Моё дальнейшее разочарование в большевистской России

ПРЕДИСЛОВИЕ

Летописи литературы знают немало примеров, когда книги подвергались цензуре, а целые главы исключались или изменялись до неузнаваемости. Но, полагаю, редко случалось, чтобы произведение публиковали с пропуском более чем трети текста — причём рецензенты даже не подозревали об этом. Именно такая сомнительная участь постигла мою работу о России.

История этого болезненного опыта сама по себе могла бы стать отдельной главой, но сейчас достаточно изложить лишь голые факты.

Моя рукопись была отправлена первоначальному покупателю двумя частями в разное время. Позднее издательский дом Doubleday, Page & Co. приобрёл права на мою работу. Однако, когда первые печатные экземпляры попали ко мне, я с ужасом обнаружила два существенных изменения: во‑первых, изначальное название «Мои два года в России» изменили на «Моё разочарование в России». Во‑вторых, в книге полностью отсутствовали последние двенадцать глав — включая моё Послесловие, которое, по крайней мере для меня, является самой важной частью.

Затем последовал обмен телеграммами и письмами, благодаря которому постепенно выяснилось: издательство Doubleday, Page & Co. приобрело мою рукопись у литературного агентства, добросовестно полагая, что она полная. По стечению обстоятельств вторая часть работы либо не дошла до первоначального покупателя, либо затерялась в его офисе. Как бы то ни было, книга вышла в свет, и никто не заподозрил её неполноту.

Настоящий том содержит главы, отсутствовавшие в первом издании. Я глубоко признательна друзьям, которые помогли выпустить этот дополнительный тираж — ради справедливости по отношению ко мне и моим читателям.

Приключения моей рукописи имеют и юмористическую сторону: они проливают своеобразный свет на работу критиков. Из почти сотни американских рецензентов моей книги только двое заподозрили её неполноту. И, что примечательно, один из них — не «профессиональный» критик, а библиотекарь. Это немало говорит о профессиональной проницательности и добросовестности критиков в целом.

Обращать внимание на «критику» тех, кто либо не читал книгу, либо не сумел понять, что она не окончена, было бы пустой тратой времени. Из всех так называемых «рецензий» лишь две заслуживают внимания — написанные серьёзными и компетентными людьми: рецензии Генри Олсберга и Г. Л. Менкена.

Мистер Олсберг полагает, что нынешнее название моей книги лучше соответствует её содержанию, чем то, что выбрала я. По его утверждению, моё разочарование касается не только большевиков, но и самой Революции.

В подтверждение своей позиции он цитирует замечание Бухарина: «Революция не может быть совершена без террора, дезорганизации и даже бессмысленных разрушений — точно так же, как омлет нельзя приготовить, не разбив яиц».

Но мистеру Олсбергу, видимо, не пришло в голову следующее: хотя разбивание яиц и необходимо, никакого омлета не получится, если выбросить желток. Именно это и сделала Коммунистическая партия с Русской революцией. Вместо желтка она подменила суть большевизмом, а точнее — ленинизмом. Результат этой подмены показан в моей книге: он постепенно осознаётся всем миром как полный провал.

Мистер Олсберг также полагает, что именно «суровая необходимость, насущная потребность сохранить не Революцию, а остатки цивилизации, заставила большевиков прибегнуть ко всем доступным средствам: к Террору, ВЧК, подавлению свободы слова и печати, цензуре, воинской повинности, трудовой повинности, реквизиции крестьянских урожаев — и даже к взяточничеству и коррупции».

Мистер Олсберг, очевидно, согласен со мной в том, что коммунисты применяли все эти методы и что, как он сам утверждает, «„средства“ в значительной мере определяют „цель“» — вывод, доказательства и иллюстрация которого содержатся в моей книге.

Однако единственная ошибка в этой точке зрения — причём самая существенная — заключается в предположении, что большевики были вынуждены прибегнуть к упомянутым методам ради «сохранения остатков цивилизации». Подобный взгляд основан на полном непонимании философии и практики большевизма.

