Эвфемизм для безумия

Глава 1

Посвящаю близким и дорогим моему сердцу людям, которые верили в меня даже тогда, когда я сама в себе сомневалась. Спасибо, что прошли этот путь со мной.

Сколь тяжелы людские тяготы, если в час роковой тишины,

Когда помыслы наши и беды дьяволом взвешены и сочтены?

Он ложится на плечо тенью, крадущей твой подлинный страх,

Оставляя лишь привкус неги и пепел сомнений в глазах.

Ему ведомо, кто безрассудно бесстрашен, и кто здесь настоящий герой,

Но пред истинным ликом смерти не каждый примет покой.

И отныне ничто не важно, ведь Он чаши сместил к греху.

Познает ли счастье отважный — тот, кто судьбу обратил в труху?

«Я не ведала, как долго длилось мое заточение. Дни сливались в бесцветную череду. Стены этого места так давили на меня, точно в попытке поглотить целиком. Почему я здесь? Всему началом был кошмар. Смерть... этому не должно было случиться. Затем я растворилась. Краски действительности смешались с химерами моего воображения, и я более не могла отличить явь от грез.»

13 июня 1883

— Новый день — новые мысли, верно ведь? — внезапно прервал молчание Питт, и Александра, словно пробудившись от глубокого сна, оторвала взгляд от холста. Кисть, запятнанная красками, застыла в ее руке. — О чем тревожится твое сердце?

— Я не знаю, — ответила она, и в прежде беспристрастных глазах мелькнул отблеск жизни. Она попыталась вспомнить, о чем размышляла в последние мгновения. — По всей видимости, очередной порыв. Быть может, мне стоит уже перестать рисовать?

— О чем ты говоришь? Я просто думаю, что ты принадлежишь к тем, «избранным». Видишь то, чего не дано узреть обычным смертным.

С этими словами он шутливо прикоснулся пальцем к виску, словно намекая на ее чудачество. Александра взглянула на него, и уголки губ непроизвольно приподнялись в легкой улыбке.

— Считаешь меня безумной?

— Упаси Господь, я лишь констатирую факт, — обезоруживающе подняв руки, ответил Питт. Александра позволила себе шутливый удар по его плечу, и звонкий смех ее разнесся по окрестности.

— Разве ты не чувствуешь сам? Мир замирает, когда мы на него не смотрим.

Легкое дыхание ветерка трепало пряди волос, выбившиеся из косы, и нежно ласкало женскую кожу. Лучи солнца, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, узкими полосками ложились на холст, преображая его до неузнаваемости. В этом дивном свете картина словно оживала. Питт, прикрыв глаза, тихо насвистывал ту же мелодию, что выводили трели птиц в парке. Александра, вытянув ноги и подставив их солнцу, прикрыла веки. В душе ее царило такое умиротворение, такая безмятежная тишина, что она на мгновение усомнилась в реальности происходящего. Какой дивный день!

1 октября 1886

«Как же мучительно… голова. Она такая… тяжелая»

Веки медленно дрожали, то опускаясь, то поднимаясь. С каждой секундой пульсирующая боль в висках становилась все нестерпимее, сдавливая мозг с неумолимой силой. Она не чувствовала своего тела — оно казалось ей чужим — и не ощущала ничего, кроме той адской муки и ослепляющего света, принуждавшего ее глаза закатываться. Постепенно мутные тени начали обретать очертания, складываясь в смутные силуэты.

— Мисс Лонгсворт… вы… слышите? — тихий, словно доносящийся издалека, мужской голос тонул в гуле, терзавшем ее сознание. Ответить не получилось, поскольку тело ей было совсем неподвластно. Она с трудом перевела взор на правую руку, где виднелась игла катетера, и предприняла тщетную попытку пошевелить пальцами. — Мисс Лонгсворт, прошу вас, подайте знак, если вы меня слышите, — низкий голос мужчины звучал вкрадчиво и почти усыпляюще действовал на нее, однако Александра, превозмогая слабость, заставила себя едва заметно кивнуть. К тому моменту мужчина уже обратился к другому сотруднику. — Лесли, пациентка пришла в сознание, позаботьтесь о ней.

