Развод с предателем. Ты обманул меня в годовщину свадьбы!

Глава 1

Водитель остановил такси возле ограждения. До «Эстетики» оставалось идти по грязи: на Тверской опять перекопали подъезд. Я проверила телефон, хотя заряжать его было негде. Один процент. Пока разглядывала батарейку, на стекло набежала вода; за ней уже не различить вывеску клиники.

— Не могу дальше, барышня, — буркнул водитель, не оборачиваясь. — Там пробка до горизонта и ограждения.

Я выбралась с кейсом на тротуар и сразу промочила туфли. Тяжелую ручку пришлось перехватить повыше. Внутри были образцы новых филлеров с конференции в Монако — три дня без сна, пять презентаций, коллеги, которых я до сих пор привыкла только читать. На последней презентации мне аплодировали стоя. Хотелось выложить образцы перед Виктором, увидеть, как он покрутит упаковку и поднимет на меня глаза: теперь наше название знают и там. Я даже не позвонила из аэропорта. Пусть удивится.

Гравий попадал между каблуком и подошвой; я несколько раз встряхнула ногой, не сбавляя шага. Вот дотащу образцы — и можно перестать быть докладчиком, который обязательно ответит еще на один вопрос. Я перехватила кейс другой рукой, чтобы не натереть ладонь, и представила, как он заберет его у двери. Скажет: «Ну, моя умница». Потом, конечно, расскажет кому-нибудь, как удачно послал жену на конференцию. Я уже знала эту его манеру, но сейчас согласилась бы и на неё. Хотелось домой, к сухим тапочкам и его довольному лицу.

Свет в окне кабинета директора горел слишком ярко для половины двенадцатого ночи. Оттуда доносился женский смех. Я остановилась возле лужи, приподняв кейс, чтобы не задеть воду. В это время пациенты уже разошлись. Кто остался у него в кабинете? Обошла лужу и пошла быстрее, перестав беречь туфли.

В холле никого. Я обрадовалась, что не придется здороваться, пока с меня течет вода, и придержала кейс возле бедра. Из-за стойки потянуло сладким запахом — духи, наверное; обычно здесь пахло дезинфектором. За ресепшеном сидела девушка. Молодая, с идеальной укладкой и круглым животом. Увидев меня, она демонстративно выпрямилась, положив ладонь на живот.

— Посторонних не пускаем, — бросила она, даже не подняв глаз от телефона.

Я решила, что это новенькая. В первый день девочки на стойке часто держались строже охраны; потом я приносила им кофе, и всё налаживалось. Только эта даже не посмотрела на мокрый кейс.

— Посмотри внимательнее, дорогая.

Я достала из сумочки золотистый бейдж владельца клиники и связку ключей, которые носила годами. Тяжелые, с фирменным тиснением «Эстетика». Девушка наконец подняла глаза: сначала на эмблему, потом на мокрые туфли. Я подержала бейдж ближе к её лицу — вдруг буквы мелкие. Девушка отодвинулась, как от вещи, которую ей пытаются всучить.

— Вы кто? Бывший персонал? Вам сюда нельзя. У нас новая система доступа.

— Новая система? — переспросила я, чувствуя, как по спине ползет холодок. — Я Марина Волкова. Владелец этой клиники. Позови Виктора.

Она ничего не ответила, только нажала кнопку под столом. Через минуту из лифта вышли двое охранников. Крупные, в черных пиджаках.

— Проводим вас, гражданка.

— Руки прочь! — заорала я, отшатываясь. Кейс ударился о турникет; образцы внутри глухо стукнули о стенку. Я повернулась боком, собираясь протиснуться между охранниками, но меня схватили за локоть. Ручка кейса потянула кисть вниз; я вцепилась в нее крепче, чтобы не уронить образцы. Я дернулась, пытаясь приложить бейдж к считывателю двери, ведущей в административную зону. Лампочка вспыхнула красным. Отказ.

Меня повели обратно в холл. Я дернула локоть, но пальцы охранника только сжались. Пришлось идти туда, куда он вел. Туфля скрипнула на чистом полу, оставив грязный след — мой собственный пол, а я вдруг захотела стереть этот след, чтобы никого не раздражать. Из административного коридора выглядывали сотрудники. Те, кто еще вчера называл меня шефом, теперь отвели глаза. Один сотрудник смотрел на меня, пока я не попыталась встретиться с ним глазами. Тут же спрятался за дверью.

