Марта

Глава 1. День рождения и переноска

Четырнадцатое марта Марина начала не с праздника, а с чужой ошибки.

На экране монитора лежал отчёт логистического холдинга — сто двенадцать страниц, три приложения, таблица сверки, которая на первый взгляд выглядела безупречно. Марина Дмитриевна Ковалёва, директор по управлению рисками, привыкла не верить безупречности. Безупречность слишком часто оказывалась не порядком, а хорошо отредактированным хаосом.

Её глаза скользили по строкам, выхватывая то, что другие пропускали: несовпадение дат, слишком ровные суммы, компанию-перевозчика, зарегистрированную за три дня до сделки, адрес, который совпадал с адресом другого субподрядчика, имя учредителя, мелькнувшее в старом протоколе собрания. Марина открыла соседнюю вкладку, вбила название фирмы в поисковую строку, сверила уставные документы. Совпадение нашлось не сразу, но когда нашлось, она не удивилась. Удивление было роскошью, которой она себе давно не позволяла.

Финансовый директор клиента, человек с безупречной репутацией и улыбкой, от которой веяло дорогим кофе и уверенностью в собственной неприкосновенности, оказался связан с этой фирмой через тёщу. Не напрямую. Не по документам. По той тонкой, почти невидимой нити, которая в обычных компаниях называется «семейными обстоятельствами», а в рисковых аудитах — конфликтом интересов.

Марина выделила ячейку красным.

Красный флаг.

Она видела такие флаги везде: в цифрах, в паузах перед ответом, в том, как человек слишком быстро соглашается, в улыбке, которая не доходит до глаз, в письмах, где вежливость заменяет конкретику. Когда-то она считала этот дар своим преимуществом. Потом поняла, что дар легко превращается в проклятие, если вокруг слишком много людей, умеющих пользоваться чужой слепотой.

Она отодвинула клавиатуру и потянулась за чашкой. Кофе остыл час назад, но Марина всё равно сделала глоток. Горечь была привычной, почти домашней. В квартире на Петровке, в старом фонде с высокими потолками, лепниной и тяжёлыми дверями, которые запирались на три оборота, всё было подчинено ритму, который она сама задавала. Подъём в шесть. Кофе в шесть пятнадцать. Работа до полудня. Обед в одно. Проверка почты в три. Вечер — тишина, документы, тишина.

Выходные не отличались от будних дней тем, что в них можно было не выходить. Марина не выходила. Ей это нравилось. За дверью начинались переменные, которые невозможно просчитать: люди, машины, голоса, неожиданные вопросы, чужие руки, чужие намерения. Здесь, внутри периметра, всё было честно. Цифры либо сходились, либо нет.

Звонок домофона разрезал тишину так резко, что Марина вздрогнула.

Её рука сама дёрнулась к краю стола, пальцы сжались, прежде чем она заставила себя разжать их. Она посмотрела на часы. Десять утра. Выходной. Календарь был пуст. Ни встреч, ни звонков, ни курьеров. Она никого не ждала.

На панели домофона горел зелёный огонёк. Марина нажала кнопку связи.

— Кто там?

— Открывай, Маринка. Это я.

Голос был спокойный, чуть хрипловатый, с той интонацией, которая не предполагала возражений. Лидия Павловна Снегирёва.

Марина закрыла глаза на секунду. Лидия была её бывшим наставником, человеком, который когда-то ввёл её в профессию, научил видеть структуру там, где другие видели только шум, и который теперь позволял себе нарушать границы, выставленные с такой тщательностью. Лидия знала про Кирилла. Знала про документы, про фиктивные субподряды, про тот вечер, когда Марина сидела на кухне с распечатками в руках и понимала, что пять лет жизни оказались не жизнью, а тщательно составленной иллюзией. Лидия знала слишком много.

А Марина не любила, когда кто-то видел её уязвимость.

Она открыла подъезд и стала ждать лифта.

Когда Лидия вошла в квартиру, Марина сразу отметила детали: кашемировое пальто цвета пыльной розы, аккуратная укладка, отсутствие лишних украшений, твёрдый взгляд. И руки. Лидия не несла цветов, коробки с тортом, пакета с продуктами. В правой руке она держала пластиковую переноску, накрытую тёмной тканью. Из-под ткани доносилось тихое, напряжённое дыхание.

