Сага о кораблях

Онро храпел в каюте, а Хельва терпеливо ждала.

– Прошу разрешения подняться на борт, – наконец тихо сказала Теода.

– Разрешаю.

Пошатываясь от усталости, вытянув руку вперед, будто нащупывая путь в темноте, Теода вышла из лифта. Бессильно упала в пилотское кресло и, облокотившись на пульт, уронила голову на руки.

– Ты видела, Хельва, – пробормотала женщина, – ты все видела. Эти несчастные пребывают в таком состоянии уже больше шести недель. И моргнуть глазом для них тяжелее, чем поднять тонну. Разве мыслимо – пережить такое и сохранить рассудок?

– У них всегда остается надежда. Не забывай, Теода: если есть уверенность, что разум не пострадал, без тела в конце концов можно и обойтись. И даже найти в этом кое-какие преимущества, – напомнила она.

Теода стремительно подняла голову и, повернувшись в кресле, ошеломленно уставилась на панель, за которой скрывалось заключенное в капсулу тело Хельвы.

– Ну да… И ты сама – отличный пример!

Потом сокрушенно помотала головой.

– Нет, Хельва. Одно дело – когда тебя с младенчества приучили к этой мысли, и совсем другое – когда ты вынуждена смириться с ней, как с единственным выходом.

– Молодые без особых потрясений привыкнут к жизни в капсуле. Повторяю, в ней есть свои преимущества и прямые выгоды. Вспомни, как я сопровождала тебя в твоей поездке в больницу.

– Но иметь возможность ходить, дотрагиваться руками, вдыхать запахи, смеяться и плакать…

– Плакать… – выдохнула Хельва, – облегчить душу слезами. Да, ты права.

Ее сердце стиснула невыносимая тоска, и ненадолго отступившая горечь утраты вернулась с новой силой.

– Хельва… Там, в больнице… Я хочу сказать, я слышала, что ты… Прости, но я так ушла в свои мысли. Я тогда не поняла, что это ты – Корабль, Который Пел, и что ты… – голос ее сорвался.

– И я тоже забыла, что у вас на Медее вирус не только отгородил разум от тела, но и уничтожил мозг, оставив лишь неодушевленную плоть.

Теода отвела взгляд.

– Не могу забыть того несчастного малыша…

– Ценком вызывает Икс-Эйч-восемь-три-четыре. Ты на связи?

Испуганная голосом, который неожиданно загремел у ее локтя, Теода отпрянула от загоревшейся шкалы экстренной связи.

– Икс-Эйч-восемь-три-четыре слушает.

– Приготовься отпечатать компьютерное заключение в ответ на запрос майора Онро.

Хельва включила принтер и доложила о готовности.

– В словесной форме? – громким шепотом спросила Теода.

– Он просил в словесной, – ответила Хельва.

– Не выявлено никакой зависимости от возраста, физического развития, состояния здоровья, этнической принадлежности, группы крови, структуры тканей, режима питания, места жительства и перенесенных ранее заболеваний. Болезнь поражает без разбора и распространяется со скоростью эпидемии. При вскрытии никаких изменений в мышцах, костных тканях, крови, мокроте, моче, спинном мозге не обнаружено. Медикаментозное лечение – бесполезно. Хирургическое – бесполезно. Терапия – возможна.

– Вот оно! – вскочив на ноги, торжествующе воскликнула Теода. – Терапия – единственный выход.

– Но только возможный.

– И тем не менее это единственная возможность. Я уверена: спасение кроется в методе обратной связи.

– Обратной связи?

– Да. Это странный метод, и он не всегда приносит успех. Но возможно, неудачи бывают в тех случаях, когда разум, отчаявшись, прекращает борьбу, – горячо, словно стараясь убедить в первую очередь себя, проговорила Теода. – Ты только вообрази: оказаться в западне, не иметь возможности установить даже самый простой контакт – это же ни с чем не сравнимый ужас! Боже, что я говорю!.. – виновато воскликнула она, повернувшись к пилону, за которым находилась Хельва.

– Ты абсолютно права, – невозмутимо заверила ее Хельва, но про себя усмехнулась. – Было бы действительно невыносимо, если бы я вдруг потеряла способность управлять своими синапсами так, как делаю это сейчас с помощью электронных устройств. Думаю, что я просто спятила бы, враз лишившись всего, что было мне подвластно. Мчаться от звезды к звезде, общаться через несколько световых лет, подслушивать и подглядывать, при этом никак не обнаруживая себя.

