Вино, сыр… и убийство на десерт

Скарлетт драматично поворачивает голову и замечает меня.

– Сэйди, дорогуша! Ну наконец-то! А мы уже испугались, что и тебя тоже потеряли!

Может, она просто обо всех так говорит? Выдавливаю из себя улыбку.

– Ох, бедняжка. – Скарлетт подушечками пальцев касается кожи под глазами. Ее кожа мягкая и подтянутая. Ей почти восемьдесят, и почти все время она проводит на солнце. Во время своих путешествий она нашла либо источник вечной молодости, либо гениального пластического хирурга. Она подносит руку к своему идеальному лбу, показывая, где примерно находится моя набухающая шишка размером с яйцо – подарок от балки над кроватью.

Знаю, знаю… Выгляжу я не очень.

– Только взгляните на нее! – приказывает Скарлетт всему столу. – Наша Сэйди совершенно измотана!

Морис Гидри и Бенджамин «Бенджи» Патель – друзья не разлей вода уже много десятков лет и любители искусства и винтажной мебели – опускают газеты и оглядывают меня сверху вниз. Качают головами. Синхронно цокают языками.

Скарлетт поворачивается к Кейко.

– Кей-Кей, извинись. Наша девочка совсем измотана, а тур еще даже не начался. Нельзя допустить, чтобы у нее случилась остановка сердца, как у того несчастного гида в Тунисе, которого нам пришлось оставить. – Ее серебряная стрижка-каре поблескивает на солнце, сверкая ярко-красными прядями.

– Та поездка была изнурительной, – бормочет Морис, скрещивая худые, но мускулистые ноги.

– Нет, нет! Я в норме, – говорю я. – Все хорошо. Все отлично! – Надеюсь, я не кажусь им изнурительной. Тур-гид ни в коем случае не должен изнурять, утомлять, докучать, поучать, магнитом притягивать преступления, теряться и опаздывать. – Мне просто нужно… – Кофе. Мне нужен кофе.

Стол покрыт эльзасской бело-красной льняной скатертью. На ней стоят красивые фарфоровые чашечки, плетеные корзинки и стеклянные графины с резьбой. И разрушение. Опустошение. Крошки, мякоть, великолепные маслянистые лепестки круассанов, которых больше нет. Словно голодные вороны спустились на патио, чтобы полакомиться «разнообразным и изысканным завтраком», предлагаемым гостиницей.

Ну ничего, успокаиваю я себя. У меня с собой есть перекус, да и, согласно моему маршруту, нас ждут вкусные остановки по меньшей мере каждые пятнадцать километров. Под вкусными остановками я в идеале имею в виду круассаны, но в Эльзасе это скорее будут мягкие крендели или яблочные штрудели, что тоже очень даже приятно.

Но кофе… На столе стоят четыре френч-пресса – точнее, cafetières, – опущенных до дна.

– Извиняться? – фыркает Кейко. – За что я должна извиняться перед Сэйди?

– Да, это я должна извиняться, – говорю я, в ответ на что Кейко деловито кивает. – Я проспала. Всему виной эти прекрасные кровати. Я спала, как… – Моя белая ложь грозиться стать неприятной оговоркой. Пытаюсь подобрать слова: – Спала как…

– Как убитая? – перебивает меня Кейко тоном суше недельного багета. Я морщусь, и она разворачивается к остальным: – Вот видите? Я же сказала вам, что Сэйди мне поверила. Я нашла труп. – Она триумфально поднимает ложку. Рукав блузки задирается, и я замечаю пластырь на ее локте. Поймав мой взгляд, Кейко опускает рукав.

Морис аккуратно складывает газету. На первой странице сообщается, что лама, известная любовью к винограду пино-нуар, свободно бегает по окрестностям.

