Марта

Марина гладила её по спине. Один раз. Второй.

— Больше никаких случайностей, — сказала она.

Марта открыла глаза, посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом и снова закрыла.

Где-то в городе, в больнице, в шумном коридоре, Никита держал в руках чужой телефон и пытался дозвониться до человека, который уже не существовал для неё. Он не знал, что Марина заблокировала его. Не знал, что удалила переписку. Не знал, что её кошка сбила телефон с провода.

Он знал только, что отец в реанимации, что связь оборвалась, что он остался один в коридоре, пахнущем антисептиком и чужим страхом, и что единственное, чего ему сейчас хотелось, — чтобы Марина ответила.

Но Марина не ответила.

Она сидела на полу, под тихое мурлыканье, и чувствовала, что в безопасности.

Марта спала. Ей снился солнечный зайчик на паркете, миска с кормом и тёплый провод, который приятно тянулся под лапой. Она не знала, что её хозяйка только что отрезала от себя человека, которому было страшно. Не знала, что защита и тюрьма иногда выглядят одинаково: как закрытая дверь и три оборота ключа.

Она просто спала.

А Марина смотрела в темноту квартиры и думала, что впервые за долгое время никто не сможет её обмануть.

Потому что теперь у неё был свидетель.

И этот свидетель молчал.

Глава 6. Ветпаспорт и рутина

Новый телефон обещали привезти во вторник после шести, и Марина специально выбрала это время: не утро, не день, не момент, когда можно было случайно открыть дверь в халате или с мокрыми руками. Курьер должен застать её собранной, спокойной, готовой принять посылку одной подписью и не вступать в разговор.

В понедельник вечером, после того как она убрала разбитый телефон в ящик стола, квартира долго не принимала обратно свой обычный вид. Казалось, в ней осталось что-то от чужого звонка, от обрезанной фразы, от чёрного пятна на экране. Марина мыла кружку, вытирала стол, раскладывала бумаги по папкам, но движения были механическими, а мысли — нет.

Марта в этот вечер ведёт себя совершенно неприлично для существа, которое должно хранить тайны вселенной.

Она играет с мятых бумажных чеков, которые Марина утром не выбросила, а сунула в карман пальто, потом забыла на столе. Один чек лежал на полу, второй Марта вытащила из-под ножки стула, третий — из-за плинтуса. Кошка подбрасывала их лапой, прижимала грудью, потом вдруг замирала, услышав, как бумага шуршит под её собственным хвостом. Хвост пугал её больше, чем чек. Марта резко оборачивалась, прыгала на место, где только что лежала, и обнаруживала, что хвост уже в другой стороне.

Марина стояла у раковины с полотенцем в руках и почти рассмеялась.

Почти. Потому что смех был слишком живым звуком для этой квартиры, слишком внезапным, слишком похожим на то, чего она давно себе не позволяла.

Но уголки её губ дрогнули.

— Ты хотя бы не притворяешься, что понимаешь, — сказала она.

Марта в этот момент поймала чек двумя лапами, триумфально прижала его к полу, потом потеряла интерес и начала умывать заднюю лапу, задрав её вертикально, как антенну. Поза была нелепая, неэлегантная, совершенно несовместимая с образом мудрого стража.

Марина отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Налила чай. Поставила кружку на подставку. За окном моросил апрельский дождь, тихий, ровный, без весеннего тепла. В квартире пахло ромашкой, вчерашней рыбой, кошачьим кормом и тем особым запахом влажной шерсти, который остался после прогулки Марты в коридоре, когда она всё-таки выскочила следом за Мариной к лифту и тут же пожалела об этом, вернувшись с видом оскорблённого аристократа.

Марина села за стол и открыла новый файл в заметках.

Не «Журнал». Это слово уже звучало слишком торжественно. Она назвала файл проще: «Наблюдения. Калибровка».

Профессиональный язык успокаивал. Он превращал тревогу в задачу, задачу — в процедуру, процедуру — в список пунктов. Марина начала писать, не раздумывая:

1. Физическое здоровье.

2. Сенсорные возможности: слух, обоняние, тактильная чувствительность.

3. Поведенческие триггеры: запах, движение, звук, изменение рутины.

4. Реакция на стресс владельца.

5. Возможность ложноположительных срабатываний.

6. Риск проекции со стороны наблюдателя.