Теода снова принялась беспокойно расхаживать взад-вперед.

– Неужели ты надеешься убедить этих скептиков, – спросила Хельва, – заставить их мобилизовать людей, основываясь лишь на компьютерном заключении?

– Но в нем же ясно сказано: терапия может дать положительные результаты, – решительно заявила Теода, и лицо ее приняло упрямое выражение.

– В нем сказано «возможно». Я вовсе не оспариваю твои убеждения, просто предупреждаю, какой, скорее всего, будет их реакция, – добавила она, заметив, что Теода набрала побольше воздуха, собираясь дать отпор. – Я-то как раз совершенно уверена, что ты права. Но они – совсем другое дело. История знает немало случаев, когда добрые самаритяне с чистой совестью предпочтут почивать на лаврах, в полной уверенности, что сделали все от них зависящее.

Теода непримиримо сжала губы.

– Я уверена, что этих людей можно спасти… во всяком случае, некоторых. Разве ради этого не стоит сделать все возможное?

– Но почему? Я имею в виду, почему ты думаешь, что метод обратной связи сработает?

– Это метод, разработанный еще в двадцатом веке, раньше его использовали для коррекции многих врожденных нарушений и некоторых серьезных поражений мозга и нервной системы. Я получила научную степень по истории психотерапии. Многие из ранее существовавших в этой области проблем теперь не актуальны, но иногда бывают случаи, когда болезни, которые считались давно побежденными, возвращаются вновь. Как эпидемия полиомиелита на Эварте-два. Вот тогда и вспоминают о старых методах. Например, возбудитель этой болезни напоминает вирус Ратдже, с той разницей, что исходный штамм вызывал спорадические приступы и выздоровление наступало хоть и медленно, но неизбежно. Может быть, потому, что терапию начинали сразу же, как только заканчивался острый период. Да и паралич, насколько мне известно, не был таким тяжелым. Но возможно, на протяжении веков штамм видоизменился и стал еще более опасным. И все же нельзя отрицать, что сходство существует. Вот, посмотри, Хельва, я захватила с собой пленки, – с жаром сказала Теода, от волнения ее лицо казалось странно помолодевшим. – Тогда при лечении жертв вируса Ратдже широко применяли метод обратной связи Домана-Делакато, и он давал отличные результаты. А вдруг, – Теода остановилась как вкопанная, – нам удастся доказать, что в те времена споры космической эпидемии занесло на старушку Землю? У тебя есть данные по развитию галактических спиралей?

– Давай пока ограничимся проблемами из области медицины и физиологии, – усмехнулась Хельва.

Теода потерла лицо руками, будто пытаясь смыть усталость и заставить утомленный мозг сделать невозможное.

– Всего один ребенок, одно доказательство – вот все, что мне нужно.

– А сколько времени это займет? И какого возраста должен быть ребенок? Кстати, почему именно ребенок? Почему не та несчастная женщина, с таким трудом опустившая веко?

– Продолговатый мозг начинает управлять рефлекторными движениями с самого рождения. Мостовой участок, который полностью развивается к двадцати неделям, руководит ползаньем на животе. К пятнадцати неделям начинает функционировать средний мозг, и ребенок овладевает навыками передвижения на четвереньках, и, наконец, к шестидесяти неделям заканчивается формирование коры, которая ведает ходьбой, речью, зрением, осязанием и координацией движений.

– Год – это, пожалуй, слишком рано… Внятная речь еще отсутствует, – вслух подумала Хельва, без труда припоминая свой первый день рождения. Правда, она в этом возрасте уже «ходила» и «говорила».

– Самый лучший возраст – пять лет, – вклинился вдруг чей-то голос.

Теода вздрогнула и только сейчас заметила Онро – он стоял на пороге камбуза, держа в руке самосогревающийся стакан с кофе.

– Потому что моему сыну как раз пять. Я Онро, майор медицинской службы. Это я вас вызвал, доктор Теода, потому что слышал: вы никогда не сдаетесь.

Его помятое со сна лицо обрело жесткое, упрямое выражение.

– И я тоже не сдамся, пока мой сын снова не станет ходить, говорить и смеяться. Он – все, что у меня осталось. Неплохой отпуск у меня получился, – он горько усмехнулся и глотнул дымящийся кофе.

