О разделении общественного труда | Избранное

Если, следовательно, мораль первоначально смешивалась с религией, она постепенно отделилась от нее, поскольку в конце концов именно по ней религия начинает сообразовываться. Но она вышла из нее не сразу. Между религией и собственно моралью есть посредник: это нравы.

Нравы. Иногда в нравах видели простые обобщенные привычки. Индивид принимает определенный способ действия, потому что находит его удобным, и ему подражают другие, желающие воспользоваться его примером. Привычка распространяется от одного к другому и, будучи индивидуальной, постепенно становится коллективной. Но эта теория неверно предполагает, что индивид является главным двигателем социальной жизни. Язык, религии не были изобретены в один прекрасный день каким-то человеком, чьему примеру добровольно или по принуждению последовали его собратья. Из того, что коллективные явления не существуют вне индивидуальных сознаний, не следует, что они из них происходят; они суть дело сообщества. Они исходят не от индивидов, чтобы затем распространиться в обществе, но исходят от общества и затем распространяются среди индивидов. Последние скорее принимают их, нежели создают, хотя каждый из них участвовал в этом в ничтожно малой степени. Дело в том, что эти факты слишком сложны, чтобы их мог охватить отдельный ум. Мы никогда не достигаем ничего, кроме самых ближайших последствий наших действий, даже самых простых; как могли бы мы уловить отдаленные и скрытые следствия явления, которое разветвляется во всех направлениях социального организма? С другой стороны, индивид слишком ничтожен, чтобы иметь возможность поколебать общество. Без сомнения, полезные привычки, инициатором которых он является, вполне способны несколько обобщиться, но они не могут выйти за пределы очень узкого круга; они вряд ли могут распространиться дальше семьи, малого мира друзей или корпорации. Именно так возникают моды, обыкновения. Но то, что всегда будет отличать обыкновения от нравов, – это то, что они не имеют обязательной силы. Далекие от того, чтобы привычки могли превращаться в нравы, мы видим скорее нравы, которые, сужаясь, опускаются до состояния индивидуальных привычек.

Нравы как коллективный факт должны, следовательно, иметь причиной другой коллективный факт. И действительно, если вместо того, чтобы искать путем рассуждения, как дела могли бы происходить, наблюдать в истории, как они происходили на самом деле, мы заметим, что всякий социальный обычай берет начало в другом социальном обычае. Когда причины, обусловившие формирование обычая, исчезли или изменились, он не исчезает от этого; он сохраняется в силу того общего закона инерции, которому нравы подчиняются, как и все остальное. Иногда случается, что он длится таким образом без цели и смысла, представляя собой настоящее окаменение прошлого; но чаще всего он сохраняет достаточно гибкости, чтобы приспособиться к другим целям и дать тем самым жизнь новому обычаю: на самом деле это рождение есть лишь метаморфоза. Во всяком случае, в этой непрерывной последовательности обычаев, порождающих друг друга, мы никогда не заметим ни малейшей пустоты, ни малейшего стыка, куда могло бы вклиниться индивидуальное изобретение.

Но если мы будем восходить от обычая к обычаю, что мы найдем в истоке? Снова социальные факты, а именно религиозные верования и практики. Можно было бы добавить, правда, юридические предписания, но поскольку они неразличимы от религиозных заповедей, это различие не имеет значения. Но здесь необходимо объясниться. Все моралисты признавали, что некогда существовала связь между социальными нравами и религиозными идеями; только эта связь обычно представлялась им внешней и поверхностной. Нравы определялись бы частными интересами, а религия лишь давала бы им внешнюю форму и авторитет санкции. Например, если некоторые племена убивают своих новорожденных детей, то это, говорят нам, потому, что они слишком бедны, чтобы прокормить их; затем привычка, однажды укрепившись и консолидировавшись, принимает религиозный характер. Вундт отвергает это объяснение и не допускает, чтобы обычай мог сформироваться вне религии. Если дикарь убивает своего ребенка, то для того, чтобы принести его в жертву богам, подобно тому как он предлагает им начатки всех своих самых ценных благ: вот почему приносимый в жертву ребенок всегда является первенцем в семье. Позже, когда религиозные мотивы исчезают, религиозная практика становится социальным обычаем. Без сомнения, если она сохраняется тогда, то в силу мотивов, которые уже не являются религиозными и приближаются, возможно, к тем, которые обычно приводят; но она обязана своим рождением вовсе не последним.