Ничто не может быть дальше от целей и намерений ленинизма, чем «сохранение остатков цивилизации». Если бы мистер Олсберг вместо этого сказал «сохранение коммунистической диктатуры, политического абсолютизма партии», он был бы ближе к истине — и у нас не возникло бы разногласий по этому вопросу.

Не следует упускать из виду, что большевики продолжают применять те же методы и сегодня — точно так же, как в те периоды, которые мистер Олсберг называет «моментами суровой необходимости»: в 1919, 1920 и 1921 годах.

Мы находимся в 1924 году. Военные фронты давно ликвидированы, внутренняя контрреволюция подавлена, старая буржуазия уничтожена — «моменты суровой необходимости» остались в прошлом. Более того, Россия получает политическое признание со стороны правительств Европы и Азии, а большевики приглашают международный капитал прийти в их страну. Природные богатства, как уверяет Чичерин мировых капиталистов, «ждут, чтобы их эксплуатировали».

«Моменты суровой необходимости» прошли, но Террор, ВЧК, подавление свободы слова и печати, а также все прочие коммунистические методы, перечисленные мистером Олсбергом, по‑прежнему остаются в силе. Более того, после смерти Ленина их применяют ещё более жестоко и варварски. Так для чего это делается? Чтобы «сохранить остатки цивилизации», как утверждает мистер Олсберг? Или чтобы укрепить ослабевающую партийную диктатуру?

Мистер Олсберг обвиняет меня в том, что я считаю: если бы русские совершили Революцию à la Бакунин, а не à la Маркс, результат был бы иным и более удовлетворительным. Признаю себя виновной в этом обвинении. По правде говоря, я не просто так считаю — я в этом уверена.

Русская революция — точнее, большевистские методы — наглядно продемонстрировала, как не следует совершать революцию. Русский эксперимент доказал гибельность ситуации, когда политическая партия узурпирует функции революционного народа, когда всемогущее Государство стремится навязать свою волю стране и когда диктатура пытается «организовать» новую жизнь.

Но мне нет необходимости здесь повторять размышления, подытоженные в моей заключительной главе. К сожалению, они не вошли в первое издание моей работы. В противном случае мистер Олсберг, возможно, написал бы иначе.

Мистер Менкен в своей рецензии считает меня «пристрастным свидетелем» — ведь я, анархистка, выступаю против правительства любой формы. Однако вся первая часть моей книги полностью опровергает предположение о моей пристрастности.

Ещё находясь в Америке, я защищала большевиков, а затем, в течение долгих месяцев в России, искала любую возможность сотрудничать с ними и помогать в великом деле революционного созидания. Хотя я — анархистка и противница государственности, я приехала в Россию вовсе не в ожидании, что увижу свой идеал воплощённым. Я видела в большевиках символ Революции и стремилась работать с ними, несмотря на наши разногласия.

Однако если отсутствие отстранённости от жизненных реалий означает, что человек не может судить о вещах беспристрастно, то мистер Менкен прав.

Невозможно было прожить два года под коммунистическим террором, при режиме, который влёк за собой порабощение всего народа, уничтожение самых фундаментальных человеческих и революционных ценностей, коррупцию и бесхозяйственность, — и при этом оставаться отстранённой или «беспристрастной» в понимании мистера Менкена. Сомневаюсь, что сам мистер Менкен, хоть он и не анархист, поступил бы иначе. Разве он мог бы, будучи человеком?

В заключение скажу, что нынешняя публикация глав, отсутствовавших в первом издании, выходит в очень значимый период жизни России. Когда был введён НЭП — новая экономическая политика Ленина, — возникла надежда на лучшие дни, на постепенную отмену политики террора и преследований. Казалось, коммунистическая диктатура готова ослабить хватку, которой она сжимала мысли и жизнь народа. Но надежда оказалась недолгой.

