О разделении общественного труда | Избранное

Но если мораль до такой степени связана с обществами, она должна разделять их судьбы и меняться вместе с ними. Между тем философия, которая до недавнего времени господствовала в Германии, полагала, что может вывести из природы человека вообще неизменную мораль, годную для всех времен и для всех стран. Это то, что до сих пор называют философией естественного права (Naturrecht). Одной из великих услуг, оказанных немецкими экономистами, было как раз то, что они оспорили эту доктрину и показали с историей в руках, что среди наших прав и наших обязанностей нет ни одного, которое не было бы в свое время непризнанным, и именно справедливо. Утверждают на основании формального рассуждения, что человек создан для абсолютной свободы; однако историк сообщает нам не только то, что рабство является всеобщим фактом в древности, но и то, что оно было полезным и необходимым. Если бы какой-нибудь вождь орды или варварского племени вздумал однажды предоставить своим подданным ту независимость, которой мы пользуемся сегодня, это положило бы конец всякой коллективной жизни. Таким образом, выводя мораль за пределы времени и пространства, ее больше невозможно низвести до фактов. Если бы эти мнимые вечные истины когда-либо были применены к определенным обществам, они повлекли бы за собой их распад. Но каково бы ни было происхождение и конечная цель морали, совершенно очевидно, что она является наукой о жизни; прежде всего ее функция состоит в том, чтобы давать людям возможность жить вместе. Если же она становится источником смерти, она перестает быть собой и превращается в свою противоположность. Словом, фундаментальный порок всей этой доктрины состоит в том, что она опирается на абстракцию. Этот человек вообще, повсюду и всегда идентичный самому себе – лишь логическое понятие, не имеющее объективной ценности. Реальный человек, человек в подлинном смысле слова, эволюционирует вместе с окружающей его средой. Но особенно легко меняются в нас те наклонности, те способности, которые делают нас социальными существами. Именно потому, что они более сложны, они могут и должны изменяться быстрее других. Между тем именно в этой части нашей природы укоренены право и мораль; поэтому неудивительно, что они трансформируются быстрее, чем логический рассудок или эстетические способности.

Если катедер-социалисты признают эволюцию нравственных идей, то потому, что они нуждаются в ней для обоснования тех из своих тезисов, которые им ближе всего к сердцу. В самом деле, исторически то, что привело к схизме между ортодоксальными экономистами и остальными, – это не чисто спекулятивный вопрос об отношениях политической экономии и морали. Ее породила проблема сугубо практического интереса. Речь шла о том, чтобы узнать, может ли экономическая организация быть преобразована рукой человека. Известно, что для манчестерской школы экономические законы не менее естественны, чем законы тяготения и электричества, и, следовательно, неизменны: их можно комбинировать, использовать, но не изменять и не отменять. Немецкий ум никогда не мог примириться с этим экономическим фатализмом. С одной стороны, немцам казалось, что это значит слишком поспешно признать невозможными столь желательные изменения. С другой – они доказали с помощью истории, что эти мнимые естественные законы удивительным образом менялись со временем. Но тогда необходимо было обнаружить в экономических явлениях элементы достаточно гибкие, чтобы допускать подобные изменения. Если они действительно происходят лишь от материальных причин, таких как число жителей, соотношение спроса и предложения и т.д., они вряд ли оставляют место для случайности. Но все меняется, если они одновременно содержат нравственные элементы; последние, будучи более пластичными, легче поддаются трансформации.