И тут дверь кабинета открылась.

Виктор вышел, поправляя пиджак. Я еще успела подумать, что он задержался ради меня: встретить, забрать кейс. Потом увидела, как он смотрит на девушку за стойкой. Девушка с ресепшена прошла мимо охранников и взяла его под руку. Ольга. Так он назвал её позже. Она коснулась его рукава возле манжеты. Спокойно, привычно. Я уставилась на её пальцы: совсем недавно так же снимала нитку с этого пиджака и не сомневалась, что имею право.

— Ты чего орешь, Марина? — он сказал это негромко, чтобы слышали охранники. Даже «Марина» у него получилось с той интонацией, какой делают замечание при посторонних.

С плеча его ладонь съехала ей на талию. Ольга чуть повернулась к нему, подставляя бок, и он притянул её ближе. Я ждала, что он сейчас уберет руку. Увидел меня ведь. Не мог не увидеть. Кейс тянул кисть вниз, но разжать пальцы я не сумела.

— Что происходит? — мой голос сорвался на шепот.

— Домой иди, — сказал Виктор. — Тут бизнес-вопросы. Тебе не место.

— Бизнес-вопросы? — Я засмеялась. Нервно, истерично. — Я построила этот бизнес, Виктор! Каждый кирпич, каждый контракт! А ты... ты стоишь здесь со своей секретаршей!

— Секретаршей? — Он хмыкнул, поправляя манжету рубашки. — Она моя ассистентка. И будущая мать моего наследника. А ты... ты помеха. Приехала с триумфом? Ждала оваций за свои игрушки с иглами?

Он повернулся и скрылся в кабинете. Ольга послала мне воздушный поцелуй и толкнула дверь. Та не закрылась до конца: в щели осталась полоска света.

Я ломанулась внутрь, толкнув охранников. Они не стали меня останавливать силой — им было приказано просто ждать. Внутри пахло кофе и дорогим табаком. Виктор сидел за моим столом, в моем кресле. Здесь всё было куплено моими руками — вплоть до кожаной подставки, на которую он бросил телефон.

— Уходи, пока я не вызвал полицию за вторжение, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг.

— Ты не имеешь права! — Я схватила со стола стопку документов. — Это моя подпись! Ты подделал её!

— Подпись настоящая, — спокойно ответил он. — Договор дарения доли. Подписан месяц назад. В день нашей годовщины. Ты сама поставила роспись, Марина. Помнишь? Мы пили шампанское, ты была счастлива. А потом уснула.

На нижнем росчерке подписи было то же неловкое утолщение, какое оставляла ручка в день годовщины. Я помнила, как трясла её над листом. Он подал другую, поцеловал меня в волосы: «Просто формальность для бухгалтерии». Потом шампанское, музыка, свеча. Я все смотрела на свою подпись, и от этого узнавания хотелось вывернуть бумагу наизнанку. Не её он подделал. Тот вечер.

— Ты украл всё, — прошептала я.

— Я защитил активы от некомпетентного управления, — поправил он. — Клиника растет, Марина. Благодаря мне. А ты теперь никто. Ни хирург, ни жена. Просто бывшая сотрудница, которая нарушает режим безопасности.

Он встал и обошел стол. Был выше меня на голову. Мне пришлось задрать подбородок. Он стал между мной и дверью, и я невольно отступила к краю стола — туда, где секунду назад сама размахивала документами.

— Если ты устроишь скандал, если пойдешь к журналистам или юристам, у тебя будут проблемы. Серьезные. Знаешь, почему? Потому что я знаю о твоем сыне. О том, где он учится и кто его опекуны. Хочешь, чтобы мальчик остался без матери? Без стабильности?

Я перестала слышать сотрудников за дверью. Артём. Виктор знал про моего сына от первого брака, знал школу, людей рядом с ним — всё, что я так старательно держала подальше от клиники и чужих вопросов. Он ведь сам уверял меня, что мальчика сюда впутывать нельзя. Сейчас мне захотелось прикрыть листами лицо: стоял и ждал, когда я испугаюсь достаточно сильно.

— Ты мерзавец, — выдавила я.

— Я реалист, — улыбнулся он. — Иди домой, Марина. Там ждет машина. И не вздумай возвращаться. Ключи я сменил час назад.

Я развернулась и побежала. В коридоре ждал юрист с собраний акционеров. Серый костюм я узнала раньше лица. Он открыл папку, увидев меня, и придержал пальцем нужный лист: даже искать не пришлось.

