Дороги Мага. Севир: великий еретик Антиохии

Предисловие

Книга, которую читатель держит перед собой, продолжает серию «Дороги мага», посвященную фигурам, в разные эпохи оказывавшимся на границе распада и порядка. Речь во всех книгах идет о людях, чья деятельность была связана с удержанием мира в форме в те периоды, когда эта форма начинала расплываться. В разных исторических обстоятельствах они действовали по-разному: с помощью поддержания догматической точности, философского мышления, духовной дисциплины, через построение символических и интеллектуальных систем. Однако во всех случаях их труд был направлен против распада — смыслового, религиозного, политического или метафизического.

Серия исходит из идеи автора, что такие фигуры могут рассматриваться как разные проявления одного и того же потока сознания. Это сознание в каждом веке обретает новую историческую задачу, иной язык, другую культурную оболочку, однако сохраняет некоторые устойчивые признаки: тяготение к целому, недоверие к хаосу, повышенную чувствительность к разрушительной силе неточного слова, стремление соотнести видимый порядок с более высоким принципом. В рамках серии это понимается как рабочая интерпретационная гипотеза, позволяющая сопоставлять биографии, тексты и духовные открытия людей, разделенных веками.

При этом каждая книга серии стремится и к исторической объективности, к точности дат, мест и обстоятельств, к вниманию к бытовой, культурной и языковой среде эпохи. Однако каждая отдельная биография рассматривается и как выражение повторяющейся задачи, которая в разные времена вновь встает перед человеком и перед обществом. Поэтому задача серии — проследить, как в живут люди, выполняющие функцию удержания формы тогда, когда большинство склонно либо к приспособлению, либо к упрощению, либо к распаду.

Настоящая книга посвящена Севиру Антиохийскому — одной из ключевых фигур поздней античности и ранневизантийского христианского Востока. Он видится прежде всего как мыслитель предельной догматической ответственности. Для него вопрос о слове, термине, формуле и различении никогда не был отвлеченным. В богословском языке он видел один из главных инструментов сохранения самой христианской истины. Именно поэтому вокруг его имени сошлись острые конфликты своего времени: христологические споры, борьба церковных партий, отношения между богословием и императорской властью, столкновение монашеского опыта и административной церковности.

Его борьба велась на уровне определений, но предмет этой борьбы был предельно реален. Речь шла о том, возможно ли сохранить целостное понимание воплощения, не разрушив внутреннюю связь между Богом, человеком, Церковью и спасением. Поэтому в его случае защита формулы была одновременно защитой космического и духовного порядка.

Предлагаемый текст не претендует на исчерпывающий научный комментарий ко всем аспектам биографии Севира и не заменяет специальной патристической литературы. Его задача состоит в том, чтобы показать внутреннюю логику этой фигуры, проследить, как из конкретной исторической среды, из семьи, образования, риторической школы, монашеского влияния, политического давления и личной духовной дисциплины складывается тип сознания, для которого верность истине становится важнее удобства, компромисса и собственной безопасности. В этом смысле книга обращает внимание, что подобные типы сознания сохраняют значение и за пределами своей эпохи, поскольку вопрос о соотношении формы и истины, языка и реальности, порядка и распада не принадлежит одной только поздней античности.

Объединяющая идея всей серии — представление о разных исторических фигурах как о воплощениях одного сознания — не навязывается читателю как обязательная идея для чтения. Текст может быть воспринят и как самостоятельное повествование о Севире Антиохийском, и как часть более широкого цикла, выстроенного вокруг повторяющихся духовных и интеллектуальных архетипов. Однако именно эта идея позволяет увидеть в биографии Севира не только частный сюжет церковной истории, но и одно из звеньев длительной линии, проходящей через разные эпохи и вновь ставящей перед человеком один и тот же вопрос: каким образом удержать мир в форме, когда все вокруг склоняется к распаду.

Повествование в настоящей книге ведется от лица философа IX века Иоанна Скотта Эриугены. Такой выбор обусловлен общей установкой серии, в которой Севир и Эриугена рассматриваются как разные исторические воплощения одного потока сознания. Соответственно, голос Эриугены выступает здесь как инструмент интерпретации и реконструкции, как тот, кто достаточно близок в Севиру, чтобы быть в состоянии «вспоминать» его жизнь.