– Вы и правда верите, Сэйди? – спрашивает Морис. Морис – американец, как и я, но уже несколько десятков лет он живет в Англии, и это повлияло на его произношение. Лично мне кажется, что он говорит, как профессор, – и выглядит соответствующе. Особого шарма прибавляют его взъерошенные седые волосы и очки в золотой оправе на кончике кривого носа – просто Эйнштейн на велосипеде.

Его кривой нос меня очень интересует. Морис – опытный велосипедист. Это результат падения? Или, может, мозговитые любители антиквариата иногда лезут в драки? Во время аукционов, например. Или на презентациях антиквариата.

– Но дамы, куда же подевалось тело? – Морис философски постукивает пальцем по верхней губе. – Погибший господин восстал из мертвых и ушел? По Эльзасу бродит зомби?

Бенджи внезапно опускает газету.

– Вот это было бы интересно! – Его лысину прикрывает лиловая кепка-плоскодонка. Густые брови радостно приподнимаются. – Наконец-то хоть что-то новое и захватывающее в очередном туре.

Качаю головой. Поднимаю руки, изображая колеблющиеся чаши весов, словно существует некое состояние между «мертв» и «не мертв», между трупом и человеком, который просто встал и ушел. Стараюсь быть вежливой ради Кейко.

Она, до этого момента разделывающая грейпфрут, опустила ложку на стол с силой, опасной для фарфора.

– Я своими глазами видела тело. Этого должно быть достаточно.

– Ну хватит, хватит. – Скарлетт оглядывает всех за столом. – Не будем говорить о каких-то пропавших телах. Мы обещали нашей молодежи веселое приключение! Не забывайте, мы хотим, чтобы они стали постоянными участниками. Нашей группе нужна свежая кровь.

– Мы как вампиры, – шепчет мне Бенджи. – Разъезжаем ночами по улицам, ищем свежую кровь.

«Свежая кровь» – двое новеньких в группе, Розмари Перч и Лайонел Ллойд; обоим за пятьдесят. Розмари – крестница Скарлетт. Она управляет компанией по производству печенья, которая переходит из поколения в поколение, – «Розовые коржики». Лайонел – фабричный менеджер и финансовый директор. Они изучают карту ресторанов Мишлен, соприкоснувшись лбами, словно они – влюбленные подростки, а не вдова со стажем и холостяк с еще большим стажем.

Розмари поднимает взгляд, продолжая перебирать пальцами свободную светлую косу, лежащую на левом плече.

– Все нормально, Скарлетт. Кейко, тебе наверняка было не по себе, звучит это жутко.

– Спасибо, Розмари, – строгим тоном отвечает Кейко. – Так и было.

Лайонел изучает карту так пристально, словно она может по волшебству переместить его куда-то подальше от этого разговора. Его палец прижат к границе со Швейцарией.

Мне хочется, чтобы все мои группы наслаждались приятными, увлекательными, жизнеутверждающими турами. Втайне мне эгоистично хочется, чтобы у этой группы тур был самым лучшим. «Спицы» приехали сюда из Нижнего Торнбери, небольшого городка в регионе Котсуолд, который славится каменными коттеджами золотистого оттенка, овечками, живописно пасущимися на лугах, и клубом садоводов, удостоенным специальной награды.

Нижний Торнбери – родина моей наставницы в ведении бизнеса и жизни экспата, Би; она провела там половину своего детства, а другую половину – на Бермудах. Потом Би влюбилась во Францию, велосипеды и ее провансальского принца, Бернарда. Когда много лет спустя эти прекрасные люди были готовы выйти на пенсию, они изменили мою жизнь раз и навсегда, выбрав меня новой владелицей их бизнеса велотуров.

Сестра Би по-прежнему живет в Нижнем Торнбери. Как и ее сын, обожаемый «маленький» племянник Би – Лайонел, мужчина пятидесяти семи лет, пристально разглядывающий карту. Несмотря на семейные связи, для Лайонела это первый тур с «ПеДАлями». И далеко не первый для старших членов группы. Вчера за ужином они только и делали что восхищались Би и Бернардом. Какие они умные, спонтанные, интересные, подтянутые и вообще прекрасные. И все это – чистая правда. Облегчили мне задачку, да? Нет!