Если бы экономисты не утверждали ничего более, их доктрина была бы неопровержимой. К сожалению, увлеченные практическими заботами, они вывели из этих истин следствия, не имеющие ничего научного. Из того, что нравственные явления более подвижны, чем другие, они заключили, что законодатель может трансформировать их по своему усмотрению. Поскольку они берут начало не в природе материальных вещей, но в сознании человека, в них увидели искусственные комбинации, которые человеческая воля может разрушать или воссоздавать так же, как она их создала. «Социальная экономия, – говорит Вагнер, – образует организм, но она не является поэтому природным продуктом. Она, конечно, является природным продуктом с определенной точки зрения, как и сам народ. Как и он, она обязана в определенном отношении своим существованием, своей продолжительностью и своим развитием естественным наклонностям человека, таким как инстинкт самосохранения и половой инстинкт… Но она в то же время является созданием сознательной деятельности человечества, искусственным продуктом (ein Gebilde bewusster menschlicher That, ein Kunstproduct). Именно человеческая воля, направленная к определенной цели и реализующаяся по заранее составленному плану, дала социальной экономии ее намеренно определенную форму»12. Однако для современной психологии психологические, нравственные и социальные факты, какими бы высокими и сложными они ни были, являются природными явлениями в той же мере, что и все остальные. Нравственные законы, социальное царство отличаются от других царств природы лишь оттенками и различиями в степени. Без сомнения, изменения в них происходят легче, потому что их материя более эластична, но они не производятся магическим образом по воле законодателя и могут быть результатом лишь комбинации естественных законов. В любом случае почти невозможно подготовить их методически и с размышлением; и это еще одна психологическая истина, которую наши экономисты, по-видимому, игнорируют. Социальные факты почти всегда слишком сложны, чтобы их целостность могла быть охвачена человеческим разумом, каким бы обширным он ни был. Кроме того, большинство нравственных и социальных институтов обязаны своим существованием не рассуждению и расчету, но скрытым причинам, подсознательным чувствам, мотивам, не имеющим отношения к производимым ими эффектам, которые они, следовательно, не могут объяснить. Наконец, как катедер-социалисты не замечают, что они перенимают у Руссо, с которым борются, одну из самых дорогих им теорий? Ведь они тоже приходят к тому, чтобы видеть в высших функциях общества лишь искусственные приспособления, не связанные с природой вещей. Отсюда проистекает эта преувеличенная вера в законодательную деятельность, это пристрастие к авторитарным средствам, которые им часто ставили в упрек и которые дискредитировали их доктрины в глазах многих мыслящих людей.

Шеффле – первый, кто выделил нравственные следствия этого экономического движения, освободив их, по крайней мере в значительной части, от той серьезной ошибки, на которую мы только что указали. Это не значит, что Шеффле является катедер-социалистом; он отделяет себя от Вагнера так же, как и от Маркса, и он не является, что бы ни говорили во Франции, ни коллективистом, ни государственным социалистом. Он не принадлежит ни к какой школе, и его доктрина имеет собственный облик, не позволяющий смешивать ее ни с какой другой. Тем не менее неоспоримо, что новая экономическая школа Германии оказала глубокое влияние на развитие его мысли, и его вполне можно связать с ней, при условии, что мы будем тщательно их различать13.

Именно в своей работе «Строение и жизнь социального тела» (Bau und Leben des socialen Körpers) Шеффле изложил общие принципы этики14. Автор стремится прежде всего определить право и мораль и показать, как они различаются и дополняют друг друга. Собственно говоря, определяемое им действие является нравственным только в том случае, если оно проистекает из внутреннего импульса. Это спонтанное движение сознания, свободный порыв воли (Die Selbstbestimmung des Willens von innen heraus), причем малейшее внешнее давление немедленно лишает его всякой ценности. Право же, напротив, состоит во внешнем акте, определяемом столь же внешней волей. Нравственность соответствует у живых существ той спонтанной энергии, с которой каждая клетка, каждая ткань, каждый орган выполняет свою функцию и способствует коллективному здоровью организма. Право соответствовало бы скорее действиям и реакциям различных органических единиц друг на друга, движениям, которые их координируют и обеспечивают их гармонию. Но разве это не значит чрезвычайно сужать мораль, сводя ее исключительно к свободным расположениям воли? С другой стороны, весьма сомнительно, что предписания морали свободны от всякого принуждения; в ней оно лишь менее открыто и менее насильственно.

Но не стоит придавать слишком большого значения этим определениям; они могли быть лишь общими и приблизительными, поскольку автор не предполагал создавать этику. Что более важно, так это то, что Шеффле отчетливо признает эмпирический и органический характер морали и права. Мораль не является системой абстрактных правил, которые человек находит записанными в своем сознании или которые моралист выводит в тиши своего кабинета. Это социальная функция или, скорее, система функций, которая сформировалась и консолидировалась постепенно под давлением коллективных потребностей. Любви вообще, абстрактной склонности к бескорыстию не существует. То, что существует реально, – это любовь в браке и в семье, свободная преданность дружбе, муниципальный дух, патриотизм, любовь к человечеству; и все эти чувства являются продуктами истории. Именно эти конкретные факты составляют материю морали. Моралист, следовательно, не может ни изобрести их, ни построить; но он должен наблюдать их там, где они существуют, а затем искать в обществе их причины и условия. Без сомнения, чувство идеала, та потребность, которая побуждает человека не довольствоваться ничем относительным и искать абсолют, которого он не может достичь, вмешивается в эволюцию нравственных идей, но она их не создает. Она их, напротив, предполагает и может лишь придать им новую форму.