Последний пункт она написала и несколько секунд смотрела на него.

Проекция. Хорошее слово. Холодное, точное, безопасное. Оно позволяло предположить, что она не сошла с ума, а просто допустила методологическую ошибку. Ошибку можно исправить. Безумие — нет. Марина не стала думать о втором слове. Она вернулась к списку.

Ей нужен был независимый специалист. Не Лидия. Не Юлия. Не знакомые, которые любят животных и говорят глупости вроде «они всё чувствуют». Ей нужен был человек, который умеет измерять, взвешивать, смотреть в уши, слушать сердце и не романтизировать биологический вид.

Ветеринар.

Она нашла клинику в середине списка поисковой выдачи. Не самую близкую, не самую модную, не ту, где на сайте улыбались коты в бантиках. Обычная, районная, если можно так сказать о частной клинике, с строгим сайтом, ценами, фамилиями врачей и отзывами, наполовину хвалили, половину ругали. Марина выбрала ту, где в отзывах чаще всего писали: «спокойно», «без навязывания услуг», «врач объясняет».

Записалась на среду, десять утра.

Марта в это время пыталась залезть под диван за мячиком, который сама же туда и загнала. Мяч был маленький, резиновый, купленный Лидией в пакете с кормом. Марта тыкала в него лапой, мяч катился дальше, кошка делала выпад, промахивалась, снова тыкала. В какой-то момент мяч застрял между ножкой дивана и стеной. Марта издала короткий, разочарованный звук, похожий на «мрф», и села, глядя на недоступную добычу с таким достоинством, будто это мяч её оскорбил.

Марина встала, подошла, достала мяч пальцами и бросила его на середину комнаты.

Марта не побежала. Она посмотрела на мяч, потом на Марину, потом снова на мяч и медленно пошла к нему, как человек, который делает одолжение.

— Вот и договорились, — сказала Марина.

Во вторник она старалась не думать о визите как о чем-то особенном. Это была рутина. Владельцы животных водят животных к врачу. Животные не любят переноски. Врачи говорят скучные вещи. Всё штатно.

Но день упорно не хотел быть штатным.

Утром пошёл дождь, потом выглянуло бледное солнце, потом снова потемнело. Марина работала с документами по «Заволжскому», отвечала Роману, проверяла счета, пила кофе, который остыл дважды. Марта спала на пледе у батареи, вытянувшись в странной позе: передние лапы сложены под грудь, задняя одна торчит в сторону, голова повёрнута к окну, хотя окно было закрыто и за ним не происходило ничего интересного.

В обед Марина разогрела суп, поставила тарелку на стол и на секунду отвернулась за хлебом. Когда вернулась, Марта сидела на стуле рядом и смотрела на суп с таким выражением, будто это был личный вопрос между ними.

— Нет, — сказала Марина. — Тебе нельзя.

Марта моргнула.

— Я серьёзно.

Марта медленно перевела взгляд на хлебницу.

Марина засмеялась. Тихо, коротко, но это был настоящий смех. Она сама услышала его и на мгновение почувствовала себя неловко, словно её застали за чем-то слишком человеческим.

— Ладно, — сказала она, отрывая кусок хлеба. — Немного сухаря можно. Но только потому, что ты меня раздражаешь.

Марта съела сухарь аккуратно, не выпрашивая добавку, потом умылась и вернулась на свой плед.

Вечером Марина достала переноску.

Она стояла в шкафу, накрытая той самой тёмной тканью, и выглядела как маленький пластиковый памятник чужому вторжению. Марта подошла, понюхала дверцу, села рядом и начала умываться, демонстрируя полное презрение к конструкции.

— Это не обсуждается, — сказала Марина, выстилая дно мягкой подстилкой. — Завтра в десять.

Кошка подняла голову, посмотрела на неё одним голубым глазом и снова принялась за лапу.

Марина поймала себя на мысли, что объясняет кошке расписание, как стажёру. Это было глупо. Это было бытово. Это было почти нормально.

И всё же внутри оставалось холодное, ровное ожидание. Завтрашний визит должен был ответить на вопрос, который Марина не решалась задать вслух: Марта — инструмент, зеркало, случайность или что-то, что она пока не умеет назвать?

В среду утром дождь прекратился, но небо осталось серым, как крышка старого чайника. Марина встала в шесть, сварила кофе, насыпала Марте завтрак и долго стояла на кухне, глядя, как кошка ест.