После смерти Ленина большевики вернулись к террору худших дней своего режима. Деспотизм, опасаясь за свою власть, ищет безопасности в кровопролитии. Сегодня моя книга актуальна как никогда — даже больше, чем в 1922 году.

Когда первая серия моих статей о России появилась в 1922 году, а затем была опубликована моя книга, меня ожесточённо атаковали и поносили американские радикалы почти из всех лагерей. Но я была уверена, что придёт время, когда маска будет сорвана с ложного лица большевизма и великое заблуждение разоблачено. Это время наступило даже раньше, чем я ожидала.

В большинстве цивилизованных стран — во Франции, Англии, Германии, в скандинавских и латинских странах, даже в Америке — туман слепой веры постепенно рассеивается. Реакционная природа большевистского режима осознаётся массами, его террор и преследования инакомыслящих осуждаются. Пытки политических жертв диктатуры в российских тюрьмах, в концентрационных лагерях замёрзшего Севера и в сибирской ссылке пробуждают совесть наиболее прогрессивных людей по всему миру. Почти в каждой стране созданы общества защиты и помощи политзаключённым в России — с целью добиться их освобождения и установления свободы мнений и самовыражения в стране.

Если моя работа поможет пролить свет на реальное положение дел в России и пробудить мир к истинной природе большевизма и гибельности любой диктатуры — будь то фашистская или коммунистическая, — я со спокойствием перенесу непонимание и искажение фактов как со стороны врагов, так и со стороны друзей. И я не пожалею о муках и борьбе духа, которые породили эту работу. Теперь, после многих превратностей, она наконец полностью издана.

Эмма Голдман

Берлин, июнь 1924 г.

ГЛАВА I. Одесса

На многочисленных станциях между Киевом и Одессой нам часто приходилось ждать по несколько дней, прежде чем удавалось сделать пересадку на поезда, идущие на юг. Свободное время мы проводили, посещая небольшие города и деревни, и завели много знакомств. Особый интерес для нас представляли рынки.

В Киевской губернии подавляющая часть населения — евреи. Они пережили множество погромов и теперь жили в постоянном страхе перед их повторением. Но воля к жизни неистребима, особенно у евреев: иначе столетия преследований и резни давно бы уничтожили этот народ. Их удивительная стойкость проявлялась повсюду — евреи продолжали торговать, словно ничего не случилось.

Весть о том, что в городе появились американцы, быстро собирала вокруг нас толпы людей, жаждущих услышать о Новом Свете. Для них он всё ещё был «новым» миром, о котором они знали не больше, чем пятьдесят лет назад. Но не только Америка — сама Россия была для них закрытой книгой. Они знали, что это страна погромов, что произошло нечто непостижимое под названием «революция» и что большевики не дают им заниматься своим ремеслом. Даже молодёжь в более отдалённых деревнях была ненамного лучше информирована.

Разница между голодающим населением и теми, кто имел доступ к продовольствию, была очень заметна. Между Киевом и Одессой продукты были чрезвычайно дёшевы по сравнению с северной Россией. Масло, например, стоило 250 рублей за фунт — против 3 000 в Петрограде; сахар — 350 рублей, тогда как в Москве — 5 000. Белая мука, которую в столицах было почти невозможно достать, здесь продавалась по 80 рублей за фунт.

И всё же на всём протяжении пути на станциях нас осаждали голодные люди, умолявшие дать им еду. В стране было достаточно припасов, но, очевидно, у обычного человека не было средств для их покупки. Особенно ужасным было зрелище истощённых, оборванных детей, выпрашивающих корочку хлеба у окон вагонов.

Когда мы находились в окрестностях Жмеринки, мы получили ужасающую весть об отступлении Двенадцатой армии и быстром наступлении польских войск. Это было настоящее бегство, в ходе которого большевики потеряли огромные запасы продовольствия и медицинского имущества — в них Россия остро нуждалась. Польские операции и атаки Врангеля из Крыма угрожали прервать наше путешествие.