Пролог

Меня звали по-разному. Во Франкии я был Иоанном Скоттом Эриугеной, для одних — учителем, для других — человеком беспокойным, принесшим в латинский мир чрезмерно много опасной греческой глубины. На острове, где я родился среди северных ветров и соленой сырости, имя мое звучало иначе, а в детстве его и вовсе чаще слыхал берег, чем книжник. Я прожил долгую жизнь среди дворов, школ, скрипториев и богословских тяжб. Мне довелось держать в руках книги, которые иным казались острее меча; довелось видеть королей, любивших разум, пока он помогал удерживать порядок; довелось спорить с людьми, для которых одна формула значила больше, чем судьба целой Церкви. Теперь годы сделали мое зрение слабее, а память — властнее, и потому я решился записать то, о чем прежде так долго молчал.

Я начинаю эту книгу без надежды, что ее поймут и перепишут в скрипториях, и без намерения что-либо доказывать. В мире и без нее довольно свитков, в которых ум спорит с умом и слово теснит слово. Я начинаю ее потому, что очень долго принимал за особую ученость то, что в действительности было памятью. Поначалу мне казалось, что я всего лишь сопоставляю характеры, узнаю сходные движения мысли, различаю в новых лицах древние черты, которые повторяются из века в век. Так мог бы рассуждать всякий, кто много читал и долго жил. Однако пришел час, когда мне пришлось допустить нечто более тревожное: душа порой узнает прежде рассудка, и знание, которое она приносит, далеко не всегда рождается из книг и пересказов. Когда же таких узнаваний, не вмещающихся в обыденность, накапливается непомерно много, молчание начинает тяготить строже любого церковного суда.

Недавно, при дворе короля Карла, в тишине скриптория, где мне было поручено работать над греческими книгами, я переводил ту главу «О божественных именах», в которой автор, скрывшийся под именем Дионисия, с особенным благоговением вспоминает своего учителя Иерофея. Пламя свечи сияло тонко и неподвижно, а воск медленно стекал по бронзе. За узким окном лежал холодный и пасмурный день франкской осени. Я уже много раз проходил через эти строки, знал их строй, их таинственную меру, их способность поднимать мысль все выше, туда, где слово начинает превосходить собственную плотность. И все же в тот день мое перо остановилось. Передо мной снова и снова возникало это имя, и мне показалось, что прежде я замечал лишь его внешний слой. Иерофей. Освященный Богом. Тот, кто говорил здесь под именем Дионисия, вспоминал его как человека богоприимного ума, как наставника, способного вместить свет, не расплескав его в слова прежде времени.

Я задержал дыхание и почувствовал, как холодный каменный пол уходит из-под ног, а сам воздух вокруг меня вдруг становится сухим и горячим. Вся промозглая франкская сырость исчезла, и в лицо мне явственно дохнула южная земля у моря, где песок и соль, молитва и усталость веками живут рядом. Я отчетливо увидел старца, лицо которого солнце и пост сделали почти прозрачным. Он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, словно берег в себе последнюю долю видимого света, и у ног его сидел другой — молодой, напряженный, внутренне горящий, еще не ведающий, сколько споров, ссылок и тяжких перипетий заключено в его судьбе. Старец провел посохом по песку, начертал несколько знаков и тут же стер их ладонью. В этом движении я увидел больше учения, чем в самой длинной и подробной речи. Я услыхал голос, тихий, сухой, как ветер над камнем: «Когда ищешь Единого, сперва стираются имена. Остается лишь то, чего язык уже не держит». И в тот миг я прочувствовал это уже не как читатель чужого видения. Я словно пережил это изнутри, с такой силой, словно сам когда-то сидел у ног этого слепнущего от света старца.

Вслед за этим жар отступил, и меня словно пронзил уже совсем другой воздух — сырой, северный, насквозь пропитанный морем. Перед глазами встал берег Лох-Суилли, серый свет над водой, тонкая тисовая ветвь в руке уже другого старика, стоящего на ветру. Я увидел Финтана, своего наставника в Ирландии, как видел его в детстве, когда мое собственное имя — Эогайн — еще звучало в мире проще и древнее, когда вся мудрость для меня жила в голосах старших, в темных водах, в запахе торфа, в деревьях, умеющих переживать зимы. Он смотрел куда-то поверх меня, а может, в саму глубь пространств, туда, где встречаются берег нашего и даль иного мира. Потом заговорил, и голос его вошел в память глубже смысла отдельных слов: «Слово без корня уносится ветром. Слово из глубины удерживает берег и море». Тогда я был ребенком и не мог постичь всего смысла сказанного. Теперь же, сидя над греческим текстом, я вдруг понял, что через многие годы возвращаюсь к тому же порогу.