– Так вы с Ван Гога? – спросила Теода.

– Да, один из немногих уцелевших.

– Вы слышали, о чем я говорила? Вы согласны?

– Слышал. В моем случае не может быть и речи о согласии или несогласии. Я готов на все, что выглядит хотя бы отдаленно правдоподобным. Ваша идея разумна, к тому же компьютер дал единственную положительную рекомендацию – это терапия. Я иду за сыном.

Дойдя до шлюза, он повернулся и погрозил Хельве кулаком.

– А ведь ты опоила меня, фея серебряного замка!

– Формулировка неточна, но обвинение принято к сведению, – сказала Хельва ему вслед, когда он, хмурясь, шагнул в кабину лифта.

Теода, охваченная радостным волнением, схватила свой проектор и стала пересматривать пленки, где был представлен метод, который она собиралась испробовать.

– Они вводили стероиды и еще кое-какие препараты, – бормотала она. – У тебя что-нибудь найдется?

– В заключении ничего не говорилось о медикаментах, – напомнила Хельва, – но всегда можно попросить Онро, чтобы он стащил, что надо, из больничного синтезатора. Ведь он, в конце концов, майор медслужбы.

– Да, это очень кстати, – согласилась Теода и снова с головой ушла в свои пленки. – А зачем им понадобилось… ах да, все ясно! Ведь у них не было готовых соединений.

Хельва завороженно следила, как Теода смотрит фильм, то возвращаясь назад, то прокручивая пленку вперед, многократно перепроверяет, делая пометки, что-то бормочет про себя и время от времени застывает в раздумье, уставившись в пространство невидящими глазами.

Теода вернулась к началу в четвертый раз, и Хельва категорически потребовала, чтобы она что-нибудь съела. Женщина рассеянно доедала жаркое, когда вернулся Онро. Он нес обмякшее тельце рыжеволосого мальчугана. На грубоватом лице медика застыло отсутствующее, почти оцепенелое выражение. Он бесстрастно следил, как его сынишку бережно укладывают на койку. Хельва заметила у мальчика одну особенность, которая роднила его со всеми жертвами страшного вируса: глаза были полузакрыты, как будто веки до того отяжелели, что он не мог их поднять.

Опустившись рядом с койкой на колени, Теода повернула голову ребенка так, чтобы его глаза находились вровень с ее лицом.

– Малыш, я знаю, ты меня слышишь. Мы будем работать с твоим телом, чтобы помочь тебе вспомнить, что оно умело делать. Скоро ты у нас опять будешь бегать и радоваться солнышку.

Потом без лишних слов, не обращая внимания на невнятные возражения отца, она переложила мальчика прямо на пол, на живот, взяла его за руку и за ногу и знаком велела Онро последовать ее примеру.

– Мы переносимся в то время, когда ты был совсем маленький и впервые пытался ползать. Мы помогаем твоему телу ползти на животе, будто ты змея.

Терпеливо, монотонным голосом, она повторяла слова внушения. Хельва отметила, что сеанс продлился пятнадцать минут. Они выждали час и повторили все сначала. Прошел еще час, и Теода так же терпеливо проговорила слова, которые должны были восстановить у ребенка навыки движения: сначала вперед двигаются левая рука и правая нога, потом правая рука и левая нога. Еще час – и она повторила наставления. И снова они вернулись к ползанью, и снова повторили дважды. В промежутках оба врача пытались вздремнуть. Хельва незаметно закрыла шлюз, переключила связь с центральной рубки на себя и оставалась глуха к настойчивым требованиям из больницы пригласить к микрофону Теоду или Онро. Через двадцать четыре часа Теода слегка изменила схему внушения, добавила массаж и лечебную гимнастику, терпеливо придавая телу разные положения, работая над каждой мышцей – от пальцев рук до пальцев ног.

На исходе двадцать седьмого часа Онро, чьи силы были подорваны накопившейся усталостью, отчаянием и нарастающей безнадежностью, забылся тяжелым сном, так что растолкать его больше не удалось. Теода, слабея на глазах, продолжала сражаться в одиночку, повторяя каждое движение не менее точно и старательно, чем в самом начале курса интенсивной терапии.

Хельва намеренно игнорировала собравшуюся внизу толпу, не обращая внимания на приглушенные требования, угрозы и уговоры.