— С днём рождения, — сказала Лидия, проходя в прихожую без приглашения.

Марина осталась стоять в проёме гостиной, скрестив руки на груди. Это была её защитная поза, барьер, который она выставляла, когда контроль начинал ускользать.

— Лидия, — сказала она ровно. — Что это?

Лидия поставила переноску на паркет, отстегнула тканевой чехол и сложила его аккуратным квадратом. Затем достала из большой сумки пакет с кормом, лоток, пачку наполнителя, небольшую игрушку в виде мыши и положила всё это рядом с переноской, словно выкладывала инструменты для операции.

— Это якорь, — коротко бросила она, выпрямляясь и глядя на Марину прямо. — Тебе нужен якорь, Маринка. Ты слишком сильно ушла в голову. Ты живёшь в таблицах, схемах, проверках. Тебе нужно что-то, что будет возвращать тебя в тело. В реальность. В ритм.

Марина посмотрела на переноску. Ткань была убрана, и через пластиковую решётку она увидела тёмный силуэт. Две голубые, неестественно яркие точки смотрели из полумрака.

— Нет, — сказала Марина. Голос её был ровным, но внутри всё сжалось. — Лидия, убери это. Я не справлюсь с ответственностью. У меня ненормированный график, я постоянно в разъездах, я не могу гарантировать животному стабильность. Это безответственно.

— Ты не можешь гарантировать стабильность себе, — парировала Лидия. — Но ты отлично умеешь обеспечивать стабильность другим. Это твоя профессия. Обеспечь её.

— Я не хочу кошку. Я не люблю животных. Они непредсказуемы. Они ломают режим. Они…

— Они не предают, — перебила Лидия тихо.

Слова упали в тишину квартиры тяжело и точно, как ключи на стеклянный столик.

Марина не ответила. Она смотрела на свою бывшую наставницу и видела в её глазах не жалость — Лидия ненавидела жалость, — а холодную, хирургическую точность человека, который видит болезнь и предлагает лечение, пусть горькое.

— Её зовут Марта, — сказала Лидия, доставая из кармана пальто небольшой конверт и кладя его на стол рядом с пакетом корма. — Балинезийская. Ей год и три месяца. Она выросла у моих знакомых, они уезжают в Европу на полгода, не смогли забрать её с собой. Она приучена к людям, к дому, к порядку. Ей нужен спокойный дом. А тебе нужна она.

— Я не просила…

— Я знаю, — Лидия сделала шаг к двери. — Ты никогда не просишь. Ты предпочитаешь контролировать то, что можешь, и строить крепость вокруг того, что контролировать не в силах.

Она остановилась у порога, посмотрела на Марину, потом на переноску.

— В коробке есть инструкция от заводчика. И записка. Прочти. И ради бога, Маринка, не делай из неё предсказательницу. Ей нужна рутина, а не твоя вера. Живое существо не обязано быть правым, чтобы быть рядом.

Марина открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — вернуть кошку, отказаться, объяснить, что у неё и так слишком много объектов контроля, — но Лидия уже вышла в коридор.

Перед тем как закрыть дверь, она обернулась.

— Если не выйдет из переноски, не тяни её. Сядь на пол. Стань меньше. Кошки не любят, когда на них нависают.

Щелчок замка прозвучал сухо и окончательно.

Марина осталась стоять посреди гостиной. На полу стояла переноска. Рядом — пакет с кормом, лоток, наполнитель, игрушка. На столе — конверт.

Она не двигалась ещё несколько минут. Её мозг, привыкший мгновенно обрабатывать входящие данные, сейчас буксовал. Животное. Риски: нарушение режима, аллергические реакции, порча имущества, эмоциональная привязанность, уязвимость. Вероятность негативного сценария: высокая.

Она подошла к столу, взяла конверт. Внутри была сложенная пополам карточка. Почерк Лидии был резким, уверенным, без лишних закруглений.

«Марина,

Ты всегда искала знак там, где можно было просто довериться.

Пусть Марта напомнит тебе: живое существо не обязано быть правым, чтобы быть рядом.

С днём рождения.

Л.»

Марина сжала карточку в пальцах. Искала знак. Лидия всегда считала, что Марина слишком зациклена на поиске скрытых мотивов. Но Лидия не знала, каково это — ошибиться в человеке, которого считала частью себя. Не знала, как это — смотреть на документы, которые ты же и подписала, и понимать, что тебя использовали вслепую. Кирилл умел делать так, что она сомневалась в собственной памяти. «Ты перегружена, тебе кажется». «Ты всегда доводишь себя до подозрительности». «Никто не предаёт тебя так, как ты себе воображаешь».