Марта ела медленно, методично, иногда останавливаясь, чтобы облизнуть нос. Её усы подрагивали от каждого движения челюсти. На мордочке осталась крошка, и Марина вдруг подумала, как нелепо было бы сейчас говорить этой кошке о скрытых угрозах, о фальши, о предупреждениях. Марта была просто сыта. Просто чиста. Просто жива.

В семь тридцать Марина начала собирать переноску.

Марта, разумеется, заинтересовалась не самой переноской, а шнурком от шторы, который Марина случайно задела, доставая её с полки. Шнурок свисал с карниза, покачивался, и кошка прыгнула к нему, поймала, повисла на нём всеми четырьмя лапами, потом сорвалась и шлёпнулась на пол. Ничего не произошло. Она встала, отряхнулась и сделала вид, что так и было задумано.

— Великолепно, — сказала Марина. — Завтра будешь выступать в цирке.

Марта не отреагировала на иронию. Она начала выгрызать нитку из шнурка.

Пришлось забрать шнурок, посадить Марту в переноску и закрыть дверцу. Кошка не кричала. Не шипела. Просто легла на бок, отвернулась к задней стенке и замолчала. Это было хуже, чем мяуканье.

В такси Марина поставила переноску на колени и накрыла тканью. Водитель, полный мужчина в серой куртке, покосился в зеркало.

— Кошка?

— Да.

— Сильно переживает?

Марина послушала тихое дыхание за пластиком.

— Нет. Она просто не любит изменений.

Водитель кивнул, будто это объясняло всё. Он включил обогрев, но Марина попросила сделать тише музыку, которая уже играла из динамика на панели.

— Можно без радио?

— Конечно.

В машине стало слышно только шуршание шин по мокрому асфальту и ровное, чуть учащённое дыхание Марты. Марина гладила ладонью по ткани, укрывающей переноску, и чувствовала под пальцами лёгкую вибрацию кошачьего тела. Не мурлыканье. Дрожь.

Она вспомнила, как в инструкции было написано: «Не допускайте переохлаждения и стресса при транспортировке». Инструкция. Снова инструкция. Марина почти физически ощутила раздражение. Ей не нужны были инструкции. Ей нужен был ответ.

Но ответ должен был прийти извне. От человека, который не был вовлечён. Который не знал про Кирилла, про Кристину, про чемодан, про телефон. Который посмотрит на Марту и скажет: «Здорова» или «Не здорова». «Норма» или «Отклонение».

Клиника «Авис» располагалась на первом этаже жилого дома, за стеклянной дверью, с вывеской без излишеств: кросс, стетоскоп, силуэт кошки. Внутри пахло хлоргексидином, сухим кормом, тёплой шерстью и чем-то ещё, что Марина не смогла сразу определить. Потом поняла: страхом. Не одним запахом, а множеством мелких следов: собачья слюна, кошачья моча, влажные лапы, чужие руки, чужие голоса.

В зале ожидания сидели трое. Женщина с бульдогом, который дышал так, будто бежал марафон, просто сидя на полу. Мужчина с картонной коробкой, из которой доносилось тихое шуршание. И девушка с переноской, похожей на Маринину, только розовой.

Марта в переноске издала звук. Короткий, сдавленный, почти человеческий всхлип.

Марина присела на корточки рядом, не снимая переноску с колен.

— Тихо, — сказала она. — Это просто очередь.

Бульдог повернул голову и посмотрел на переноску. Его губы дрогнули, показав кривые жёлтые зубы. Он издал влажный, хриплый выдох.

Из-под ткани донеслось шипение. Слабое, но отчётливое.

Девушка с розовой переноской вздрогнула и отодвинулась.

— Ой, она злая?

— Нет, — быстро сказала Марина. — Она просто не привыкла.

Это было правдой и неправдой одновременно. Марта не была злой. Но и не была просто не привыкшей. Она была в ловушке, в чужом запахе, рядом с большим дышащим животным, и её реакция была не моральным суждением, а биологической необходимостью. Марина знала это. И всё равно почувствовала укол стыда, будто это она, Марина, виновата в том, что кошке пришлось шипеть.

— Ковалёва? — позвали из коридора.

Марина поднялась.