Отсюда понятно, какое отношение существует между нравами и моралью. Дело в том, что нравы происходят из религии, а религия содержит в себе этические элементы: последние естественным образом передаются нравам. Если обычаи, даже самые чуждые на первый взгляд морали, содержат в себе некоторые зародыши нравственности, то это религия заложила их туда. Если с самого начала они имеют своим следствием обуздание эгоизма, склонение человека к жертве и бескорыстию, то не потому, что эти грубые умы понимали преимущества и красоты альтруизма. Но все происходит механически, и нравы производят нравственные последствия, даже если последние не были ни желаемы, ни предусмотрены. Религиозные чувства привязывают человека к чему-то иному, нежели он сам, и ставят его в зависимость от тех высших сил, которые символизируют идеал. Этот неосознанный альтруизм воплощается в практиках и сохраняется в них даже тогда, когда религиозная идея из них ушла и практики стали нравами. Он изменяется, без сомнения, вместе с ними, приспосабливается и сам к новым целям, которые определяют их выживание. Но не следует думать, что он появляется тогда. Вот как происходит то, что право и мораль долгое время смешивались с нравами, подобно тому как в еще более отдаленную эпоху нравы смешивались с религией. Действительно, у диких племен нет писаного и конституированного права; кроме того, там не знают тех нюансов, с помощью которых мы отличаем предписания права от предписаний морали. И те и другие безразлично помещаются под санкцию нравов; но последние располагают тогда огромной силой принуждения. Их авторитет не имеет в себе ничего туманного, как сегодня; он вполне отчетлив, потому что он единственный, и всякое отступление от обычаев карается столь же суровыми наказаниями. Затем постепенно это однородное состояние дифференцируется. Право отделяется от нравов, забирая себе тот аппарат наказаний, который до тех пор составлял силу обычаев в целом. Последние отныне располагают лишь внутренними средствами принуждения, такими как общественное уважение или порицание со всеми степенями, которые эти чувства предполагают.

Тем не менее нравы и мораль не совпадают; ибо существуют нравы, которые нравственно плохи. Нравственность (die Sittlichkeit) содержится в потенции в обычаях (die Sitte), но она не всегда находится там в действии; она смешана в них с элементами, не имеющими ничего этического. Под словом «нравственность» автор понимает просто мораль наиболее цивилизованных народов. Каковы общие принципы этой морали, – это установит вторая часть «Этики». На данный момент речь идет лишь о том, чтобы исследовать, как эти идеи и верования, какими мы их знаем и практикуем, не обладая для этого их абстрактной формулой, постепенно вышли из нравов.

Нравственность. Из того, что социальные нравы брали начало в религиозных практиках, не следует, что в конечном счете нравственные чувства выводятся исключительно из религиозных чувств. Наряду с последними с самого начала существовали социальные наклонности, которые имели свой источник в самой природе человека. Всякий человек действительно имеет естественную склонность к своему ближнему, которая проявилась, как только несколько людей стали жить вместе, то есть с самых первых дней человечества. То, что сближало тогда людей друг с другом, заключалось не в общности крови, как иногда утверждали, а сходством языка, привычек и манер. Первые общества не были семьями, но гораздо более неопределенными агрегатами, в которых еще не сформировалось никакой определенной связи родства. Семья родилась лишь позже; она является результатом дифференциации, которая в конце концов произошла внутри племен. Склонность подобного к подобному (die Neigung zu dem Genossen) – вот, следовательно, первоначальная форма социальных наклонностей. Но, какой бы рудиментарной она ни была, это чувство не родилось из эгоизма; оно было с самого начала автономным фактором нравственного прогресса. Только оно было столь слабым, столь неопределенным, что было бы быстро задушено эгоистическими склонностями, если бы ему пришлось одному бороться против них; но оно нашло мощного союзника в религиозных чувствах. Религия, как мы видели, была естественной школой бескорыстия и самоотречения. Уважение к повелениям божества, симпатия к своим ближним – таков был двойной зародыш, из которого вышли все наши альтруистические инстинкты, а с ними и вся мораль.

Однако эгоизм также принимал участие в этой эволюции: его следы обнаруживаются во всей первобытной морали. Альтруизм тогда столь слаб, что он вряд ли может восторжествовать, даже с помощью религии, если только эгоизм не приложит к этому руку. У Гомера можно найти рассказ не об одном бескорыстном поступке; но мотивы их всегда отмечены самым наивным эгоизмом. Если воин подвергает опасности свою жизнь, чтобы защитить другого, то потому, что преданность славна и особенно полезна: ибо это способ заручиться поддержкой, в которой можно испытать нужду. Как же эгоистические мотивы, столь мощные на первый взгляд, постепенно удалились из нравственного поведения, уступив место мотивам действительно бескорыстным? Произошло ли это по мере того, как они становились более просвещенными? И поняли ли люди со временем, что эгоизм сам себе является врагом? Это значило бы приписывать человеческому разуму вообще и особенно грубому разуму этих первобытных народов совершенно необычайную способность предвидения. В действительности эволюция была чисто механической, и ни расчет, ни предвидение в ней не участвовали. Эгоистические мотивы устранились сами собой, потому что они противоречили друг другу; иными словами, произошло своего рода равновесие и спонтанное регулирование этих склонностей (Compensation und Selbstregulation egoïstischer Triebe). Представим себе, что в данном случае простая симпатия не обладает достаточной силой, чтобы возобладать над эгоистической склонностью, и может достичь этого, лишь опираясь на корыстные мотивы. Как только этот результат достигнут, чисто эгоистическое удовольствие, которое испытывают от победы над собой, может стать мотивом особого рода (sui generis), который подкрепляет симпатическую склонность и обеспечит ей отныне победу без необходимости прибегать к корыстным соображениям. Эгоистические факторы, следовательно, нейтрализовали и взаимно уничтожили друг друга, в то время как чистая альтруистическая склонность освобождалась от покрывавшей ее оболочки. Однако не следует думать, что этот альтруизм – лишь замаскированный или трансформированный эгоизм, и было бы ошибкой смешивать этот генезис с генезисом утилитаристов. Альтруизм не вышел из эгоизма, ибо из ничего ничего не может возникнуть. Но он существовал с самого начала, скрытый отчасти и часто нейтрализованный личными склонностями. Последние, отступая, не породили свою противоположность, но лишь перестали мешать ее развитию. Конечно, они не исчезли полностью, и они никогда не исчезнут окончательно. В человеческом сердце есть место более чем для одного чувства.