В палату вошла сестра милосердия. Черты ее лица виделись расплывчатыми, а белый халат почти сливался со стенами, но все же пациентка, несмотря на свое изнеможение, смогла различить на ее устах ласковую улыбку.

— С возвращением, Александра.

Казалось, даже сама попытка осмыслить эти слова причиняла боль, сопоставимую с ударом тяжелого молота.

— Вам надлежит отдохнуть. Я навещу вас позднее, когда самочувствие станет лучше, — заверила Лесли, умело сменив капельницу. Сестра милосердия торопливо оглядела подопечную, прежде чем покинула палату.

«Проклятье…» — лишь единственная мысль поселилась в голове Александры, после чего пациентка поспешно провалилась в пучину забытья.

Когда она очнулась в следующий раз, головная боль отступила, оставив лишь тупой гул, но тело все равно казалось чужим и не принадлежащим ей, точно набитое ватой. Веки стали легче, но глаза были словно засыпаны песком; разум уже не терзали мучительные мысли, хотя в нем царил хаос и смутное беспокойство. Она перевела взор на собственные руки и поблагодарила Господа, отметив, что тонкие пальцы шевелятся и даже более — она чувствовала, как ее тело возвращается под контроль разума. Какое благоговейное чувство!

Палата, в которой она находилась, была пуста. Александра медленно осмотрелась, отмечая скромные размеры помещения, скудную обстановку и зарешеченное окно. Пустующая кровать, застланная точь-в-точь такою же простыней, лишь усиливала ощущение заброшенности и запустения. Она мысленно сравнила этот уголок с тюремной камерой — пусть даже ей, к счастью, не представлялась возможность побывать там прежде — поскольку ощущение контроля и даже давления на ее персону было сравнимо только с физическим насилием.

Она смутно припоминала свое имя, однако и оно сейчас казалось ей чужим и незнакомым. Ни малейшего воспоминания о том, как она могла здесь оказаться, или что с ней могло произойти, и это тревожное предчувствие сжимало ее сердце. Александра осторожно присела на кровати, силясь собраться с мыслями и оценить обстановку.

Первое, что она смогла приметить — невероятная, всепоглощающая тишина. И тишина эта так сильно сжимала виски, так сильно сдавливала мозг изнутри, точно женской голове должно было разорваться. И лишь едва различимый писк неизвестного аппарата, доносившийся из коридора, свидетельствовал о присутствии жизни в этом угнетающем месте, являясь спасением для ее терзаемого разума. Неизвестность и отсутствие каких-либо воспоминаний о произошедшем заставляли ее сердце биться в тревожной агонии и, перебирая мысль за мыслью в попытке угнаться за подходящей, она размышляла о том, какой препарат ей вкололи. Александра осторожно поднялась с кровати и подошла к стене, ощупывая ее неровности и скользя пальцами по тонкой трещине, но размышления ее были вынуждены прерваться тихим скрипом двери.

— Вы уже проснулись? Это прекрасно! Как себя чувствуете?

Александра вздрогнула от неожиданности и обернулась к вошедшей: на пороге стояла все та же сестра милосердия, а в руках ее покоились неизвестные лекарства и стакан воды. Во взгляде Александры мелькнули презрение и страх, что не смогло ускользнуть от взора сестры.

— Уверяю вас, я никогда не дам вам ничего, способного причинить вред, — возразила она, стремясь успокоить пациентку, а брови ее удивлено и даже несколько оскорбленно поползли вверх. — Это всего лишь легкое снотворное, дабы избавить вас от бессонницы. Вы плохо спали этой ночью, не так ли?

Александра замерла, охваченная леденящим ужасом.

— Откуда Вам это известно?

— Это есть общеизвестный факт: пациенты, которые только что вышли из продолжительного бессознательного состояния, нередко страдают от бессонницы.

— Бессознательного…? — прошептала Александра и невольно сжала пальцы в кулак. Взор ее постепенно затуманивался, приглушая все вокруг, а сознание отчаянно пыталось отгородиться от неприятных слов, от липкого ощущения неизвестности.