Навстречу ей шла женщина лет пятидесяти, в белом халате поверх тёмного платья, с короткой седеющей стрижкой и очками на тонкой оправе. Лицо усталое, но не злое. Глаза внимательные, без суетливой любезности, которую Марина не переносила.

— Елена Павловна, — представилась она. — Проходите в третий кабинет.

Кабинет был небольшим, светлым, с металлическим столом, весами, шкафом препаратов и окном, выходящим во внутренний двор. За стеклом серело небо, но где-то между облаками пробивался бледный апрельский свет. На стене висела схема кошачьего слуха и календарь с рыжим котом, который смотрел на зрителя с выражением философского превосходства.

Марина поставила переноску на стол. Елена Павловна вымыла руки, надела перчатки и открыла дверцу.

Марта не вышла.

Она лежала на подстилке, прижавшись к дальней стенке, уши разведены в стороны, зрачки расширены. Марина видела, как под шерстью на боку быстро-быстро ходят рёбра.

— Не будем тянуть, — сказала ветеринар спокойно. Она не стала совать руку внутрь. Просто откинула верхнюю крышку переноски, чтобы стало светлее, и отступила на шаг. — Дайте ей секунду.

Прошло десять секунд. Двадцать.

Марта медленно выбралась наружу. Сначала голова, потом передние лапы, потом всё тело. Она не пошла к врачу. Она прижалась к краю стола, распластавшись, словно пытаясь стать плоской, невидимой, слиться с металлом.

Елена Павловна начала осмотр.

Она действовала быстро, но не грубо. Прощупала живот, заглянула в уши, приподняла веки, послушала сердце и лёгкие. Марта вздрагивала от каждого прикосновения, но не вырывалась. В какой-то момент ветеринар провела рукой по спине, и кошка неожиданно издала тихое, почти извиняющееся мурлыканье. Не от удовольствия. От напряжения. Марина знала этот звук: так кошки иногда успокаивают себя сами.

— Физически здорова, — сказала Елена Павловна, снимая перчатки. — Вес в норме. Слизистые чистые. Сердце ритмичное, шумов нет. Лёгкие прозрачные. Зубы хорошие. Вы её хорошо кормите.

Марина кивнула. Это была ожидаемая часть. Базовое оборудование исправно. Но ей нужны были другие данные.

— Елена Павловна, — начала она, стараясь говорить ровно, без напора. — Меня интересует не только здоровье. Меня интересует поведение.

Ветеринар посмотрела на неё поверх очков.

— Какое именно?

— Реактивность. Она очень чутко реагирует на изменения. На людей. На запахи. На… некоторые объекты. Я заметила…

Она чуть не сказала «паттерн», но заменила русским словом. В этой комнате английские термины казались особенно чужими.

— Например? — спросила Елена Павловна дьевна.

— Она прячется, когда приходит гостья с резким парфюмом. Она ложится на чемодан перед поездкой, которая потом отменяется. Она сбрасывает телефон, когда тот вибрирует на проводе. Она находит вещи, которые я потеряла.

Марина говорила сухо, как на совещании. Но каждое предложение отдавалось внутри чем-то уязвлённым. Она слышала себя со стороны и понимала: это звучит как жалоба человека, который слишком много думает.

Елена Павловна не перебила. Она взяла ветеринарный паспорт Марты, открыла его и несколько секунд читала старые записи.

— Кристина, — сказала она, не поднимая глаз. — Это та, что приходила на прошлой неделе?

Марина моргнула.

— Откуда вы…

— Лидия Павловна звонила вчера. Просила предупредить, что вы можете задать сложные вопросы. Она сказала, что вы хотите понять, не «чувствует» ли кошка что-то сверх обычного.

Марина почувствовала, как к щекам подступает жар. Лидия. Конечно, Лидия. Не могла же она просто отдать кошку и исчезнуть. Лидия должна была позвонить, предупредить, подстраховать, вмешаться.

— И что вы ей ответили? — спросила Марина.

— Что посмотрю сама, — спокойно сказала Елена Павловна. — И что не буду делать из животного мистический объект.

В кабинете повисла тишина. За окном кто-то крикнул во дворе, звякнула дверь мусорных контейнеров. Марта на столе шевельнула ухом.

Марина выпрямила спину.

— Я не прошу делать из неё мистический объект. Я прошу объяснить наблюдения.