Марина бросила карточку на стол.

Она не будет искать знаков. Она просто вернёт кошку Лидии. Завтра же. Или послезавтра.

Она повернулась к переноске.

Пластиковый домик выглядел чужеродным объектом в её выверенном пространстве. Бежевый паркет, минималистичная мебель, строгие линии, никакой лишней вещи, никакого следа чужого присутствия. И эта клетка с решёткой.

Марина сделала шаг вперёд. Она присела на корточки, но не села на пол — ей было некомфортно находиться так низко, это лишало её обзора. Она нависла над переноской.

— Ну что же ты, — тихо сказала она.

Голос прозвучал непривычно мягко, но в нём чувствовалось напряжение.

Она просунула руку сквозь решётку. Длинные, ухоженные пальцы с коротко остриженным маникюром потянулись внутрь, к тёмному силуэту. Марина хотела потрогать кошку, убедиться, что это просто животное. Что в этом нет ничего страшного.

Из переноски раздался низкий, утробный звук. Не мяуканье. Предупреждение.

Марина застыла.

Силуэт не шевельнулся. Голубые глаза смотрели на её руку, но не с интересом, а с настороженностью. Уши кошки, насколько Марина могла разглядеть в полумраке, были плотно прижаты к голове.

Она отдёрнула руку.

Стресс, подумала Марина. Животное в состоянии стресса. Новая среда, незнакомые запахи, транспортировка. Ошибка в протоколе взаимодействия.

Она встала, прошла на кухню, нашла в шкафу чистое полотенце. Вернулась. Она была профессионалом. Если есть проблема, нужно найти алгоритм её решения.

На столе рядом с конвертом лежала тонкая брошюра в белой обложке — инструкция от заводчика. Марина взяла её, открыла наугад. Её глаза выхватили абзац, напечатанный аккуратным, почти медицинским шрифтом:

«Балинезы — кошки с высокой чувствительностью к пространству и настроению хозяина. Они не любят, когда к ним тянутся сверху. Это воспринимается как угроза. Если кошка прячется, не вытаскивайте её силой. Сядьте на пол, станьте меньше, станьте частью ландшафта. Дайте ей прийти самой».

Марина посмотрела на переноску.

Она нависала над ней. Она была большой, напряжённой, она загораживала свет. Её рука двигалась сверху вниз, как у того, кто приходит с целью, а не с предложением.

Стань частью ландшафта.

Марина вздохнула. Она положила брошюру на стол, подошла к переноске и медленно, не отрывая глаз от решётки, опустилась на пол. Паркет был прохладным через тонкие колготки. Она поджала ноги, опёрлась спиной о диван. Теперь она была ниже. Переноска возвышалась над ней.

Она убрала руки, положила их на колени ладонями вверх. Жест капитуляции. Жест открытости.

— Хорошо, — прошептала она. — Как скажешь.

Прошло две минуты. Марина не двигалась. Она смотрела на решётку, но не сверлила её взглядом. Она расслабила плечи, которые были каменными с самого утра. Она сделала глубокий вдох, стараясь дышать ровно, чтобы сердцебиение успокоилось.

Из переноски донёсся тихий шорох.

Затем — стук когтей по пластику.

Марина замерла.

Из темноты домика появилась голова. Узкая, элегантная, с большими, стоячими ушами, которые теперь были слегка развёрнуты вперёд. Длинная, пушистая шея. И глаза. Глубокие, пронзительно-голубые, как лёд на северной реке.

Кошка сделала шаг наружу. Её лапы, тёмные, почти чёрные, бесшумно ступили на паркет. За ней показалось тело — грациозное, вытянутое, покрытое шерстью цвета топлёного молока, с тёмными «носочками» на лапах и тёмной маской на мордочке. Длинный, пушистый хвост с лёгким вопросительным крючком на конце плавно покачивался.

Марта остановилась в шаге от Марины. Она не смотрела ей в глаза — прямой взгляд у кошек означал вызов. Она смотрела чуть в сторону, на диван, на стол, на руки Марины. Она нюхала воздух.

Марина не шевелилась. Она боялась даже моргнуть.