Первоначально мы намеревались посетить Кавказ, но новые обстоятельства сделали поездку дальше Одессы невозможной. Однако мы ещё надеялись продолжить путь — при условии, что сможем добиться продления срока действия нашего вагонного разрешения, которое истекало 1 октября.

Мы прибыли в Одессу сразу после того, как пожар полностью уничтожил главную телеграфную и электрическую станции, погрузив город в полную темноту. Поскольку на ремонт требовалось значительное время, ситуация усиливала нервозность в городе: темнота благоприятствовала контрреволюционным заговорам. Ходили слухи, что Киев взят поляками и что Врангель приближается.

У нас было заведено наносить первый официальный визит в Исполком, чтобы ознакомиться с ситуацией и общей схемой работы местных учреждений. В Одессе вместо Исполкома существовал Ревком — это указывало на то, что дела города ещё не были достаточно организованы для создания Совета и его Исполнительного комитета.

Председателем Ревкома оказался молодой человек не старше тридцати лет, с жёстким лицом. Тщательно изучив наши документы и узнав о целях нашей миссии, он заявил, что ничем не может нам помочь: ситуация в Одессе была тревожной, а он занят множеством неотложных дел, так что Экспедиции придётся рассчитывать на себя.

Однако он разрешил нам посещать советские учреждения и собирать всё, что мы сможем добыть. Он не считал работу Петроградского музея чем‑то важным. Это был простой рабочий, назначенный на высокую государственную должность, — не слишком умный и, по‑видимому, враждебно настроенный ко всему «интеллектуальному».

Перспективы выглядели не слишком обнадёживающе, но, разумеется, мы не могли покинуть Одессу, не приложив серьёзных усилий к сбору богатого исторического материала, который, как мы знали, находился в городе.

Возвращаясь из Ревкома, мы случайно встретили группу молодых людей, которые узнали нас — они раньше жили в Америке. Они заверили нас, что от председателя не стоит ждать помощи: он был известен как узкий фанатик, озлобленный против интеллигенции. Несколько человек из этой группы вызвались познакомить нас с другими чиновниками, которые смогут и захотят помочь нам в наших усилиях.

Мы узнали, что председатель Коммунального хозяйства в Одессе — анархист, и что глава Союза металлистов — тоже анархист. Эта информация вселяла надежду, что нам всё же удастся чего‑то добиться в Одессе.

Мы не теряли времени даром и сразу навестили обоих, но результат оказался неутешительным. Оба были готовы сделать всё от них зависящее, но предупредили, что не стоит ожидать результатов, потому что Одесса, как они выразились, — «Город Саботажа».

К сожалению, следует признать, что наш опыт подтвердил эту характеристику. Я видела немало проявлений саботажа в различных советских учреждениях во всех городах, которые посещала. Повсюду многочисленные служащие намеренно тратили время впустую, в то время как тысячи просителей проводили дни и недели в коридорах и кабинетах, не получая ни малейшего внимания.

Большая часть населения России ничего не делала, кроме как стояла в очередях, ожидая, пока бюрократы — большие и малые — допустят их в свои «святилища». Но как бы ни были плохи условия в других городах, нигде я не встречала такого систематического саботажа, как в Одессе. От высшего до низшего советского работника — каждый был занят чем угодно, только не порученным ему делом.

Присутственные часы должны были начинаться в десять, но, как правило, ни одного чиновника нельзя было найти ни в одном из отделов раньше полудня или даже позже. В три часа дня учреждения закрывались, и поэтому выполнялось очень мало работы.

Мы пробыли в Одессе две недели, но, что касается материалов, собранных через официальные каналы, мы практически ничего не получили. Всё, чего нам удалось добиться, было благодаря помощи частных лиц и членов запрещённых политических партий.

От них мы получили ценные материалы о преследовании меньшевиков и тех рабочих организациях, где влияние последних было наиболее сильным. Руководство нескольких профсоюзов к моменту нашего прибытия в Одессу было полностью отстранено, и коммунисты начали их полную реорганизацию — с целью устранения всех оппозиционных элементов.