Поскольку эта первоначальная симпатия относилась исключительно к личностям, она должна была естественным образом меняться вместе с ними. И действительно, история учит нас, что эта первоначальная склонность все более дифференцировалась по мере того, как дифференцировались социальные среды, в которых она проявлялась. Сначала одно и то же чувство связывает всех членов племени (Stammgefühl), и, следовательно, существует лишь одна мораль, общая для всех, – мораль простая и непрочная, как и само общество, которое она выражает. Но когда внутри этой однородной массы начинает зарождаться семья, формируются домашние наклонности, а вместе с ними и семейная мораль. Затем рождаются государства, организуются классы и касты, множатся неравенства, и коллективные чувства, равно как и мораль, диверсифицируются вместе с социальными условиями. Существует мораль для каждого слоя общества: есть мораль рабов и мораль свободных людей, мораль жрецов и мораль воинов и т.д. С другой стороны, поскольку мораль имеет религиозное происхождение, она является национальной, как и религия. У каждого народа есть своя мораль, которая применима только к нему: права и обязанности существуют лишь по отношению к согражданам.

Но это рассеяние нравственных идей не является последним словом прогресса, и уже давно началось движение концентрации, которое происходит на наших глазах. По мере того как общества росли в объеме, связь, соединявшая людей друг с другом, переставала быть личной. То, что заменило эту конкретную симпатию, – это более абстрактная, но не менее мощная привязанность к самому сообществу, членом которого являются, то есть к материальным и идеальным благам, которыми обладают сообща: искусству, литературе, наукам, нравам и т.д. С этого момента члены одного и того же общества любили и помогали друг другу не потому, что знали друг друга и в той мере, в какой знали, но потому, что все они были субстратами коллективного сознания. Это чувство слишком безлично, чтобы мораль могла оставлять индивидуальным различиям то же место, что и прежде; оно слишком общее, чтобы оставаться партикуляристским. По мере того как общие идеи и чувства выделяются из глубин общества, различия стираются. Сливаясь в недрах охватывающего их социального сознания, индивиды и классы видят, вследствие самого их сближения, как постепенно заполняются те пропасти, которые разделяли их прежде. Без сомнения, это слияние не дойдет до уничтожения внешних неравенств, что, впрочем, невозможно и нежелательно. Ибо неравенство является стимулом, который, не будучи нравственным сам по себе, необходим для морали. Тем не менее верно, что все граждане одного народа все более стремятся признавать друг друга равными, поскольку все они являются служителями одного и того же идеала. Отсюда эта растущая унификация одежды, мод, манер и т.д., и эта все более заметная тенденция к нивелированию социальных неравенств. В то же время, поскольку этот общий идеал, будучи безличным, все более независим от времени и пространства, он поднимается все выше над отдельными обществами, чтобы стать единым идеалом человечества. Иными словами, по мере того как исчезают морали классов и каст, исчезают также национальные морали, уступая место общечеловеческой морали.

Что касается цивилизации, то она оказывает на эту тенденцию весьма сложное влияние. Без сомнения, совершенствование средств транспорта и связи немало способствовало ускорению этого движения концентрации; прогресс техники освободил людей от того механического труда, который был для развития духа сокрушительным бременем; общая культура распространилась в классах, куда она до сих пор не проникала, и государство теперь заботится о том, чтобы требовать ее от граждан. Но она все еще распределена крайне неравномерно; быстрота коммуникаций, безгранично расширяя рынки и делая каждое личное состояние зависимым от множества очень сложных причин, требует от каждого из нас усилий предвидения и затрат труда, в которых прежде не было нужды для жизни. Наконец, нынешняя организация промышленности имеет своим следствием все большее отдаление предпринимателей от рабочих и возрождение рабства в новой форме. Дело в том, что цивилизация не является нравственной вещью сама по себе; она содержит в себе элементы всякого рода и несет для морали столько же преимуществ, сколько и недостатков. Разумеется, это не повод для того, чтобы поворачивать человечество назад – предприятие столь же смешное, сколь и абсурдное, – ибо мир неуклонно идет вперед, и невозможно этому помешать. Если цивилизация имеет свои несовершенства и опасности, необходимо просто вступить с ними в борьбу и стремиться от них избавиться.

Этот исторический анализ нравственных идей, занимающий почти половину труда, может быть резюмирован в нескольких следующих положениях.