Когда видение отступило, передо мной снова лежал пергамент. Огонек все так же держался над фитилем, будто в комнате ничего не произошло. За окном оставался север. Перо было зажато в пальцах так крепко, что на коже проступила белизна. Но имя Иерофея уже не могло для меня оставаться книжной фигурой. Мне вдруг пришло в голову то, чего я прежде избегал даже в мыслях: под этим древним именем, быть может, скрыт не таинственный наставник апостольских времен и не одно только украшение священного письма, а живое лицо старца, который некогда ввел молодого Севира в Божественный Мрак, как иной старец на далеком севере однажды научил меня стоять у края глубины без страха. И тут мне вдруг стало ясно, что Иерофей — это и есть сохраненный под иным именем Петр Ивер, тот самый старец, который только что явился мне в видении. В тот же миг я допустил с определенностью и другое: тот, кто называл себя Дионисием, был Севиром, пожелавшим скрыть и собственное имя, и имя своего старца в апостольской тени. Он ввел учителя в текст так, чтобы память о нем уцелела под покровом древности, подобно тому как память о Финтане однажды незримо сформировала мой собственный ум. И тогда я понял, что это узнавание пришло далеко не первым. Оно лишь осветило прежние знаки, давно рассеянные по моей жизни.

Еще тогда, когда мне приходилось спорить с Хинкмаром, архиепископом Реймса, самым могущественным церковным умом нашего Запада, человеком, в котором пастырь, придворный и законник сошлись в пугающей смеси, я всякий раз выходил от него с чувством старой усталости, происхождения которой еще не умел объяснить. Он говорил спокойно, веско, с тем достоинством, которое обычно заставляет уступить уже одним тоном. В его речах всегда находилось место для порядка, мира, осторожности, памяти о древних авторитетах и подозрения ко всему, что грозит смутить церковное равновесие. И все же под этой стройностью я раз за разом слышал иной звук — сухой шелест людей, для которых истина дорога лишь до той поры, пока ее можно удержать в пределах полезного благоразумия. Помню один вечер, когда после долгого разговора он замолчал и слегка провел пальцами по столу, словно уже переставлял на невидимой доске фигуры будущего решения. Именно тогда меня обдало тяжким воздухом Востока, запахом масла, пыли и многолюдных соборов. Мне вспомнились сирийские епископы, искусные хранители мира, которые умели чтить святыню голосом и отступать от нее молчанием в решающий час. Они тоже любили порядок. Они тоже говорили о единстве. И всякий раз вслед за их миролюбием приходила измена. Я смотрел на холеные, уверенные руки франка, но видел другие — сухие, сжимающие епископские посохи руки Апиония и Ефрема, под палящим солнцем Востока в тот год, когда умер старый император Анастасий. Как быстро тогда сменился ветер! Вчерашние соратники, клявшиеся в верности, в одночасье перекроили свои убеждения по мерке нового василевса. Руки франка пахнут дорогим пергаментом и воском, а руки тех, восточных — пахли пылью дорог и кровью александрийских улиц. Я глядел на Хинкмара и видел в нем целую породу восточных архиереев — тех самых, что при смене власти поспешно перекраивали свои убеждения, называли предательство заботой о мире, а интеллектуальную трусость — церковным послушанием.

Король Карл также казался мне знакомым с давних пор; точнее, он был очень похож на кого-то из далекого, еще не до конца моего собственного прошлого. Он был моим государем и покровителем, западным королем, любившим книги, ученые беседы и тот блеск ума, который украшает трон, не умаляя его силы. В нем жила подлинная любознательность, и потому возле него можно было на миг поверить, что власть способна стать союзницей мысли. Однажды зимним вечером, когда огонь мягко играл на золоте его одежды, он долго расспрашивал меня о греческих отцах, о сокровенном смысле имен Божиих и о том, может ли человеческий разум подняться выше одной буквальности. Он слушал с удивительным вниманием, слегка наклонив голову, и именно в ту минуту мне вдруг стало больно от внезапной близости чего-то давно знакомого. И я уже словно видел подобного государя — в ином, более древнем мире, где царская мудрость соседствовала с царской боязнью потрясти основание мира ради истины. Лишь позднее я решился назвать имя, поднявшееся тогда из глубины: то был Анастасий, восточный император, человек тонкий, образованный, склонный к миру и потому особенно опасный для тех, кто однажды возлагал на него чрезмерные надежды. От него можно было ждать понимания, благосклонности, даже защиты, пока речь шла о равновесии царства. Но именно такие государи чаще всего отступают в тот миг, когда истина просит большего, чем разумное управление.