Кошка сделала ещё один шаг. Она подошла к коленям Марины. Марина почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение. Марта ткнулась влажным, холодным носом в ткань колготок. Затем она провела щекой по ноге Марины, оставляя невидимый след своего запаха.

Это было не требование еды. Это не была игра. Это было маркирование. Моё. Безопасное. Своё.

Марта развернулась и мягко, почти по-царски опустилась на паркет, прижавшись боком к колену Марины. Она свернулась в аккуратный полумесяц, укрыла нос пушистым хвостом и закрыла глаза.

А потом Марина услышала это.

Низкая, ровная вибрация. Она начиналась где-то в груди кошки и передавалась через паркет, через колготки, прямо в кожу Марины. Мурлыканье.

Марина медленно, боясь спугнуть, опустила руку. Она не стала тянуться сверху. Она просто положила ладонь на пол рядом с кошкой. Марта не отстранилась. Она чуть повернула голову и коснулась носа Марины своим мокрым, холодным носом.

В этот момент что-то внутри Марины, то, что было натянуто, как струна, на протяжении последних полутора лет, вдруг оборвалось. Не со звоном, не с болью. А с тихим, почти незаметным выдохом.

Она посмотрела на свою руку, лежащую на полу. Потом на кошку.

Она сама выбрала меня, подумала Марина. Она поняла, кто безопасен. Она не боится меня.

Марина осторожно погладила кошку по шее. Шерсть была невероятно мягкой, тёплой, живой. Вибрация мурлыканья усилилась.

Она посмотрела на стол, где лежала записка Лидии.

Живое существо не обязано быть правым, чтобы быть рядом.

— Ты права, Лидия, — тихо сказала Марина в пустоту комнаты. — Она не обязана быть правой. Она просто… она просто чувствует.

Она не заметила, как пролетело два часа. Она сидела на полу, пока нога не начала затекать, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Марту. Когда кошка наконец встала, потянулась и направилась к миске, которую Лидия предусмотрительно поставила в углу кухни, Марина медленно поднялась.

Она подошла к столу, взяла записку и аккуратно сложила её. Потом посмотрела на переноску, на лоток, на пакет с кормом.

Риски, подумала она. Нужно будет перестроить график. Купить когтеточку. Проверить окна на предмет щелей. Убрать провода. Уточнить состав корма. Узнать, можно ли ей человеческую еду. Не можно ли. Что нельзя точно.

Но мысль о том, чтобы позвонить Лидии и забрать кошку обратно, уже не казалась ей такой очевидной.

Марина достала телефон, открыла календарь. Четырнадцатое марта. Тридцать восемь лет.

Она нажала кнопку «Создать событие».

Ввела текст: Марта. Кормление. 18:00. Ежедневно.

И впервые за этот день она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками рта. Но это была улыбка человека, который только что нашёл то, что искал, даже не подозревая, что поиски начаты.

Вечером Марина сварила себе чай, хотя не хотела пить, и поставила рядом с миской Марты небольшую тарелку с тёплой водой. Кошка ела медленно, аккуратно, время от времени поднимая голову и проверяя, не ушла ли хозяйка. Марина сидела на полу напротив, поджав ноги, и смотрела, как Марта вылизывает усы.

В квартире было тихо. Не той звенящей тишиной, к которой Марина привыкла за последние полтора года, а тишиной живого дома. Где-то в трубах булькала вода, за окном шумел мартовский ветер, лифт в подъезде через равные промежутки времени гудел, поднимая кого-то наверх. И рядом дышала кошка.

Когда Марта доела, она отошла от миски, села, тщательно умыла лапой морду и вдруг пошла не в гостиную, а в прихожую.

Марина поднялась следом.

Марта легла на коврик у входной двери. Не посреди коридора, а чуть в стороне, где от двери тянуло прохладным воздухом и где на полу лежал слабый отсвет из подъезда. Она свернулась калачиком, укрыла нос хвостом и закрыла глаза.

Марина постояла, глядя на неё.

Хочет охранять? — мелькнула мысль.

Но тут же сама себе усмехнулась. Глупость. Кошка просто нашла прохладное место. Или место с запахом улицы. Или место, откуда слышно, кто приходит.