— Гражданка Волкова, — протянул он папку. — Виктор Аркадьевич поручил передать вам предложение о полюбовном расторжении брака. Алименты символические. Имущество остается в клинике. Подпишите здесь, и никаких проблем не будет. Ни с вами, ни с вашим ребенком.

Я выхватила папку и швырнула ему в грудь. Бумаги рассыпались по полу.

— Пошел на хрен!

Глава 2

По дороге к гаражу я придерживала юбку, чтобы не наступить на подол. В ушах еще звучало «ни с вашим ребенком». Едва не вернулась к юристу — спросить, сколько ему заплатили за эти слова. Машина Виктора, тот самый черный внедорожник, который он подарил мне на свадьбу (и который был записан на его компанию), блокировала выезд. Я стукнула кулаком по капоту своего старого седана, который тоже оказался заблокирован другим авто. Выхода нет.

Телефон ожил. Один процент зарядки. Сообщение от мамы: «Виктор звонил. Сказал, ты сорвалась на нервах, лежишь в частной клинике под капельницей. Не волнуйся, я еду к тебе».

Я прочла сообщение дважды. Мама уже ехала спасать меня — к нему. Что бы я ни сказала теперь, она сначала спросит, не пора ли мне успокоиться. Хотелось набрать её, но красная батарейка мигнула, и я убрала телефон к груди, согревая его под пальто. Один процент. Даже на возмущение его не хватит.

Кейс с образцами я оставила у седана и спряталась в темном углу гаража, за колонной, слушая, как сверху гаснет свет и со скрипом опускаются ворота. Здесь пахло бензином и сыростью. Я села возле колонны, поджав ноги, и провела ладонью по щеке. Потом снова: слезы текли так быстро, что вытирать было бесполезно. Хотелось, чтобы хоть здесь никто не попросил предъявить пропуск. Я прижала колени к груди и спрятала лицо.

Пальцы дрожали, шаря по карманам пальто в поисках платка. Вместо него я нашла смятую визитку. Ту самую, которую я отвергла на конференции в Монако. Артур Валентинович. Инвестор, которого называли «волком в овечьей шкуре». Человек с опасной репутацией, который предлагал мне слияние, а я посчитала его слишком жестким. Слишком темным.

На обороте визитки, написанное неразборчивым почерком ручкой, читалось: «Если станет совсем темно — звони. Я люблю тех, кто умеет видеть в темноте».

Я разгладила визитку о колено. В Монако Артур говорил о слиянии так, будто уже видел мою клинику изнутри. Мне тогда не понравилось, как быстро он перестал улыбаться после отказа. Теперь я смотрела на написанный номер и думала: этот хоть не станет говорить, что всё ради любви. Если ему нужны мои руки и имя, пусть сначала заплатит за то, чтобы Виктор их отпустил.

Я разбудила телефон. Экран вспыхнул тусклым светом, озаряя мое заплаканное лицо. Пальцы набрали номер. После каждого гудка я отводила экран от уха: не погас ли? Номер держала открытым, боясь, что не успею набрать второй раз.

Теперь я звонила Лене. Пальцы сводило от холода и дрожи, но телефон я сжимала так крепко, что пластик впивался в ладонь. Считала гудки. Три. Четыре. Пять.

— Лена? Это я.

Больше ничего не вышло. Мы знакомы двадцать лет, и я не придумала, как начать разговор с того, что мне негде ночевать.

Лена молчала. Я подождала, готовая сказать всё одним выдохом, только бы она спросила, где я. В трубке что-то зашуршало, затем заговорил мужчина — далеко, слов не разобрать. Лена так и не ответила. Щелчок, и экран показал конец вызова. Я еще несколько секунд держала его у уха.

Я набрала снова. Вызов сразу сбросился. Она заблокировала меня?

Я представила, как она сейчас откладывает телефон, чтобы не видеть мое имя. Виктор и с ней поговорил? Наверняка назвал меня мошенницей, объяснил всё терпеливым голосом. Ему шло терпение — особенно перед людьми, которые не знали, сколько раз он за день приносит врачу «просто формальность». Хотелось снова позвонить, заставить Лену выслушать. Палец уже лег на кнопку; я убрала его. Еще один сброс я сейчас не выдержу.

В кармане оставалось двести рублей и мелочь. На такси до центра не хватит, на еду — едва ли. Но мне нужна была крыша. Любая.