Мне хочется показать им, что я – достойная преемница «ПеДАлей», а не просто какая-то иностранка, которая едва ли не разрушила этот бизнес. Хочется стать частью истории, которую они когда-нибудь кому-нибудь расскажут. «А помните ту поездку с Сэйди? Роскошная была поездка! Какая еда, какие виды, какое расписание!»

И раз уж я фантазирую, позволяю себе помечтать об отличных отзывах, которые услышат Би с Бернардом, которые сейчас отдыхают в карибском круизе с матерью Лайонела. Все-таки в открытках обычно про трупы не пишут. Пытаюсь перевести разговор на более позитивную тему.

– Сегодня прекрасная погода. – Указываю на светлое синее небо и принимаюсь нахваливать нашу первую предстоящую остановку, деревушку под названием Юнавир, известную винодельнями и потрясающим фонтаном.

Бенджи меня перебивает:

– Мы обожаем фонтаны! Помните, как мы отдохнули на горячих источниках в Японии с макаками? Просто божественно!

Что ж, в этом фонтане макак точно не предвидится. Он маленький, но с историей. Не оставит равнодушным ни одного фаната святой Гунны, покровительницы прачек, родившейся в седьмом веке. Я выучила всю ее историю. Я готова рассказать им о церкви Иакова Старшего (розовый песчаник, совершенно уникальная лестница, изумительные фрески XVI века) и о maisons de vignerons («домах виноградарей», которые отличаются наличием ворот).

Согласно легенде, святая Гунна превратила воды фонтана в вино. Это очень серьезно. Чудо высшего калибра!

И все же… увы, никаких макак.

Старшие велосипедисты, за исключением воюющей с грейпфрутом Кейко, погрузились в воспоминания о других фонтанах. «А помните, как наша Скарлетт решила искупаться голышом на площади Трокадеро! У-у-у… Показала свою луну Эйфелевой башне при полной луне».

– Приступ жара. – Скарлетт невинно обмахивается ладонью. – Я критически нуждалась в двадцати струях холодной воды.

Кейко резко втыкает нож в грейпфрут.

– Я нашла труп. А вы обсуждаете безграничный нудизм Скарлетт?

Бенджи подавляет смешок. Сидящие за столом бросают друг на друга взгляды, значение которых остается для меня загадкой, разгадать которую невозможно. Вот так всегда, когда работаешь с группой старых друзей. Можешь ехать рядом, но догнать их не получится никогда.

– Давайте, – требовательно говорит Кейко. – Скажите, что думаете.

Морис послушно склоняет голову.

– Аристотель не стал бы требовать от нас доказательства обратного. Однако может ли быть такое, что трупа не было вовсе? Помните, как было в Намибии, когда мы все увидели одинаковый мираж?

– Не одинаковый! – возражает Скарлетт. – Вы все видели обычных мужчин. А я видела Питера О'Тула. – Она похлопывает себя по сердцу. – Молодого О'Тула. Лоуренса Аравийского. Ах, я едва ли чувств не лишилась!

– Ты чуть не лишилась чувств при виде О'Тула в Марокко, – поправляет ее Морис. – После того подозрительного таджина[4], но перед пограничниками и… хм-м? – Он изображает, словно отсчитывает купюры, и улыбается мне. – Мы часто теряемся в пустынях. Это хорошо, что вы не стали включать их в ваше крайне плотное расписание, Сэйди.

Это был наезд? Расписание я и правда составила крайне плотное и подробное, главным образом в качестве шпаргалки для себя самой. Но в этот момент меня волнует другое – как можно потеряться в пустыне? На совершенно открытой местности?