— Хорошо, — кивнула ветеринар. — Объясню.

Она подошла к столу, оперлась на него руками и посмотрела на Марту. Кошка в ответ медленно моргнула, не поднимая головы.

— Балинезы, как и все ориентальные породы, действительно чувствительны. У них острый слух, хорошее обоняние, развитая тактильность. Вибриссы реагируют на движение воздуха. Они замечают то, что человек пропускает. Но они не понимают человеческих категорий. Не знают, что такое предательство, ложь, риск, командировка, телефон, сплетня.

Марина хотела возразить, но Елена Павловна продолжила, не повышая голоса:

— Ваша кошка шипит на гостью не потому, что та «плохой человек». Она шипит, потому что от неё пахнет резко, потому что она громко стучит каблуками, потому что тянет руку сверху, потому что в квартире изменился воздух. Для кошки это не моральный сигнал. Это сенсорная перегрузка.

— А чемодан? — спросила Марина.

— Чемодан пахнет деревом, пылью, вашими руками, прошлыми поездками. Он стоял на кровати, значит, был тёплым. Кошки любят замкнутые пространства с привычным запахом. Ваша Марта лежала и в корзине, и в коробке, я правильно понимаю?

Марина молчала.

— Я видела запись Лидии, — мягко сказала ветеринар. — И вы сами сказали: корзина, коробка. Значит, чемодан для неё не уникальный объект. Это просто ещё одна ёмкость. Ещё одно место, где можно спрятаться, погреться, пометить.

— Но она легла именно перед отъездом.

— А вы именно перед отъездом начали собирать вещи, менять ритм, нервничать, ходить по квартире, трогать предметы, которые обычно не трогаете. Кошка реагирует на изменение рутины хозяйки. Не на будущее. На вас.

Марина почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Не гнев. Хуже. Ощущение, что ей возвращают её собственные слова, но в другой, урезанной версии.

— Телефон? — спросила она.

— Вибрация. Движение провода. Блестящий корпус. Для кошки это игрушка. Она не знала, кто вам пишет. Она знала, что объект дёргается.

— Она нашла серьгу.

— Серьга блестела. Лежала в месте, где кошка обычно играет. Она вытащила её не для вас. Она вытащила её, потому что это был интересный предмет.

Каждое объяснение было точным, бытовым, неудобным. Марина слушала и видела, как его часть мгновенно разбирает её наблюдения на простые компоненты: запах, тепло, движение, инстинкт, рутина. Это было разумно. Это было скучно. Это было безопасно для всех, кроме неё.

— То есть, — медленно сказала Марина, — вы считаете, что все совпадения случайны.

— Я считаю, что вы ищете связь там, где пока видите только последовательность, — ответила Елена Павловна. — Это разные вещи.

Марина открыла рот, чтобы ответить, но ветеринар вдруг сменила тон. Не стал мягче, но стал проще.

— Марина Дмитриевна, можно вопрос не про кошку?

— Какой?

— Вы спите?

Вопрос был настолько будничным, что Марина на секунду растерялась.

— Сплю.

— Сколько часов?

— Четыре-пять. Иногда больше.

— Вы едите регулярно?

— Я контролирую рацион.

— Когда вы последний раз не работали хотя бы три дня подряд?

Марина посмотрела на свои руки. Пальцы лежали на краю сумки, костяшки чуть побелели.

— Это не относится к осмотру животного.

— Относится, — спокойно сказала Елена Павловна. — Среда обитания кошки — это вы. Не квартира. Не корм. Не лоток. Вы. Если в системе высокий шум, прибор будет показывать отклонения. Не потому, что прибор сломан. Потому, что его калибруют на вас.

Марина услышала эту фразу и на секунду ей показалось, что ветеринар говорит на её языке. Но следующие слова разрушили иллюзию.

— Ваша Марта здорова. Но она живёт в состоянии хронического напряжения. Не из-за мистики. Из-за того, что хозяйка сама не выходит из режима тревоги. Кошка не спасает вас. Она адаптируется. И иногда этой адаптацией становится навязчивое внимание, прятанье, вокализация, игра с проводами, проверка углов. Всё это можно прочитать как «знак», если очень хочется. Но для кошки это просто способ справиться со средой.

