ослабла, и именно это здоровые сознания смутно чувствуют153.