– Теода, – тихо проговорила Хельва, когда к концу подходил тридцатый час, – ты заметила то, что заметила я? Шейные мышцы проявляют тенденцию к сокращению.

– Да. А ведь этот ребенок был так плох, что ему пришлось делать трахеотомию. Видишь шрам? – Теода показала на тонкий шов. – И еще я вижу: когда мы начинаем сеанс, веки поднимаются чуть выше. Мальчик понимает, что мы хотим ему помочь. Смотри, глаза приоткрываются… чуть-чуть, но и этого достаточно. Я была права! Я знала, что не ошибаюсь!

– У тебя мало времени, – предупредила Хельва. – Здешние власти вызвали патрульный корабль, через полчаса он сядет рядом со мной. Мне придется открыть люк под угрозой повреждения меня, так уж я запрограммирована.

Теода испуганно подняла глаза.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Взгляни на экран.

Хельва настроила изображение так, чтобы Теода могла увидеть толпу людей и скопление машин у подножия корабля.

– Они становятся чересчур настойчивы.

– Но я ничего не знала.

– Тебе был нужен покой. И я сумела его обеспечить, – ответила Хельва. – Но если взглянуть на все со стороны, можно предположить, что майор медицинской службы, его сын и приглашенный медицинский консультант содержатся в заключении у меня на борту. К тому же они подозревают, что мои недавние… словом, что я собираюсь удариться в бега.

– Разве ты им не сказала, что мы проводим сеансы терапии?

– Конечно нет.

– Но почему…

– Пора начинать очередной сеанс. Сейчас дорога каждая минута.

– Сначала нужно покормить малыша.

Теода осторожно ввела концентрированный раствор в тонюсенькую вену и стала массировать бугорок, оставшийся на месте инъекции.

– Какой сладкий мальчик, правда, Хельва? – сказала она. – Даже по лицу видно.

– Наверняка жуткий озорник! С такими-то веснушками, – фыркнула Хельва.

– Сердцем они как раз и есть сладкие, – твердо возразила Теода.

Хельва заметила, как ресницы мальчугана упали на щеку, потом снова приподнялись. И решила, что права она, а не Теода. Это надо же придумать: рыжий, весь в веснушках – и сладкий!

Снова началось терпеливое, монотонное восстановление нарушенных связей. Внезапно Теода вздрогнула, услышав громкий стук. Он разбудил и медика, который спал прямо на полу. Хельва, поглядывая на экран, ожидала удара. Онро поднялся и заговорил, еще не соображая, где находится.

– Что происходит?

Ответом ему последовал второй глухой удар.

– Да что там, черт возьми, стряслось? Кто это колотится, как полоумный?

– Половина планеты, – едко ответила Хельва, включая внешние камеры.

Ей сразу пришлось убавить звук: в рубку ворвался оглушительный гвалт.

– Ну ладно, угомонитесь, – сказала она толпе, без усилия заглушая недовольный ропот.

– Икс-Эйч-восемь-три-четыре, требую разрешения войти! – выкрикнул кто-то у входа.

Она с готовностью включила лифт и открыла люк. Онро протопал к отверстию и, нагнувшись над ним, заорал:

– Какого черта вы тут беснуетесь? Убирайтесь все немедленно! Вы что, совсем забыли о приличиях? Что за тарарам? Имеет человек право хоть немного отоспаться? Единственное тихое место на всей вашей паршивой планете!

В это время с ним поравнялась платформа лифта, доставив пилота патрульного корабля и нудного чиновника, сопровождавшего Теоду во время посещения больницы.

– Майор Онро, мы беспокоились за вас, особенно после того, как ваш сын исчез из своей постели.

– Послушайте, инспектор Кариф, вы никак решили, что госпожа Теода похитила меня вместе с сыном и держит в качестве заложников на борту спятившего корабля? Экий вы, однако, фантазер! Эй, что это ты задумал… ты, ты, парень, – крикнул он, заметив, что пилот потянулся к панели центрального пилона, за которой находилась оболочка Хельвы.

– Я выполняю приказ Ценкома.

– Включи-ка лучше экстренную связь и скажи своему Ценкому, чтобы он не совал свой длинный нос в чужие дела. Если бы не Хельва, не тишина и покой, которые она для нас создала и поддерживала, не знаю, что бы с нами стало.