Среди интересных людей, которых мы встретили в Одессе, были сионисты, в том числе некоторые известные литераторы и профессионалы. Мы познакомились с ними в доме доктора Н—.

Сам доктор был владельцем санатория, расположенного в живописном месте с видом на Чёрное море; санаторий считался лучшим на юге страны. Учреждение было национализировано большевиками, но доктор Н—— был оставлен на должности заведующего и даже получил разрешение принимать частных пациентов. В обмен на эту привилегию он должен был обеспечивать питание и медицинскую помощь советским пациентам за одну треть установленной цены.

Далеко за полночь мы обсуждали ситуацию в России с гостями в доме доктора. Большинство из них были враждебно настроены к большевистскому режиму.

«Ленин выпустил лозунг „Грабь награбленное“, и, по крайней мере здесь, на Украине, его последователи выполнили приказ буквально», — сказал доктор.

Общим мнением собравшихся было, что последовавшие за этим хаос и разруха стали следствием такой политики. Она ограбила старую буржуазию, но не принесла пользы рабочим. Доктор привёл в пример свой санаторий. Когда большевики взяли его под контроль, они заявили, что пролетариат будет владеть и пользоваться этим местом, но с тех пор ни один рабочий не был принят в качестве пациента — даже пролетарий‑коммунист.

Люди, которых Совет направлял в санаторий, были членами новой бюрократии — как правило, высокопоставленными чиновниками. Например, председатель ЧК, страдавший нервным срывом, несколько раз находился в этом учреждении.

«Он работает по шестнадцать часов в день, отправляя людей на смерть, — заметил доктор. — Вы легко можете себе представить, каково ухаживать за таким человеком».

Один из присутствовавших бундовских писателей утверждал, что большевики пытаются подражать Французской революции. Коррупция процветала — она затмевала худшие преступления якобинцев.

Не проходило и дня, чтобы людей не арестовывали за торговлю царскими или керенскими деньгами; и тем не менее это была открытая тайна: сам председатель ЧК спекулировал валютой. Порочность ЧК была общеизвестна. Людей расстреливали за незначительные проступки, в то время как те, кто мог позволить себе дать взятку, освобождались даже после вынесения смертного приговора.

Неоднократно случалось, что богатым родственникам арестованного ЧК сообщала о его казни. Несколько недель спустя, когда они несколько оправлялись от шока и горя, им сообщали, что сообщение о смерти было ошибочным: человек жив и может быть освобождён — при условии уплаты штрафа, обычно очень крупного.

Разумеется, родственники прилагали все усилия, чтобы собрать деньги. Затем их внезапно арестовывали за попытку дачи взятки, деньги конфисковывали, а заключённого расстреливали.

Один из гостей доктора, живший на «улице ЧК», рассказывал об изощрённых методах террора, которые применялись для устрашения населения. Почти ежедневно он наблюдал одни и те же сцены: ранним утром проносились верховые чекисты, стреляя в воздух, — это служило предупреждением, что все окна должны быть закрыты.

Затем появлялись грузовики, нагруженные обречёнными. Люди лежали рядами, лицом вниз, со связанными руками, а солдаты с винтовками стояли над ними. Их везли на казнь за город. Несколько часов спустя грузовики возвращались пустыми — если не считать нескольких солдат. Кровь капала с кузовов, оставляя багровую полосу на мостовой на всём пути до штаб‑квартиры ЧК.

Сионисты утверждали, что Москва не могла не знать об этих вещах. Страх перед центральной властью был слишком велик, чтобы местная ЧК могла предпринимать что‑либо без одобрения Москвы.

Но неудивительно, что большевикам приходилось прибегать к таким методам. Маленькая политическая партия, пытающаяся контролировать население в 150 миллионов человек, которое люто ненавидело коммунистов, не могла надеяться удержаться у власти без такого института, как ЧК. Последний был характерен для основных принципов большевистской концепции: страна должна быть принуждена к «спасению» Коммунистической партией.