— Александра, вам надлежит прилечь и отдохнуть перед процедурой, — мягкий голос Лесли звучал подобно нежному шепоту ветра, но произнесенные слова внушали лишь тревогу. Девушка не желала ни отдыха, ни успокоения — ей казалось, что лучше исчезнуть с этого места, раствориться в воздухе, чем оставаться здесь еще на миг.

— Ах, это просто насмешка, — с горечью вырвалось у нее. — Вы все здесь… пленники безумия!

Лесли внимательно смотрела на Александру, поджав губы в едва заметном жесте сочувствия. Тяжелая рана, нанесенная телу и душе, требовала деликатного подхода, и сестра милосердия знала, что сейчас ее задача — найти тонкую грань между заботой и необходимостью.

— Если вы продолжите сопротивляться, — голос Лесли приобрел твердость, но не потерял своего тепла, — мне придется вызвать санитаров. Это будет болезненно, но я вовсе не хочу причинять вам страдания.

Она медленно положила свою теплую ладонь на холодное предплечье девушки. Контраст температур обжигал, вызывая в сознании болезненный отклик, похожий на стокгольмский синдром. Где-то в глубине души еще теплилась надежда, что эта милая девушка с ее безусловной улыбкой может стать не опорой, но хотя бы милостивым палачом в этом мрачном месте. Лесли осторожно возложила руки на ее плечи и мягко, но решительно опустила Александру на кровать. Скованный страхом взор ее столкнулся со светлыми глазами сестры милосердия. Если бы глаза и впрямь являлись зеркалом души, тогда душа Лесли сияла безмятежностью летнего утра, не затронутого тенью лечебницы. В этой чистоте Александра видела милосердие и нежность. И это чистое ощущение заставляло ее сердце разрываться, она была готова уверовать этому свету.

Вдруг, ведомая инстинктом самосохранения, Александра рванулась в сторону, пытаясь вырвать руку. Однако Лесли оказалась искусно проворнее — ее ладонь крепко сжала запястье пациентки, а игла вонзилась в сгиб локтя, успев впрыснуть часть содержимого. Александра хотела закричать, дернуться, ударить — ее мозг отдавал приказы, но тело, уже отравленное предыдущими дозами, отзывалось лишь вялой дрожью. Лесли же даже не дрогнула; она смотрела на Александру со столь странной, почти материнской нежностью, приглаживая ее бледную щеку. Пациентка невольно схватилась за запястье сестры милосердия — она вовсе не осознавала своей силы, когда ногти ее глубоко впились в мягкую кожу Лесли и оставили небольшие шрамы.

Сестра милосердия не обмолвилась даже словом, потому как сознавала свои рабочие обязанности и, кроме того, находилась здесь по благословению Святого Отца, а ее сестринский плат всегда находился под сердцем в качестве знака принадлежности своему призванию.

Волна резкого дурмана накрыла Александру почти мгновенно. Она почувствовала, как ее сознание отделяется от тела, превращаясь в клочок тумана. Голова покорно запрокинулась. В угасающем взоре последним ярким пятном осталось лицо Лесли, наклонившееся совсем близко. От ее волос исходил тонкий, едва осязаемый запах ромашек.

Лесли аккуратно протерла место укола спиртом. Холод ватки обжег щеку Александры — случайное, небрежное прикосновение, от которого по коже прошла последняя живая судорога.

Тихий, окончательный щелчок дверного замка прозвучал в голове Александры как выстрел. Она осталась в темноте, запертая не только в палате, но и внутри собственного онемевшего тела. Бороться было не с кем, ибо яд уже стал ее частью.

Лесли же не ушла, она прислонилась спиной к двери, и взор ее был направлен к потолку. Она простояла так недолго, стараясь унять сбившееся дыхание. Запястье пылало столь сильно, будто к нему приложили раскаленный прут. Лесли внимательно всматривалась в мелкие следы от ногтей подопечной, чувствуя, как внутри нарастает мелкая дрожь. Отвращение охватило ее с головой, и посему сестра милосердия почти побежала к сестринскому посту. Открыв кран, Лесли опустила руку под струю воды — кожу защипало. Тогда она взяла мыло и начала тереть кожу, яростно желая избавиться от навязчивого ощущения чужого прикосновения.

Дрожь в коленях стала утихать, сменяясь привычным спокойствием.