– Мне не привиделся какой-то актер, – фыркает Кейко. – На дороге лежал настоящий человек. Я переехала через его… – Она замолкает. Я затаиваю дыхание. – Он был мертв. А потом его не было вовсе. Пуф!

– Бывает, что настоящие трупы исчезают, – говорит Розмари дрожащим голосом.

Лайонел берет ее за руку. Он наконец поднял голову, но лишь чтобы недовольно оглядеть собравшихся. Есть люди с глубокими морщинами, натренированными, высеченными, как изображения на шедеврах архитектуры. На лбу Лайонела практически на глазах формируется новый контр-рельеф.

Отлично. Одна гостья утверждает, что нашла труп. Другой учится хмуриться.

Лайонел изначально был холодно настроен по отношению к туру. Он прибыл сюда с кипой туристических брошюр, которые заказал специально для поездки. Можно было бы предположить, что ему просто не терпелось насладиться отпуском, но вчера днем я видела, как он сидит в саду и изучает брошюры – как человек, читающий список побочных эффектов нового рецептурного препарата.

Зачем он вообще отправился в поездку? Из-за любви? Под давлением мамы и тети? Би призналась, что если у ее любимого племянника и есть недостаток, то лишь один: Лайонел слишком серьезно относится к работе. Также он «еще не до конца познал все прелести велопрогулок». Что означает, что на велосипеде он ездил крайне редко.

Трудоголизм я прекрасно понимаю. Я и сама была такой, когда работала в офисе в Америке. И я знаю, что не все мои гости тащатся от велосипедов. Кого-то с собой притащили друзья или партнеры. Кто-то с детства не катался – а то и вообще никогда. Как правило, хоть и не всегда, после тура они превращаются в любителей велопрогулок.

Я надеюсь обратить и Лайонела. Пусть его тетушка нами гордится!

Скарлетт ударяет по столу.

– Кей-Кей, прошу тебя! Ты же знаешь, наша Розмари такого не выносит. Исчезающие трупы! Ради бога, зачем было такое говорить?

Розмари слегка краснеет.

– Все в порядке, Скарлетт. Все хорошо.

Судя по тону, все не очень-то хорошо.

Скарлетт указывает на меня:

– Ты и Сэйди расстроила! Ей и так плохо после всех этих тел.

Я хочу ей возразить с математической точки зрения. Слова «всех этих тел» подразумевают высокое измеряемое количество, как, например, рой пчел, стая птиц… стадо. Я решаю промолчать.

Скарлетт продолжает разглагольствовать, не обращая внимания на нарастающее недовольство на лице Кейко.

– Вот что произошло: ты снова лунатила на велосипеде, Кей-Кей. Знаю, ты перестала пить таблетки от бессонницы, но кто знает, вдруг дело было вовсе не в них? Ты можешь отправляться на прогулки пешком и на велосипеде во сне самостоятельно. И вчера ты одолжила у меня мелатонин.

– Мне от мелатонина снятся беспокойные сны, – говорит Розмари. – Кейко, ты не пробовала пить ромашковый чай? Будь мы дома, я предложила бы выпить тепленький «Хорликс»[5]. Интересно, а здесь есть «Хорликс»?

Скарлетт хвалит крестницу за отличное предложение.

– Кстати, Кей-Кей, ты ведь вчера выпила целых два бокала белого вина. Ты знаешь, что со мной творит шардоне.

Вся группа синхронно вздрагивает.

– Она превращается в настоящую змею! – театральным шепотом сообщает мне Бенджи, демонстрируя руку, по которой бегут мурашки.

– Опера, – качает головой Морис. – Вот главная беда. Этот Вагнер последнее время… Вчера я слышал «Кольцо нибелунга» из твоих наушников, Кейко. Вагнер где угодно введет в смятение, особенно в такой близости от Рейна.

Бенджи снова склоняется ко мне с пояснениями:

– Золотые яблоки, бессмертие, валькирии, погребальные костры… Не хочется с таким столкнуться в темном переулке.