На мокром тротуаре я переступала с ноги на ногу: вода в туфлях давно согрелась, зато пальцы всё равно мерзли. Столько денег за эту обувь. Еще утром мне нравилось, как она смотрится с юбкой. Заряд уходил на входящие сообщения — спам, рекламу, угрозы. Пришлось выключить экран. Я заблокировала всё, кроме одного контакта. Славик. Бывший анестезиолог, единственный, кто мог знать правду о наших операциях.

Бар «Третий этаж» пах перегаром, жареным мясом и дешевым табаком. У соседних столов спорили, перекрикивая музыку. На меня не посмотрели даже тогда, когда я задела сумкой чужой стул. Хорошее место для такого вечера. Славик сидел в углу, крутя в пальцах стакан виски. Я ждала, что он хотя бы подвинет ко мне стакан воды. Славик потянул виски к себе, освобождая место на липком столе. Мне пришлось самой сдвинуть салфетницу, чтобы положить сумку.

— Марина? — он даже не встал. Потянулся было к своему стакану, но задержал руку, разглядывая мое лицо. Будто хотел успеть заметить всё до того, как я сяду. — Ты чего здесь? Тебя же... ну, ты знаешь.

— Знаю, — я села напротив, игнорируя липкую поверхность стола. — Виктор платит тебе молчать. Или говорить нужные вещи?

Славик усмехнулся, сделав глоток. Он придержал стакан за край, отставив мизинец. Этот жест меня вдруг взбесил: так аккуратно, словно неловкой здесь была только я.

— Он платит за то, чтобы персонал клиники был спокоен. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. А ты сама виновата, Марин. Не надо было верить менеджеру по продажам, когда можно было верить хирургу. Мы все видели, как ты работаешь. Красиво. Но слишком честно. В этом бизнесе честность — это дыра в кармане.

Он говорил «слишком честно» почти ласково. Подсовывал мне объяснение, которое я должна была принять и перестать мешать ему пить. Я смотрела на пузырек у края стакана. Славик снова поднял виски к губам, и мне захотелось выбить у него из рук эту уютную уверенность, что я пришла просить.

— Ты думаешь, я пришла просить милостыню? — спросила я тихо.

— А зачем еще? У тебя ни дома, ни денег, ни мужа. Хотя муж... — он хмыкнул. — Хорошая замена. Ольга, правда, немного старовата для него, но фигура ничего.

Я схватила его стакан. Холодный виски плеснулся ему в лицо прямо с края. Стекло звякнуло о стол. Славик вскочил, вытирая глаза рукавом, шипя сквозь зубы. Люди вокруг замолчали.

— Запомни этот вкус, Слава, — сказала я, поднимаясь. — Это вкус твоего страха. Потому что когда я вернусь, ты будешь умолять меня хотя бы посмотреть на твои швы.

Я вышла на улицу, не дожидаясь реакции. За спиной двигались стулья; кто-то засмеялся и сразу замолчал. Я не обернулась. В ладони еще оставался холод стакана, а на рукаве — капля виски. Потерла её большим пальцем и только на улице заметила, что улыбаюсь. Улыбка была нехорошая. Пусть Славик запомнит и её.

В гостиницах на окраине прежде всего просили паспорт. Пока я пыталась объяснить, администраторы уже смотрели на часы. Ночь у них была рабочая, моя история — лишняя.

— Без документов не пускаем, — женщина за стойкой даже не подняла головы от телефона. — Правила есть правила.

— У меня их забрали, — ответила я, пытаясь улыбнуться. — Мне нужен только угол. На одну ночь.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд скользнул по моему лицу, затем вниз, к сумке.

— Это вас показывали в новостях? Хирург-убийца? — она отодвинула от себя мою сумку, которую я поставила слишком близко к стойке. — Извините, дорогая. У нас тут проверка завтра. Не хочу проблем.

Она убрала ключ, который уже собиралась снять с крючка. Я проследила за её рукой. Попросить только вымыть ноги? Дать посидеть до утра? Но женщина уже смотрела поверх моего плеча, дожидаясь, когда я освобожу стойку. Это оказалось хуже, чем ее «хирург-убийца».

Я развернулась и пошла прочь. Голова кружилась от голода и унижения. Таксист на парковке курил, прислонившись к машине. Его глаза блеснули, когда он увидел мою растерянность.

— Плохой вечер? — спросил он, затушив сигарету о подошву.