Она не стала уносить Марту на диван. Не стала перекладывать в переноску. Просто принесла тонкий плед, который лежал в шкафу в прихожей, и осторожно положила рядом с кошкой. Марта приоткрыла один глаз, посмотрела на плед, затем на Марину и медленно моргнула.

Марина моргнула в ответ.

Она не знала, что это кошачий жест доверия. Но ей понравилось, что кошка не испугалась.

Ночью Марина проснулась в три часа по привычке, которой не могла научиться управлять. В квартире было темно. Она лежала неподвижно, слушая собственное дыхание, и вдруг услышала другое — тихое, ровное, почти неслышное.

Марта спала у двери.

Марина встала, босиком прошла в прихожую и присела на корточки. Кошка не проснулась. Только ухо дрогнуло, когда Марина коснулась пледа.

Марина накрыла Марту краем пледа, сама не зная зачем. Может, потому что в прихожей было прохладно. Может, потому что впервые за долгое время ей захотелось кого-то укрыть, а не проверить.

Она вернулась в постель и долго лежала, глядя в потолок. За дверью храпел лифт, где-то далеко лаяла собака, ветер гнал по стеклу остатки мокрого снега. А рядом, в темноте квартиры, тихо дышало живое существо, которое ещё утром не знало её имени.

Марина не стала проверять замок. Не стала вставать и крутить ключ три раза, как делала каждую ночь последние полтора года.

Она просто закрыла глаза.

И уснула.

Глава 2. Потерянная серьга

Утро пятнадцатого марта началось не с мыслей о дне рождении, а с будильника, который Марина выключила за минуту до звонка. Это вошло в привычку ещё зимой: просыпаться раньше сигнала, чтобы успеть проверить, не случилось ли за ночь чего-то, что потребует немедленного вмешательства. Ничего не случилось. Телефон лежал экраном вниз на тумбочке, молчаливый и безобидный. За окном серело. Мартовское небо висело над Петровкой низко, как крышка кастрюли, и обещало дождь, мокрый снег или и то и другое сразу.

Марина полежала неподвижно, слушая собственное дыхание. В квартире было тихо, но тишина эта уже отличалась от той, к которой она привыкла за последние полтора года. Раньше в ней не хватало только одного звука: ровного, чуть слышного дыхания другого существа. Теперь этот звук был. Он доносился из гостиной, откуда-то с подоконника, и Марина знала, что там лежит Марта.

После вчерашнего ей казалось, что квартира стала меньше. Не тесной — нет, метры остались теми же, — а как будто более заполненной. В ней появился объект, который нельзя было ни проверить, ни удалить, ни передать другому ответственному лицу. Живой. Тёплый. Требующий режима.

Марина села в постели, поставила ноги на пол и несколько секунд смотрела на свои ступни. Кожа бледная, пальцы ровные, ногти коротко острижены. Всё в порядке. Тело слушалось. Голова тоже. Она встала, прошла в ванную, включила воду. Холодная струя ударила в раковину, и этот звук вернул её в привычный протокол. Умывание. Кофе. Документы. Встреча.

Сегодня была встреча, к которой она готовилась две недели. Производственный холдинг «ТехноПромИнвест», сложная структура собственников, три юрисдикции, один нервный финансовый директор и девять цифр в проекте сделки. Марина должна была войти в переговорную так, чтобы с первого взгляда стало ясно: здесь находится человек, который видит не то, что ему показывают, а то, что от него прячут.

Она оделась медленно, без суеты. Тёмно-серый костюм, молочная блузка, чёрные лодочки. Никаких лишних линий. Никаких деталей, которые можно было бы прочитать как попытку понравиться. Она не собиралась нравиться. Она собиралась быть неотразимой в своём профессиональном смысле: точной, холодной, неуязвимой.

Перед зеркалом в гардеробной Марина открыла шкатулку. Внутри, на бархатных углублениях, лежали её обычные спутники: тонкая цепочка, кольцо с небольшим камнем, серьги. Правая серьга была на месте. Левая — нет.

Марина замерла.

Она моргнула, подумав, что глаз просто не поймал предмет в полумраке шкатулки. Наклонила голову, посмотрела под другим углом. Бархатная подушечка была пуста. Там, где вчера вечером лежала жемчужина с бриллиантовой застёжкой, теперь зияла только мягкая тёмная вмятина.

Первой реакцией не была паника. Паника — это роскошь, которую Марина себе не позволяла. Первой реакцией было холодное, почти механическое уточнение задачи: где последний раз видела? когда снимала? кто мог брать?