Я ничего не понимаю, но энергично киваю.

– Ну вот, пожалуйста, – говорит Скарлетт. – Целый галлюциногенный коктейль. Мелатонин, белое вино, Вагнер. У тебя снова был приступ лунатизма, Кейко.

– Не переживай, Кейко, – говорит Бенджи. – Мы в любой момент готовы спасти тебя с любой странствующей баржи. – Он смеется. – Только постарайся снова не угодить в международные воды. То еще было приключение! Совершенно разрушило мои юношеские романтические представления о пиратах.

Мои страхи не знают, рассеяться им или усилиться. С одной стороны, гости предложили объяснение, в котором никакой труп не фигурирует. С другой стороны – Кейко лунатит на велосипеде? И сталкивается с баржами? У меня запланирован выход на воду. И что они такое говорят про шардоне и взятки на границе? И почему при Розмари нельзя упоминать пропавшие тела?

Вот почему пастухам и тур-гидам нельзя расслабляться ни на секунду, даже во сне.

Глава 3

Суббота. Наша первая сегодняшняя остановка – деревушка Юнавир; ее население составляет всего пятьсот человек, но роскошные виды не уступают многим более популярным местам. Нас ждет еще одна из «Самых красивых деревень Франции».

* * *

Двадцать минут спустя я на месте – на десять минут раньше условленного. Скарлетт провозгласила, что отправление состоится в 9.45. Мне, конечно, не хочется, чтобы Скарлетт думала, что она тут главная, но я была только рада согласиться. Я допиваю безумно сладкую и одновременно горькую жижу – самый вкусный плохой кофе, что мне доводилось пробовать.

– Спасибо! – восклицаю я, обращаясь к Наде, и протягиваю стакан, чтобы получить добавку. – Если ты правда сама больше не хочешь.

Коллега морщится.

– Нет! Я его взяла, просто чтобы… как это называется? Разыграть Жорди? Поиграть с Жорди? Что-то с игрой.

– Подыграть Жорди, – подсказываю я.

Надя – украинка, она знает несколько языков. Она тихонько повторяет «подыграть Жорди» несколько раз, чтобы запомнить выражение, и улыбается, глядя вперед. Наш фургон припаркован неподалеку от гостиницы, фахверкового дома с треугольной крышей, напоминающей ведьмовскую шляпу. Наши велосипеды стоят в ряд в тенечке. Мой велик, как и Надин, кажется маленьким и хрупким рядом с шестью массивными электровелосипедами, которые мы смогли купить благодаря щедрому пожертвованию от одного благодарного гостя.

Жорди Воллан – мой механик, гениальный технарь, водитель фургона, а с недавних пор – официально парень Нади; он полирует и без того сияющие окна и насвистывает, словно пташка из мультика.

– Хочешь узнать, какой перед тобой мужчина? – мрачно говорит Надя. – Съезди с ним в поход.

Она закатывает серо-голубые глаза и тяжело вздыхает. Ветер развевает ее золотистые волосы с голубыми кончиками. Но ей меня не провести – девушка, которая отказывается от ночевки в роскошном отеле, чтобы разбить лагерь на козлиной ферме приятеля ее парня, явно серьезно влюблена.

Надя продолжает:

– Жорди – он может колоть дрова, разводить костер, отдать мне все одеяла, чтобы спать было приятно… Но не готовить. Вообще никак. Ни кофе. Ни даже воду. У него вода кипит и испаряется! А ему все равно. Он даже не замечает. Это что-то значит.

Это значит, что он по уши влюблен и ничего другого вокруг не видит, как мне кажется. Или же что он и правда не соображает, как вскипятить воду.

– Твой детектив Лоран, он ездит в походы? – спрашивает Надя.