Но если Шеффле согласен с катедер-социалистами в том, чтобы делать из морали и права функции социального организма, он не признает за ними той чрезмерной пластичности, которую приписывает им Вагнер. Законы морали – это естественные законы, которые выводятся из природы людей и обществ; они являются продуктами той эволюции, которая свойственна человеческим обществам и ход которой нельзя произвольно изменить. Для Вагнера и Шмоллера общество оставалось, по крайней мере частично, машиной, которую движут извне; у Шеффле же оно становится действительно живым существом, которое движется изнутри. Законодатель не изобретает законы, он может лишь констатировать их и формулировать с ясностью15. Они создаются день за днем в наших повседневных отношениях по мере того, как мы чувствуем в них потребность; они выражают условия нашей взаимной адаптации. Но эти условия не могут быть ни предвидены, ни вычислены a priori; их можно лишь наблюдать, когда установилось равновесие, и фиксировать с возможно большей точностью. Они являются, следовательно, общим делом общества; законодатель не играет в их формировании той непомерной роли, которую ему порой приписывали катедер-социалисты, и его значение уменьшается по мере того, как возрастает значение общества. Поэтому Шеффле говорит об опасностях законодательного влияния и о преимуществах индивидуальной инициативы в выражениях, которые мог бы использовать последователь Бастиа. Когда же мы видим, как некоторые экономисты упрекают его в авторитарной тенденции, мы начинаем опасаться, что они читали его книги весьма поверхностно. Шеффле полагает, правда, вопреки ортодоксальным экономистам и некоторым моралистам, что нравственные и экономические законы претерпевают в ходе истории не легкие изменения, но глубокие трансформации. Только он считает, что эти трансформации происходят от внутренних причин, а не от внешнего и механического импульса.

Тем не менее было бы преувеличением утверждать, что Шеффле видит между фактами нравственной жизни и другими явлениями природы лишь различия в степени, и его эволюционизм гораздо более умерен. То, что, по его мнению, радикально отличает нравственные и социальные явления от всех других, – это то, что они являются сознательными и обдуманными. Тем самым Шеффле приходит к тому, чтобы отводить размышлению чрезмерную роль в формировании человеческих обществ и в генезисе нравственных идей. Все великие институты морали, говорит наш автор, были вызваны к жизни сознанием тех целей, которым они должны служить. Это сознательное представление целей является характеристикой социальной организации в целом. Довольно трудно примирить эту теорию с предыдущей; ведь размышление производит произведения искусства, а не природы. Оно является душой искусственных машин, которые мы строим, а не живых органимов. Если социальные цели могут охватываться с такой уверенностью, они могут быть предвидены, подчинены расчету и комбинациям логики. С этого момента индивидуальная инициатива перестает быть столь необходимой. Наконец, нет ничего более гибкого, чем ясные идеи; они без труда приспособляются к малейшим изменениям и развиваются порой с чрезвычайной быстростью. Если общество есть организм ясных идей, оно наделено пугающей податливостью, весьма способной соблазнить деятельность законодателя. Противоречие неоспоримо, и оно проявляется, впрочем, в самом выражении. Так, Шеффле неоднократно называет общество продуктом искусства (ein Product der Kunst) и признает действительно естественной лишь одну социальную группу – семью, поскольку она обязана своим происхождением физиологическому факту. Вероятно, это противоречие имеет своей причиной нынешнее состояние немецкой психологии. В самом деле, все психологи Германии делают психическую жизнь чем-то совершенно обособленным в мире. Все они более или менее эксплицитно признают перерыв в непрерывности на шкале существ, и слово Natur означает для них природу за вычетом человека16. Человеческое царство подчинялось бы совершенно особым законам. Вот откуда, без сомнения, проистекает тот интеллектуализм, от которого немецкой морали и социологии не без труда удается освободиться.

В резюме результаты этого движения могут быть сформулированы следующим образом. С некоторых пор мы присутствуем при подлинном расчленении прежней философии. Психология уже завоевала свою независимость; то, что вывело ее за пределы круга философских наук, – это ее сродство с биологическими науками. Без сомнения, придет день, когда она станет совершенно автономной; но пока она бесконечно выиграла от того, что почувствовала себя в контакте с физиологией. Мораль в Германии сейчас переживает тот же кризис; все более она перестает вращаться вокруг метафизики и общей философии, притягиваемая в сферу действия социальных наук; именно через последние она освободится. Вот почему именно экономисты были инициаторами этой трансформации17.