В кабинете стало тихо. Марта на столе вдруг зевнула, обнажив маленькие белые зубы, и потянулась, поджав заднюю лапу под живот. Этот жест был настолько обычным, настолько незначительным, что Марина на мгновение почувствовала почти физическую обиду.

— Вы хотите сказать, — начала она, тщательно подбирая слова, — что я всё придумываю.

— Я хочу сказать, что вы имеете право тревожиться, — ответила Елена Павловна. — Но вы не можете требовать от животного человеческой логики. Оно не судит. Не предсказывает. Не защищает от жизни. Оно живёт рядом с вами и реагирует на то, что происходит прямо сейчас.

— Она не оракул?

— Нет. Она индикатор. Если индикатор зашкаливает, нужно смотреть не на стрелку. Нужно смотреть на систему.

Марина смотрела на ветеринара и видела перед собой не врага, не глупца, не человека, который хочет её унизить. Хуже. Она видела человека, который говорил правду в той форме, которую Марина не могла принять.

Елена Павловна взяла ручку и открыла ветеринарный паспорт.

— Рекомендации, — сказала она, написав быстро, но разборчиво. — Обогащение среды: вертикали, игры, много предметов. Строгий режим кормления. Не наказывать за вокализацию. Убрать опасные провода, мелкие предметы, которые можно проглотить. Больше спокойного контакта без требований. И…

Она подняла глаза.

— Снизить уровень стресса у владельца.

Марина почти услышала, как щёлкает замок внутри неё. Не гнев. Не слёзы. Что-то холодное и окончательное.

— Это медицинская рекомендация? — спросила она.

— Это ветеринарная рекомендация, — ответила Елена Павловна. — Для кошки.

Она передала паспорт Марине. На последней странице, под датой осмотра, чётким почерком было написано:

«Физическое здоровье в норме. Поведение соответствует высокому уровню сенсорной чувствительности и адаптации к эмоциональному состоянию владельца. При тревоге владельца возможно усиление вокализации, навязчивого внимания и игр с движущимися предметами. Рекомендовано: режим, обогащение среды, снижение стрессовой нагрузки в доме. Кошка не является инструментом принятия решений».

Последняя фраза была написана чуть короче остальных, но именно она резанула сильнее всего.

Марина взяла паспорт. Поблагодарила. Не сразу, с паузой, которая должна была звучать вежливо, но вышла сухой.

— Спасибо, Елена Павловна. Вы очень подробно объяснили.

Ветеринар кивнула.

— Приходите через месяц на профилактический. И, Марина Дмитриевна…

Марина уже держала переноску, но обернулась.

— Что?

— Не делайте из неё судью. Ей и так тяжело быть вашей кошкой.

Эти слова не были грубыми. В них не было сарказма. Но они попали точно в то место, которое Марина последние недели старалась не трогать.

Она вышла в коридор, не ответив.

В зале ожидания бульдог всё ещё дышал, мужчина с коробкой ушёл, девушка с розовой переноской смотрела в телефон. Марта внутри молчала. Марина несла её так, будто держала не кошку, а запечатанный конверт с неудобным заключением экспертизы.

На улице было светлее, чем утром. Дождь кончился, небо порвало в нескольких местах, и между облаками лёгко пробивалось бледное солнце. Асфальт блестел, с карнизов капало, во дворе ребёнок в жёлтом дождевике пинал лужу и смеялся.

Марина стояла у входа несколько секунд, давая глазам привыкнуть к свету. Потом открыла переноску.

Марта вышла не сразу. Сначала выглянула, понюхала воздух, потом выбралась и села на руках у Марины, прижавшись мокрым носом к её подбородку. Шерсть была тёплой, чуть взъерошенной. Кошка замурлыкала — тихо, устало, без прежнего напряжения.

— Всё, — прошептала Марина. — Едем домой.

Она не стала вызывать такси через приложение. Подняла руку, ловя машину на улице. Водитель, молодая женщина в очках, помогла уложить переноску на заднее сиденье и включила кондиционер по просьбе Марины.

— Кошка нервничала? — спросила водитель, трогаясь с места.

— Да, — сказала Марина. — Но уже нормально.

Это было правдой. Марта в машине сначала лежала неподвижно, потом начала умываться, потом вылезла из переноски, когда Марина приоткрыла дверцу, и устроилась на коленях, свернувшись в плотный светлый ком. Её мурлыканье стало ровным, почти сонным.