Я могу запротестовать, что детектив Лоран вовсе не «мой». Мы просто друзья. Друзья, которые вместе катаются на велосипедах, которые с большим наслаждением весь июль открывали для себя новые рестораны и пекарни, которые иногда гуляют по берегу Средиземного моря в лучах закатного солнца, сидят на каменном пляже и слушают шумы волн, шепчущих свою историю. Я могу сказать все это, но мои щеки тут же вспыхивают от воспоминания о первом – и прощальном – легком поцелуе, который Лоран оставил на моих губах, провожая меня до вокзала на прошлой неделе.

– Можно сказать, он в походе прямо сейчас, – говорю я. – Он с другими жандармами на учениях в дикой природе, на военном форпосте в Альпах.

– Ага! Жаль, что ты не можешь там на него посмотреть. Мужчина в дикой природе – вот где он настоящий.

– Я и так хорошо его знаю, – говорю я. Ладно, это преувеличение. Я знаю Жака Лорана, мужчину, который гладит свои льняные рубашки, любит долгие обеды и предпочитает красные вина Côtes de Roussillon, в которых он чувствует терруар[6] виноградников. Он щепетильный, педантичный, настоящий гурман. При этом он с удовольствием рассекает по каменистым горным дорогам на специальном велосипеде и ловит убийц.

Лоран предпочитает, чтобы к нему обращались по фамилии и жить сегодняшним днем, как завещал Пруст. Но в отличие от Пруста пускаться в воспоминания о прошлом он не любит. Лоран не менее загадочен, чем некоторые его расследования. С его отъезда весточек от него было мало, но на другое я и не рассчитывала. В конце концов, в бараках нет вай-фая, а сотовая связь – так себе, как он меня предупреждал. Он вообще не фанат переписок.

Пока я получила от него два послания. Оба – фото еды с сухими фактическими комментариями. На первой фотографии был потрясающей красоты тарт в форме инжира с зеленым марципаном на верхушке; подпись: «La figue[7], свободный вечер в Шамони». На втором фото была тарелка бежевого куска мяса и картошки. Подпись была лаконичной – «ᴧ̀». Да, Жак Лоран послал мне эмоджи. Что это, если не крик о помощи?

В ответ я отправила фото тарта фламбе, приготовленного в дровяной печи, очаровательной винной лавки и претцеля размером с велосипедное колесо. С удовольствием продолжу этот флирт через фото еды, даже если за этим ничего не стоит. Такие фотографии интерпретировать гораздо проще, чем эмоджи или аббревиатуры, в которых я вечно путаюсь.

Но было бы неплохо получить какие-то новости о нем. Может, мне и стоит предложить ему сходить вместе в поход, когда мы вернемся. Только вот я люблю удобные кровати и горячий кофе с круассаном по утрам. Так что можем сходить в поход в уютный лофт над кофейней.

Возвращаю Наде крышку от термоса.

– Ты просто мой спаситель. Поверить не могу, что я проспала.

– Я могу, – говорит Надя. – Я слышала. Ты потеряла труп. Это правда?

– Нет, – говорю я, ослепленная сахарно-кофеиновым оптимизмом. – Не было никакого трупа. Все в порядке.

Надя фыркает.

– Все в порядке не бывает. – Выражение ее лица мрачнее отсутствующих сегодня туч. – Кстати, Габи, хозяйка гостиницы, должна с тобой поговорить. Она утверждает, что потеряла наши деньги. – Надя пожимает плечами. – Пропавшие деньги, пропавшие трупы. Проблем уже слишком много.

– Что? – Мой внутренний бухгалтер хочет тут же приняться за расчеты. Мой внутренний владелец малого бизнеса пытается не паниковать.

Мы заплатили приличный депозит – больше, чем я обычно выделяю на размещение, но в этот раз гостиницу выбирала сама группа. Я весь наш тур построила вокруг этого.

– Но чек был внесен. Как деньги могли потеряться?