— Хуже, — ответила я. — Мне нужно место, где не будут спрашивать документы. Где нет камер.

Он осмотрел меня с ног до головы, оценивая.

— Есть одна конторка на Пролетарской. Там заселяют за наличку, если очень попросишь. Но там дерьмово. Комната пять метров, душ общий.

— Сколько?

— Если расскажешь, что там, в «Эстетике», реально творится — бесплатно. Мне жена хочет туда попасть, а ей отказывают. Говорят, списки закрыты.

Он ждал ответа, поглядывая на мою сумку. Я могла напугать его красивой страшилкой и получить комнату. Или предупредить про то, что видела сама. На секунду стало противно: еще утром я бы позвала его жену на консультацию, чтобы она перестала бояться.

— Не ведите туда жену, — прошептала я. — Сейчас там директор решает, что делать с лицом пациента. Не врач. Я не поручусь ни за одну процедуру.

Таксист кивнул, открыл заднюю дверцу.

— Садись. Я знаю хозяина. Может, пустит.

Глава 3

Комната оказалась крохотной клеткой с запахом сырости и старой краски. Кровать скрипела, как умирающий зверь. Я упала на нее, не снимая пальто. На тумбочке лежал зарядный провод — воткнула его в телефон и только тогда позволила себе закрыть глаза. Тишина давила на уши.

И тут завибрировал телефон. Номер сына.

Я выпрямилась на кровати, прижав телефон к уху. Только бы не услышать его плач.

— Алло? Тёма?

Голос мальчика был тихим, испуганным.

— Мама? Почему ты не берешь трубку? Папа Витя сказал, что ты уехала в командировку. Надолго. Он говорит, что ты плохая мама, потому что бросила нас.

Я прикусила губу. Сыну нельзя слышать, как я плачу: иначе решит, что всё еще хуже, чем ему сказали.

— Тёма, слушай меня внимательно. Я не бросила тебя. Витя врёт. Я не уехала, я в Москве. Он отобрал клинику и не пускает домой, но это не значит, что я отказалась от тебя. Слышишь? Я не оставлю тебя с ним.

— А где мы будем жить? — спросил сын. — Тут много еды, но Витя кричит на тетю Олю. И она плачет. Мне страшно.

— Потерпи, сынок. Совсем чуть-чуть. Я найду способ вернуть тебя. Просто будь осторожен. Никому не открывай дверь, кроме няни.

— Ладно, мам. Целую.

— И я тебя целую.

Я сбросила вызов и выдохнула. В дверь застучали, не дав мне даже убрать телефон.

Стучали по три раза, с паузами, будто заранее решили, сколько времени дать мне на ответ.

Я застыла. Я посмотрела на визитку Артура, лежавшую рядом с телефоном. Неужели всё-таки он? Потом услышала, как один из пришедших проверяет ручку. Так гостей не приглашали даже здесь. Виктор называл этих людей «мягким давлением»; за тонкой дверью мягкость кончалась.

Стук повторился, громче.

— Открывай, Марина! — прорычал низкий голос за тонкой фанерой двери. — Подпиши бумагу об отказе от претензий, и мы уйдем. Иначе мы зайдем сами.

Я встала, держась за спинку кровати, и подошла к окну. Снаружи была пожарная лестница. Разглядела рыжую ржавчину на ступенях, попробовала представить, как полезу по ним в этих туфлях. Если придется — полезу. До ручки двери так и не дотронулась.

Я не стала открывать. Я села у окна и замерла в темноте, слушая их дыхание за дверью, скрежет ключей в замке (они пытались подобрать), и упиралась ступнями в пол, чтобы не подняться и не открыть им. Тому, кто кричал, надоест раньше, чем мне. Я повторяла это про себя, пока в горле не пересохло. Руки всё еще тряслись; я спрятала их между коленями. Пусть. Подписи этими руками они не получат.

Когда посветлело, стали видны полосы грязи на стекле. Стук прекратился около пяти утра. Они оставили записку, затолканную в щель под дверью. Поднимать записку не стала. Пусть лежит там, где её запихнули. С меня хватило документов за эту ночь.

Вышла на улицу. Воздух был морозным, кусачим. Я шла пешком, экономя последние деньги на автобус. Ноги болели, желудок сводило от голода. И вдруг я увидела витрину.

«Эстетика». Я остановилась возле знакомых букв. Под вывеской было светло, в холле тоже. Как будто вчера меня вовсе не выталкивали отсюда за локоть.