Он тихонько вошел в каюту, где, распростертый на полу, лежал его сын. Над ним сосредоточенно колдовала Теода, проводя очередной – который уже по счету! – сеанс терапии Домана-Делакато.

– Не знаю, сколько несчастных нам удастся спасти таким способом, только я вижу: он помогает. И ты, парень, скажешь своему Ценкому – после того, как передашь ему от меня пожелание катиться к чертовой бабушке, – чтобы они дали Теоде полномочия мобилизовать всех до последнего человека на этой планете… если возникнет такая необходимость… чтобы привлечь их к программе реабилитации.

Он опустился на колени рядом с сыном.

– Ползи, малыш, ползи.

– Но ребенок может простудиться на холодном полу, – взвизгнул чиновник.

Какая-то женщина внизу упрашивала Хельву спустить лифт, но та не обращала внимания: она наблюдала. Лицо ребенка покрылось капельками пота. Но никаких движений не последовало… ни малейшего содрогания.

– Ну постарайся, сынок, – молил Онро.

– Твой разум помнит, что твое тело умело делать раньше. Правую руку вперед, левое колено вверх, – произнесла Теода с невероятным самообладанием.

В ее спокойном, ласковом голосе не отразилось даже намека на то напряжение, которое она должна была испытывать.

Хельва увидела, как мышцы на шее мальчика стали судорожно подергиваться, но она знала, что наблюдатели ожидают гораздо более убедительного результата.

– Иди скорей ко мне, золотое мамино солнышко, – протянула она нежно и призывно.

Не успели пораженные наблюдатели испепелить ее укоризненными взглядами, как локоть мальчика скользнул на дюйм вперед, а левое колено, которое Теода сжимала пальцами, дернулось назад; горло его напряглось, и с губ сорвался тоненький всхлип.

Онро издал радостный вопль и рывком прижал сына к груди.

– Теперь вы видите? Теода была права!

– Я видел, что ребенок сделал произвольное движение, – неохотно согласился Кариф. – Но это единичный, отдельно взятый пример…

Он красноречиво развел руками, показывая, что остается при своем мнении.

– Достаточно и одного. На других у нас просто не было времени, – отрезал Онро. – Нужно рассказать людям, которые собирались внизу. Они станут нашими помощниками.

Он вынес сына в шлюз и стал громко рассказывать толпе о том, что произошло. В ответ зазвучали радостные возгласы и аплодисменты. Маленькая кучка людей, толпившаяся у входа, выразительно показывала на женщину, которая давно просила, чтобы ее впустили.

– Я вас отсюда не слышу, – крикнул Онро.

Слишком много народа кричали, перебивая друг друга, и все они явно старались сообщить что-то одно, очень важное.

Хельва опустила лифт, и вскоре женщина вошла в кабину. Ее было видно едва наполовину, как она радостно выкрикнула свою новость:

– Мы в детском отделении стали проводить терапию, которую показала нам Теода. Уже заметны признаки улучшения. Хотя и не очень явные. Мы хотели бы узнать, что мы делаем не так. Но четверо младенцев уже могут кричать! – выпалила она и, сойдя с платформы, бросилась к Теоде, которая устало привалилась к дверному косяку. – Никогда не думала, что это такое счастье – слышать, как ребенок снова кричит. Одни кричат, другие кряхтят, а одна девчушка даже махнула ручкой, когда ее пеленали. Мы делали все, как вы нам сказали!

Теода с торжеством оглянулась на Карифа, который пожал плечами и кивнул в знак того, что ему не остается ничего другого, как признать ее правоту.

– Послушайте, Кариф, – бросил Онро, войдя в лифт и все еще прижимая сына к груди, – вот что нам предстоит сделать, я имею в виду организацию. Мы не станем отрывать всех жителей вашей планеты от их чрезвычайно важных дел. Можно вызвать с Авалона Молодежный корпус. Это занятие как раз для них.

– Спасибо вам за то, что поверили мне, – сказала медсестре Теода.

– Один из малышей – мой племянник, – прошептала женщина, смахивая с глаз слезы. – Он единственный уцелевший из всего города.

Лифт вернулся и унес пилота с медсестрой. Теода принялась собирать вещи.