Она закрыла глаза и начала восстанавливать вчерашний вечер.

Возвращение домой. Прихожая. Пальто на крючке. Переноска на полу. Лидия, уходящая слишком быстро. Записка на столе. Кошка, которая не хотела выходить. Собственное раздражение. Потом — душ. Перед душем она сняла украшения. Это было автоматическое действие, встроенное в ритуал так же прочно, как зубная щётка или полотенце. Она помнила, как держала серьги в руке. Помнила холод металла. Помнила, как собиралась положить их в шкатулку.

Значит, положила.

Но шкатулка была пуста.

Марина открыла глаза и посмотрела на своё отражение. Лицо оставалось спокойным, но внутри уже начинало подниматься то самое знакомое давление, от которого перехватывает дыхание. Не из-за серьги. Жемчуг можно было купить. Можно было подобрать похожий. Можно было вообще выйти без серёг, если потребуется. Дело было не в вещи. Дело было в слепоте.

Она снова не уследила. Снова пропустила мелочь, которая должна была быть на месте. Снова позволила хаосу проникнуть в выверенный порядок. И этот хаос, как и полтора года назад, начинался не с громкого скандала, а с пустого места в шкатулке.

Марина вышла из гардеробной.

В гостиной на подоконнике сидела Марта. Кошка была повёрнута боком к комнате, хвост её лежал на стекле ровной тёмной дугой. При звуке шагов она не обернулась, только лениво дёрнула ухом. За окном по стеклу стекала мутная вода, и Марта следила за одной каплей с таким вниманием, каким Марина обычно следила за движением курсора в финансовой модели.

— Не смотри на меня так, — тихо сказала Марина, сама не понимая, к кому обращается: к кошке или к собственному отражению в тёмном стекле.

Марта медленно моргнула и перевела взгляд на улицу.

Поиск начался в прихожей. Марина проверила полку обувницы, карманы вчерашнего пальто, пространство за дверцей шкафа. Потом прошла в ванную: осмотрела раковину, слив, пол, корзину для белья. Заглянула под тумбу. Ничего. Серьга не могла просто исчезнуть. Она не испарялась и не проваливалась сквозь реальность. Она упала, закатилась, спряталась.

В спальне Марина перевернула постель, проверила стык матраса и изголовья, заглянула под кровать. Там были пыль, пара волосков и старый носок, который она не помнила, когда потеряла. Серьги не было.

Она вернулась в гостиную и остановилась посреди комнаты. До встречи оставалось сорок минут. Ей нужно было выйти через двадцать. В голове уже начал выстраиваться план действий: позвонить ассистентке, сказать, что задержится, попросить привезти запасные серьги из дома. Но эта мысль вызвала раздражение. Запасные серьги означали признание поражения. Значит, она не смогла сохранить контроль даже над собственным туалетным столиком.

Марина посмотрела на диван.

Тяжёлый, на дубовом каркасе, он стоял спинкой к окну и занимал в комнате слишком много места. Под ним было сантиметров пятнадцать свободного пространства. Обычно Марина не заглядывала туда: робот-пылесос справлялся, а вручную тянуться под диван было неудобно. Но именно там, в этой тёмной полосе между полом и тканью, могло оказаться то, что не нашлось везде.

Она опустилась на колени. Паркет был прохладным. Марина достала телефон, включила фонарик и направила луч под диван.

Свет выхватил пыль, клочки шерсти, сухой листок, который туда попал ещё осенью, и маленький металлический предмет. Скрепка. Серебряная, слегка погнутая. Она лежала не одна: рядом виднелась пластиковая пуговица, а чуть дальше — что-то круглое и тёмное.

Марина уже потянулась рукой, чтобы достать серьгу, если она окажется там, как из глубины раздался звук.

Тихий, ритмичный.

Тинь.

Пауза.

Тинь-тень.

Она замерла.

Луч фонарика дрогнул. В дальнем углу, где ножка дивана уходила в тень, шевельнулось что-то светлое. Марта. Кошка лежала на боку, прижавшись щекой к пыли, и правой лапой выталкивала вперёд блестящий предмет. Скрепка ударялась о паркет, отскакивала, переворачивалась. Марта следила за ней с сосредоточенностью, которой Марина не видела даже тогда, когда кошка охотилась на игрушечную мышь.