Предлог о том, что большевики защищают Революцию, был пустым издевательством. На деле они полностью её уничтожили.

Стало уже так поздно, что члены нашей экспедиции не могли вернуться в вагон: они опасались, что из‑за тёмной ночи его будет трудно найти. Поэтому мы остались в доме нашего хозяина, чтобы на следующий день встретиться с группой людей общенациональной известности, включая Бялека — величайшего из ныне живущих еврейских поэтов, известного евреям во всём мире.

Там же присутствовал литературовед, который специально изучал вопрос погромов. Он объехал семьдесят два города, собрав богатейший материал по этой теме. По его мнению, вопреки общепринятому представлению, волна погромов в период Гражданской войны (между 1918 и 1921 годами) при различных украинских правительствах была даже страшнее самых ужасных еврейских массовых убийств времён царизма.

При большевистском режиме погромов не происходило, но исследователь полагал, что созданная ими атмосфера усиливала антиеврейские настроения и когда‑нибудь это выльется в массовую резню евреев. Он не думал, что большевики особенно озабочены защитой его народа.

В некоторых местностях Юга евреи, постоянно подвергавшиеся нападениям и грабежам со стороны банд грабителей, а иногда и отдельных красноармейцев, обращались к Советскому правительству за разрешением организоваться для самозащиты и просили выдать им оружие. Но во всех таких случаях правительство отказывало.

Общим настроением сионистов было то, что сохранение большевиков у власти означает уничтожение евреев. Русские евреи, как правило, не были рабочими. Испокон веков они занимались торговлей, но коммунисты уничтожили эту сферу деятельности, и прежде чем еврея можно будет превратить в рабочего, он, как народ, деградирует и вымрет.

Специфическая еврейская культура — самая бесценная ценность для сионистов — не находила одобрения у большевиков. Этот аспект ситуации, казалось, затрагивал их даже сильнее, чем погромы.

Эти евреи‑интеллектуалы не принадлежали к пролетарскому классу. Они были буржуазией, лишённой всякого революционного духа. Их критика большевиков не вызывала у меня сочувствия, поскольку это была критика справа.

Если бы я всё ещё верила в коммунистов как в истинных защитников Революции, я могла бы выступить в их защиту против жалоб сионистов. Но я и сама уже потеряла веру в революционную честность большевиков.

ГЛАВА II. Возвращение в Москву

В стране, где свобода слова и печати подавлены настолько полно, как в России, неудивительно, что человеческий ум питается фантазиями и сплетает из них самые невероятные истории.

Уже в первые месяцы моего пребывания в Петрограде меня изумляли дикие слухи, циркулировавшие по городу, — в них верили даже разумные люди. Советская пресса была недоступна широкому населению, и других источников новостей не существовало.

Каждое утро на углах улиц расклеивали большевистские бюллетени и газеты, но в лютый холод мало кто желал останавливаться, чтобы их прочесть. К тому же коммунистической прессе мало доверяли. Поэтому Петроград был полностью отрезан не только от западного мира, но даже от остальной России.

Один старый революционер как‑то сказал мне: «Мы не только не знаем, что происходит в мире или в Москве, — мы даже не представляем, что творится на соседней улице».

Однако человеческий ум не может быть закупорен всё время. Ему нужен выход, и он, как правило, его находит. Ходили слухи о попытках налёта на Петроград, рассказы о том, что Зиновьева окунули в „советский суп“ какие‑то фабричные рабочие, и что Москва захвачена белыми».

Об Одессе рассказывали, что у побережья замечены вражеские корабли, и много говорили о предстоящем нападении. Однако, когда мы прибыли, то застали город спокойным, ведущим свою обычную жизнь. За исключением больших рынков, Одесса произвела на меня впечатление полного воплощения советской власти.