Через стекло я увидела Виктора. Он стоял посреди холла, обнимая беременную Ольгу. Она смеялась, запрокинув голову, а он что-то шептал ей на ухо, гладя по животу. Виктор что-то сказал, и Ольга снова рассмеялась. Я ждала, что он посмотрит к двери. Он гладил ее живот, не отрывая глаз от лица, и я узнала эту его улыбку. Еще месяц назад улыбался так мне.

Я шагнула к двери. Если войду, он опять скажет «ты чего орешь», а я и правда заору. В стекле появилось мое отражение — помятый воротник, лицо после ночи без сна. На секунду прижала ладонь к стеклу. Потом достала телефон и навела камеру на них. Три снимка подряд, пока они стояли рядом.

На последнем снимке Ольга смотрела прямо в объектив. Я увеличила фото, проверила резкость. Вот так, рядом с ним, под вывеской моей клиники. Теперь они не смогут сказать, что мне показалось.

Я убрала телефон и пошла дальше. Желудок сводило так, что приходилось останавливаться. Во время одной такой остановки я снова открыла снимок. Виктор улыбался. Мне захотелось добраться до еды, согреться, выспаться — с упрямством, которого прежде не было. Не дать ему получить мое лицо таким, какое оно сейчас.

Вернувшись в номер, я обнаружила, что телефон вибрирует. Неизвестный номер. Москва.

Ответила, не говоря ни слова.

— Мне доложили о тех двоих у двери, — голос Артура Валентиновича был низким, бархатным, и от него по спине побежали мурашки. — Ты не сломалась. Ты стала опаснее. Завтра в 9 утра. Адрес в сообщении. Если опоздаешь — я забуду твой номер.

Звонок оборвался.

Я смотрела на экран. Мне не нравилось его «забуду твой номер». Уже распоряжался мной, хотя я ничего ему не должна. Я перечитала адрес и прикинула дорогу. В девять значит в девять. Но опускать глаза перед ним, как перед женщиной в гостинице, я не собиралась.

Я надела единственную чистую рубашку, которая была в сумке. Она была смята после дороги; я разгладила воротник влажной ладонью. Зеркало над раковиной искажало лицо. Я приблизилась, вытерла запотевший участок и поправила воротник. Рубашка годилась. Лицо — хуже. Но я могла смотреть на себя, не прячась, и к девяти это было важнее всего.

Перед «Сити» я забыла, с какой стороны вход. Обошла стеклянную стену, вернулась: из метро шла за людьми и не посмотрела на указатель. Туфли опять натерли пятки. Уже в холле остановилась, чтобы перевести дыхание, и прижала ладонь к желудку — от голода стало подташнивать. Визитку Артура держала в кармане, отдельно от мелочи. Я несколько раз доставала её в метро, проверяя написанный номер. Хотелось знать, что я не ошиблась человеком, хотя проверить это можно было только сейчас.

У турникета охранник задержался взглядом на грязном подоле пальто. Я запахнула его повыше и сразу разозлилась: чем дольше пытаюсь прикрыться, тем внимательнее он разглядывает.

— Пропуск? — он смотрел на место у моего воротника, где должен был висеть бейдж.

— У меня его нет, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает стыд и злость. — Мне нужен Артур Валентинович. У меня встреча на девять. Марина Волкова.

Он хмыкнул, потянувшись за рацией. Я уже отступила на полшага: еще один охранник, еще одно «гражданка, на выход». Вчера мне хватило. Если он сейчас спросит, почему я не записалась заранее, я даже не знаю, кому позвонить. Имя Артура было моей единственной записью на прием.

Но прежде чем охранник успел нажать кнопку, динамик в его ухе пискнул. Он замер, слушая чужой голос, и его лицо медленно изменилось. Охранник отдернул руку от рации и выпрямился. Еще секунду назад мог выгнать меня без объяснений; теперь ждал, пока я сама сделаю шаг.

— Проходите, — буркнул он, открывая турникет. — Третий этаж. Не дышите громко.

В лифте я отряхнула подол — грязь уже подсыхала и осыпалась на пол. На третьем этаже нашла кабинет без таблички, по указанию охраны. Постучала, не решаясь нажать ручку. Внутри скрипнуло кресло.

— Войдите.

Глава 4

Артур сидел спиной к окну, на фоне серой утренней Москвы. Свет настольной лампы выхватывал только его руки — длинные, сильные пальцы перебирали бумаги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.