II

— Приведите ее в чувство, — раздался мужской голос, стальной и властный.

Александра, чье сознание оставалось ясным вопреки ожиданиям ее мучителей, едва уловимо вздрогнула. Она безмолвно молила Господа, дабы это невольное движение пальцев осталось незамеченным в полумраке кабинета. Она чувствовала над собой движение теней — то были санитары, чья грубая суета казалась ей лишь прелюдией к новым страданиям. Мысли ее бились в тесной клетке разума. К какой новой пытке ей надлежало приготовиться? Будет ли то резкий порыв нашатырного спирта или же унизительная пощечина?

Чьи-то немилосердные пальцы бесцеремонно приподняли ее веко, проверяя зрачок на отклик. Александра, не ожидавшая столь грубого вторжения, судорожно сжала пальцы ног. Ее веко непроизвольно дрогнуло, силясь сомкнуться под ярким светом лампы. Она старалась дышать мерно и поверхностно, цепляясь за последнюю возможность остаться неузнанной в своем притворстве. Сердце глухо билось о ребра, точно колокол, возвещающий о неминуемой беде. Она страшилась, что дрожь в коленках выдаст ее с головой, ибо сохранять подобное самообладание в час телесного испытания казалось делом почти сверхчеловеческим.

Санитар, однако, не заподозрил обмана. Он небрежно опустил ее веко и отступил в тень, сказав коротко:

— Она пребывает в глубоком сне.

Александра вновь обрела способность дышать. Она медленно, почти бесшумно выпустила воздух из груди, ощущая, как невидимая тяжесть на мгновение покинула хрупкие плечи.

— Превосходно, — вновь этот холодный, исполненный тайной угрозы голос ворвался в ее краткое забытье. — Однако я просил вернуть ее к сознанию, а не просто удостовериться в глубоком сне.

В этих словах слышалось такое нетерпение, что Александре почудилось, будто сам воздух в комнате начал застывать. Санитары вновь засуетились, гремя металлическими инструментами. В следующее мгновение резкий, удушливый запах аммиака разорвал тишину, ворвавшись в грудь. Глаза Александры невольно закатились от острой, свербящей боли в носу.

Более скрывать истину было невозможным. Она медленно открыла глаза, часто моргая, пока слезы, вызванные едким паром, застилали ей взор. Тяжелый кашель сотряс ее тело. Приподняв голову, она встретилась взглядом со своим Доктором. Лицо его было безупречно правильным и совершенно неподвижным. Он склонился над ней, наслаждаясь беззащитностью Александры с безжалостной грацией. Блеск его глаз в свете лампы был лишен живого тепла, какое виделось в глазах Лесли — то был бесстрастный взгляд, возвращающий к суровой реальности этих стен.

— Я искренне рад вашему возвращению, — произнес Доктор, и губы его тронула улыбка, в которой проступила лишь тонкая насмешка. Каждое его слово было пропитано ядовитой, приторной вежливостью. — Как вы находите свое состояние, дитя мое?

Доктор слегка приподнял бровь, склоняясь еще ближе. Он упивался своим превосходством, сознательно выстраивая вокруг пациентки атмосферу удушающей тревоги. Александра вжалась в спинку кресла, ощущая себя до крайности уязвимой, и сжала руки в кулаки, пряча их в складках одежды.

— Мое состояние удовлетворительно, — выговорила она сквозь зубы, не отводя взора. В этой дуэли глаз она ощущала свою последнюю защиту.

Доктор фыркнул, продолжив изучать ее лицо со столь бесстрастным интересом. Наконец, резким движением он отпрянул назад, возвращая ей пространство для вдоха.

— Меня зовут Доктор Мартин Норман, — он вальяжно расположился в кресле, закинув ногу на ногу, и открыл небольшой блокнот в кожаном переплете. — Позвольте узнать ваше имя?

Александра сузила глаза, силясь разгадать, какой капкан скрыт за этим невинным вопросом. Она молчала, и посему Доктор Мартин испытывал некоторое нетерпение, сочтя поведение Александры не более чем капризом неразумного дитя, отчего его глаза раздраженно устремились в небо.