Готшальк, саксонский монах, ставший моим невольным оппонентом, тоже был знаком мне своей суровостью. Жизнь уже успела оставить на нем глубокие рубцы, а ум его обладал той жесткой силой, которая способна превратить одну мысль в целую судьбу. В его речах было мужество, и потому спор с ним не унижал, а изматывал. Он держался за избранную истину так крепко, словно уступить хоть на волос значило предать самого Бога. Когда я разбирал его доводы о предопределении, когда видел, как великая тайна Божия сжимается в излишне тесную формулу, в глубине моей возникал другой голос — восточный, бесстрастный, беспощадный к живой полноте ради сохранения логической чистоты. Так во мне пробуждался образ Юлиана Галикарнасского, одного из самых тонких и упрямых богословов сирийского мира, человека большого дара, дошедшего до той черты, где верность одной стороне истины начинает искажать все целое. Тогда я понял, что душа помнит не только лица и города. Она помнит способы мыслить, способы спорить, способы заблуждаться. Она узнает тот миг, когда мысль, призванная служить тайне, пытается захватить власть над ней.

И до сих самых пор, дольше всех, я избегал того узнавания, с которого начал этот рассказ, поскольку в нем был первоначальный источник. Именно от Финтана я в детстве принял первое чувство того, что мир гораздо глубже своего наружного вида, что слово должно иметь корень в бытии, иначе оно рассыпается в воздухе. Много позднее, когда в моей внутренней тьме шаг за шагом стал проступать молодой Севир, рядом с ним часто являлся и другой старец — Петр Ивер, от которого Севир принял первое великое знание о Божественном Мраке, о том, что высшая истина открывается там, где имена уже не владеют тем, что называют. И тогда мне стало ясно, что оба старца, северный и восточный, вошли в две разные юности одним и тем же даром. Один научил мальчика с берегов Лох-Суилли слышать в природе бездонную глубину. Другой научил юного сирийца склоняться перед той тьмой, которая выше всякого образа. После этого я уже иначе смотрел и на тот текст, где Севир говорил под именем Дионисия, и на собственный труд о четырехчастной природе. В них начинало звучать отдаленное родство двух начал.

Вот почему имя Иерофея потрясло меня сильнее всего в том тексте, где Севир говорит под именем Дионисия. В нем собралось все. Хинкмар оживил во мне старое знание о церковных людях, способных жертвовать истиной ради порядка. Карл напомнил о власти, которая любит мудрость лишь до тех пор, пока она удобна и не требует жертвы. Готшальк вернул память о поединке с умом, ищущим не полноты, а безупречности собственной идеи. Финтан и Петр Ивер соединились над всем этим, как два старца одной невидимой школы, один северный, другой восточный. Тогда я понял, что больше не имею права прятаться за своей ученостью.

Потому я и решил написать эту книгу, чтобы рассказать о Севире Антиохийском — великом епископе сирийского Востока, изгнаннике, полемисте, молитвеннике и одном из тех мужественных умов, которые не боялись будоражить наш мир. Я пишу ее и затем, чтобы объяснить, почему его жизнь проникала в мою с той силой, с какой входят голоса раннего детства или слова умерших наставников, однажды навсегда определивших внутренний строй души. Быть может, читатель сочтет мои признания непомерно дерзкими. Быть может, и сам я в иные часы предпочел бы молчание. Но старцы, встретившиеся мне на двух краях мира, научили меня одному закону: слово должно восходить из глубины. Поэтому я и начинаю этот тайный труд — с надеждой, что в нем соединятся две памяти, два века и одна истина, долго искавшая себе подходящий голос.

Часть 1. Имя и судьба (465-485)