– Это было самое легкое. Теперь будет все труднее и труднее – ободрять, наставлять и ни на миг не терять терпения. Даже сынишке Онро предстоит пройти долгий курс лечения, прежде чем он снова станет таким, каким был до болезни.

– Но теперь есть надежда.

– Пока живешь, всегда надеешься.

– Это случилось с твоим сыном? – спросила Хельва.

– С сыном, с дочерью, с мужем – со всей семьей. Только меня болезнь не тронула, – лицо Теоды сморщилось. – И я, несмотря на все мои познания, несмотря на годы практики, не сумела их спасти.

Теода закрыла глаза, словно перед ней снова встала пережитая трагедия.

Хельва задохнулась, свет перед ней померк: в словах Теоды эхом прозвучал тот же бессильный упрек, которым она постоянно терзала себя. В памяти снова всплыла обжигающая душу картина: взгляд Дженнана, обращенный к ней перед смертью.

– Не знаю, как человек способен все пережить, – устало проговорила Теода. – Наверное, это инстинкт самосохранения заставляет нас не сдаваться, помогает сохранить рассудок и не потерять себя, прибегая для этого к переоценке ценностей. Помню, мне тогда казалось: если я добьюсь такого профессионального совершенства, что мне больше никогда не придется беспомощно наблюдать, как из-за неумелости умирают любимые люди, то неведение, которое погубило мою семью, обретет прощение.

– Но разве ты могла остановить космическую эпидемию? – спросила Хельва.

– Знаю, что не могла, и все равно не могу себе простить.

Хельва мысленно перебирала слова Теоды, и смысл их, как обезболивающий бальзам, изливался ей в душу.

– Спасибо тебе, Теода, – помолчав, сказала она и снова взглянула на женщину. – О чем ты плачешь?

Она с удивлением увидела, что Теода сидит на краешке койки и по лицу ее безудержно струятся слезы.

– О тебе. Ведь ты сама не можешь, правда? Ты потеряла своего Дженнана, а они даже не позволили тебе передохнуть. Сразу дали приказ доставить меня сюда и…

Хельва глядела на Теоду, ее разрывали противоречивые чувства. Недоверие – неужели кто-то еще может понять ее тоску по Дженнану? Удивление – в час своего триумфа Теода думает о страданиях Хельвы… Она чувствовала, как тугой узел боли мало-помалу ослабевает, и вдруг ошеломленно осознала: ее, Хельву, кто-то жалеет.

– Эй, Хельва, проснись, ради бога, – донесся снизу голос Онро, и она поспешила спустить лифт.

– По какому поводу слезы? Можете не отвечать, – загрохотал он, врываясь в каюту и выдергивая вещевой мешок из обмякших рук Теоды. Потом ринулся на камбуз. – Не сомневаюсь, что у вас есть причина, только знайте: вся планета ожидает ваших указаний…

Он собрал все упаковки с кофе, которые ему удалось отыскать, затолкал в мешок, а те, что не поместились, принялся рассовывать по карманам.

– Обещаю, что дам вам сколько угодно времени, чтобы выплакаться, но только после того, как вы подробно объясните мне режим терапии.

Он сгреб оставшиеся банки в охапку.

– И тогда я предоставлю вам свою жилетку.

– Моя тоже в ее распоряжении, в любое время дня и ночи, – не совсем уверенно вставила Хельва.

– Ты понимаешь, что говоришь? – насмешливо спросил майор. – Разве у тебя есть жилетка?

– Она все прекрасно понимает, – решительно возразила Теода.

Но Онро уже тащил ее к шлюзу.

– Скорее, Теода, нас ждут.

– Спасибо тебе, дорогая, – пробормотала Теода, оборачиваясь к Хельве.

Потом стремительно отвернулась и позволила Онро затолкать себя в лифт.

– Нет, Теода, это я должна тебя благодарить, – сказала Хельва ей вслед. – Мне так недоставало слез, – тихо добавила она про себя.

Машина стремительно понеслась по направлению к больнице. Хельва видела, как Теода помахала ей рукой. Она знала: Теода поняла все, что осталось невысказанным. Пыль, поднятая транспортом, еще не успела осесть, а Хельва уже отправила на Регул сообщение: «Задание выполнено. Возвращаюсь на базу».

Потом, как феникс, восставший из горького пепла сточасовой скорби, Хельва взвилась на ослепительном хвосте сгорающего топлива и устремилась вперед – навстречу звездам и исцелению.