— Хочу заверить вас, Александра. Мне необходимо лишь провести осмотр и составить верное представление вашего состояния, — он слегка небрежно махнул рукой.

В кабинет бесшумно проскользнула Лесли, с кроткой осторожностью притворив за собою дверь. Одно лишь присутствие сестры милосердия в этой гнетущей, застоявшейся атмосфере отозвалось в душе Александры робким, но спасительным утешением. Наконец среди этого безмолвия явилась душа, наделенная теплом и жизнью. Лесли же одарила ее тенью благосклонной улыбки.

Мужчина мельком взглянул на вошедшую коллегу, тяжело вздохнув и откинувшись на спинку стула. Он запустил пальцы в волосы, как бы стараясь справиться с накатившими эмоциями.

— Позвольте нам начать вновь, — промолвил он, и голос его смягчился, а на устах вновь заиграла улыбка.

От этой внезапной перемены в его расположении Александра ощутила глубокое смятение. Чего ей ждать от человека столь непостоянного в своих порывах?

— Как ваше имя? — осведомился он.

— Александра Лонгсворт, — кратко отозвалась девушка, рассудив, что благоразумнее будет подыграть его прихоти. Уголок губ Доктора едва заметно дрогнул, выдавая мимолетное удовлетворение.

— И сколько же вам лет?

На мгновение она замерла, стараясь обрести уверенность в собственной памяти.

— Двадцать три, — ответила Александра и, прикрыв веки, изнуренно откинула голову назад. Эта беседа истощала ее силы. Доктор же хранил молчание, с нескрываемым любопытством наблюдая за ее движениями, и на лице его проступила тень усмешки.

— И вы твердо уверены, что это имя принадлежит вам по праву?

Сердце девушки на миг замерло, и холод пробежал вдоль ее позвоночника. Она распахнула глаза, устремив потерянный взор к потолку. Воздух сделался тягостным, дыхание стало прерывистым, и грудь ее учащенно вздымалась под гнетом нахлынувшей тревоги. Мысли в ее голове заметались, а липкое чувство ужаса проникало в самое ее существо. Вопрос Доктора, подобно удару грома, лишил ее всякого равновесия.

«Но ведь мое имя... Александра Лонгсворт, я помню об этом с точностью... Александра. Так нарек меня... отец»

Легкое дрожание девичьих пальцев не укрылось от проницательного взора Лесли, и она тотчас обратила вопросительный взгляд на Доктора.

— Что с вами, Александра? — с усмешкой осведомился тот, заметив перемену в ее расположении. — Это лишь обычный вопрос, призванный уточнить детали.

Александра подняла голову на Доктора, жадно всматриваясь в черты его лица и стремясь отыскать в них хоть малую долю истины, подтверждающую, что рассудок еще не окончательно покинул ее.

— Я твердо знаю свое имя, — вымолвила она, принуждая свой голос звучать непоколебимо. Она с трудом заставила себя оторвать взор от мужчины и опустила глаза на свои трепещущие руки. Вновь подняв голову, она встретилась взглядом с Лесли — та, стоя за спиной Мартина, тревожно сдвинула брови, безмолвно разделяя с ней этот миг унижения.

— Разумеется, разумеется, — елейным тоном проворковал Доктор. — Чистейшая формальность. Мне лишь необходимо удостовериться в ясности вашего сознания.

Он что-то написал в своем блокноте и с нарочитым хлопком закрыл его, не сводя с Александры своего испытующего взгляда. Девушка невольно дрогнула.

— На сегодня вы свободны, — сухо пояснил он. — Лесли, возьмите ее под свое попечение.

Распорядившись, чтобы санитары ожидали за порогом, Доктор стремительно удалился. Лесли на мгновение замерла в замешательстве: обычно Мартин предупреждал, если намерен был оставить ее наедине с подопечной. Александра дождалась, когда первый порыв страха утихнет, и глубоко, медленно вдохнула. К ней вернулось самообладание, а вместе с ним и способность замечать то, что ее окружало. Пациентка принялась рассматривать кабинет, отмечая его странную, почти подчеркнутую скудость. Здесь не было ничего лишнего: ни книг, ни безделушек на полках — пустота пространства была столь совершенной, что в ней невозможно было распознать личность владельца. Лишь белизна стен да функциональная мебель заполняли этот кабинет, не давая глазу ни единого повода задержаться.