– Лучше спроси ее. – Надя кивает в сторону сада. Габи Морель, хозяйка гостиницы, живет в коттедже с семьей – дедушкой и мужем-англичанином. И сейчас Габи, напоминающая красное пятно, спешит по направлению к нам. Ее медные кудряшки выбиваются из небрежного пучка. В ее платье всех цветов рассветного неба, должно быть, больше слоев, чем в мильфее.

Мы обмениваемся бонжурами, после чего лицо Габи мрачнеет.

– Произошло нечто ужасное.

– Кто-то умер? – спрашивает Надя. Когда Габи обращает на нее удивленный взгляд круглых глаз, Надя пожимает плечами. – Раз нет, значит, не все так ужасно, non?

Надя пережила страшную разруху на родине, а потом – июнь с несколькими убийствами в нашем туре. Она помогает взглянуть на все под другим углом, пусть и достаточно резко.

– Надя говорит, что наш депозит, э-э… – начинаю я.

– Пропал, – подтверждает Габи уже более спокойным тоном. – Да, это моя вина. Эдди, мой муж, уехал на конференцию по гостиничному бизнесу. В Леон. Счастливчик… Перед отъездом он, должно быть, перевел депозит на другой счет. Мне пришло уведомление, что счет просрочен. Мне нужно его оплатить, но я никак не могу вспомнить пароль от банковского аккаунта. – Она надувает щеки и тяжело выдыхает. – Но это моя проблема, не ваша.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не выдохнуть с облегчением. Не моя проблема. Но мне хочется как-то помочь.

– Может быть, муж помнит пароли? Вы можете ему позвонить?

Габи закатывает глаза.

– Mais oui[8]. Да, разумеется, я могу ему позвонить. Я могу написать ему на почту и во все мессенджеры. Но ответит ли он? – Она снова надувает щеки и выдыхает – так французы обычно демонстрируют отчаяние. – Когда Эдди уезжает – он как соседская собака, Шу-Шу. – Она указывает на ближайший соседний дом.

Мы находимся на окраине Риквира, достаточно далекого от моего родного городка и географически, и по атмосфере. Родовое гнездо Габи находится неподалеку от средневековых крепостных стен, окружающих деревню. Помимо виноградника, ее ближайший сосед – небольшое шато нежного желтого цвета с каменными башнями с красной черепицей. Его хозяин содержит винодельню, пусть и небольшую, но с отличной репутацией. Кудрявые стриженые деревья – мне они всегда напоминают пуделей – высажены вдоль границы участка. Между стволами замечаю черную собаку, по размерам не уступающую медведю. У нее маленькие треугольные ушки и хвостик-обрубок; пес носится туда-сюда между цветами, такой же суетливый, как, должно быть, муж Габи.

– Путешествия, – мрачно говорит Надя. – Как походы. Показывают, какой человек на самом деле.

– Мой Эдди, – нежно вздыхает Габи. – В душе он еще мальчик. А, voilà![9] Отличная идея! Мальчик и его пес! Эдди обожает Шу-Шу. Он забрал бы его себе, если бы не моя аллергия. И тот факт, что Шу-Шу – мамонт, который съедает все на своем пути. Может, это и есть пароль. «Шу-Шу»? День рождения Шу-Шу?

Она разворачивается и направляется обратно к дому, по дороге помахав рукой моей группе.

Они как раз подходят к нам с велосипедами. Лицо Кейко настолько кислое, что, кажется, скоро начнет ферментацию. Затыкающие уши наушники соединены с телефоном, прикрепленным к плечу, как манжета тонометра. До меня доносится очень тихое, но драматическое крещендо.

Посмею ли я попросить ее убрать хотя бы один наушник? Мы начнем поездку с тихих, спокойных дорожек, а потом свернем на грунтовые дороги, проходящие через виноградники. Машин там практически не бывает. Тем не менее велосипедисту всегда надо обращать внимание на все, что его окружает, – как для безопасности, так и для удовольствия. Почему бы не насладиться симфонией природы? Крапивники, черные дрозды, щеглы; цикады, сверчки, лягушки?