— Как ваше самочувствие? — поинтересовалась Лесли, бережно изучая лицо девушки.

«О, как же утомил меня этот вопрос. Избавьте меня от него, если в вас осталась хоть капля милосердия!» — пронеслось в уме Александры, но вслух она не проронила ни слова, лишь одарив сестру милосердия исполненным горечи взглядом. Лесли понимающе склонила голову и приблизилась к ней, держа наготове катетер.

— Вам стоит прилечь, — прошептала сестра милосердия. Но Александра резко отпрянула.

— Хватит травить меня! — вскричала она, в порыве чувств забыв об осторожности. Будь на месте Лесли кто-то иной, более суровый — кто знает, какой бедой обернулась бы эта дерзость. Но сестра лишь с печалью посмотрела на пациентку и коснулась ее плеча.

— Я сочувствую вашей боли, — голос Лесли оставался тихим, и в нем слышалась та мягкая, но непоколебимая вера. — Но прошу вас, доверьтесь Доктору Мартину. Его методы направлены лишь во благо.

Она на мгновение задержала руку на плече Александры, и это прикосновение было чуть теплее и дольше, чем того требовал устав лечебницы. В ее взгляде, устремленном на пациентку, промелькнуло нечто, похожее на глубоко затаенную печаль, которую она тут же постаралась скрыть за вежливой полуулыбкой.

— Лесли? — в смятении позвала Александра.

— Простите мою медлительность, — сестра милосердия едва заметно склонила голову, и маска спокойствия вновь стала непроницаемой. Взор ее обрел прежнюю ясность. — День выдался долгим. Санитары проводят вас.

Бережно подняв Александру, она довела ее до дверей, где двое крепких мужчин тотчас подхватили девушку под руки. Она шла, едва поспевая за их тяжелым шагом, запинаясь и безвольно повисая на их руках, подобно тряпичной кукле. Не будь их грубой поддержки, Александра давно бы упала на холодный пол. Мысли ее путались, тело казалось чужим и непослушным; она была вконец истощена, точно после долгого и бесславного сражения.

В коридоре отдыхали несколько других пациентов, которым дозволено было отдохнуть под надзором санитаров. Трое из них увлеченно рисовали что-то неясное, время от времени содрогаясь всем телом и произнося бессвязные звуки — было очевидно, что недуг их глубок, но вовсе лишен злобы. И в этом было даже некое блаженное спокойствие, ибо они уже миновали ту черту, за которой страх сменяется безразличием.

Однако один юноша держался поодаль; сидя на полу и обхватив колени, он безмолвно наблюдал за происходящим. Когда санитары вели Александру по коридору, его взор оживился — прежде он не встречал ее в этих стенах. Встреча их длилась лишь мгновение, и Александра едва ли придала ей значение — в тот миг ее мало что интересовало.

В палате санитары осторожно опустили Александру на постель. Вошедшая следом Лесли коротким и властным жестом велела им отступить.

— Ступайте, — произнесла она, не допуская возражений. — Я сама сделаю вливание, оно подействует быстро.

Мужчины обменялись быстрыми взглядами, точно сомневаясь, совладает ли эта хрупкая женщина с больной, чье сознание могло вспыхнуть в любой миг, но привычка к повиновению взяла верх. Едва за ними закрылась тяжелая дверь, тишина в палате стала почти оглушительной.

Лесли подошла к изножью кровати. В ее кармане лежал пузырек с предписанным Доктором лекарством — тем, что должно было обратить разум Александры в марево — настолько оно было сильным. Она коснулась стеклянного бутылька тонкими пальцами, но не вынула его. Вместо этого сестра милосердия взглянула на пациентку — та лежала неподвижно, уставившись в потолок. Весь ее внешний вид твердил о крайней степени изнурения, за которой начинается отрешенность.

Лесли замерла, и в этот миг в ней боролись долг и совесть, но женское лицо оставалось бесстрастным. Медленным, обдуманным движением она не достала лекарство, а лишь поправила сбившиеся складки одеяла и мягко устроила голову пациентки на подушках.