Его Молчание

Глава восьмая

Утро занялось морозное, ясное, с таким скрипучим снегом, какой бывает только в середине января. Алина спустилась на кухню затемно, как всегда, — растапливать печь, ставить тесто, разбирать вчерашнюю утварь. Марфа уже гремела горшками, Лука перебирал какие-то бумаги у стола. В углу, на дубовой столешнице, громоздилась груда волчьих шкур — серых, с белым подшёрстком, ещё пахнущих лесом.

Алина остановилась. Шкуры она заметила сразу, как вошла, — мимо таких не пройдёшь. Шесть. Может, семь. Под ними, на чистой тряпице, лежали разделанные куски мяса.

— Это откуда? — спросила, кивая на стол.

Лука поднял голову от бумаг.

— Господин ночью вернулся. Стаю волчью извёл — ту, что людей резала в лесу.

— Один? Целую стаю?

— Один.

Алина перевела взгляд со шкур на дворецкого, потом обратно. Шесть волков. Матёрых, судя по меху. Один человек — целую стаю. Она сглотнула. Не то чтобы боялась — скорее, не укладывалось в голове.

Лука тем временем вытер руки о передник и взял корзину.

— Давай-ка, бери мясо. Пойдёшь в деревню. Продашь или обменяешь — мука там, зерно, что дадут. Сама разберёшься.

Алина приняла корзину, но с места не двинулась.

— Лука, — проговорила тише. — А ты его совсем не боишься? Господина?

Старик помедлил. Отложил тряпицу, которой протирал стол, и опустился на лавку. Жестом указал ей место рядом. Она села, поставив корзину у ног.

— Я тебе, пожалуй, расскажу, — начал он, глядя куда-то в стену, будто видел там то, чего она не видела. — Ты девка толковая, язык за зубами держать умеешь. А молчать тут есть о чём.

Алина кивнула.

— Мне годков семь было. Может, восемь — уж и не помню. Деревня наша сгорела. То ли разбойники, то ли мор — память стёрла. Помню только, что остался один. Брёл по лесу. Зима стояла — вот как сейчас, мороз до костей. Есть нечего, идти некуда. Упал под сосной и лежал. Думал, всё, отплакался.

Замолчал, потирая сухие ладони. Алина слушала, не перебивая.

— Господин нашёл меня в снегу. Полуживого, закоченевшего. Поднял, принёс в замок. Сам накормил, сам у огня усадил. Руки у него были тогда — Лука осёкся на мгновение, будто споткнувшись о память, но продолжил: — Большие. Тяжёлые. Однако он меня не ушиб. Сказал: «Отогреешься — иди куда хочешь. Худо ли нет, дурная молва про замок ходит. Останешься — и тебя люди бояться будут».

— А ты? — спросила Алина.

— А я остался. Идти всё равно некуда было. Попросился помогать по замку. Так с тех пор и служу.

Помолчал и добавил:

— Много десятилетий, Алина. Многое повидал. Господин наш непростой. Часть молвы, что про него ходит, — правда. Однако людей почём зря он губить не станет. И слуг своих в обиду не даст. Марфу вон взял — потому что о нас волнуется. Чтобы сыты были. Чтобы крыша над головой. Сам-то он — Лука усмехнулся краем губ, — ни разу не отведал того, что Марфа готовит. Ни единого куска. Всё, что она печёт и варит, — для нас. Для слуг. Для гостей. Для него — никогда.

Алина сидела тихо. В печи потрескивали дрова, Марфа гремела горшками у стены, делая вид, что не слушает, хотя ухо наверняка навострила.

— Ладно, — сказал Лука, поднимаясь. — Засиделась ты. Иди. Мясо само себя не продаст.

Алина подхватила корзину и вышла.

Дорога в деревню лежала через лес — тот самый, где ещё вчера рыскала волчья стая. Теперь снег лежал чистый, нетронутый, лишь редкие птичьи следы пересекали наст. Алина шла, сжимая корзину, и думала. Не о волках — о господине. О том, что рассказал Лука. О мальчишке, брошенном в лесу. О руках, которые подняли его из снега и не ушибли. О еде, которую господин никогда не пробовал, но всегда следил, чтобы слуги оставались сыты.

И ещё — о той девушке. О гостье. Молчании.

Как та сидит целыми днями одна. Как ждёт его, когда он уходит или запирается у себя. Как мается, не зная, куда деть руки. Поговорить не с кем — Алина и сама вечно занята, Марфа при кухне, Лука при деле, а господин то в лесу, то в покоях. Девке тоскливо. Это даже Алина понимала, хоть и не умела облечь в слова.

В деревне встретили привычно — с оглядкой. Алина выложила мясо на прилавок у колодца, назвала цену. Подошли бабы, стали щупать куски, прицениваться.

— Волчье? — спросила одна, та, что помоложе. — Откуда?

— Хозяин стаю извёл, — ответила Алина без зла, просто как было. — Ту, что людей резала. Теперь пропадать не будете.

Бабы зашептались. Подошёл давешний мужик, тот самый, что прошлый раз про «дурную молву» говорил. Потрогал мясо, покачал головой:

— Один целую стаю положил? — В голосе сквозило недоверие пополам со страхом. — Как это — один?

— Так и положил, — отрезала Алина.

Мужик сплюнул в снег, но мясо взял. И другие потянулись — кто за монету, кто за муку, кто за горшок мёда. Разобрали быстро. Благодарили — и всё же с оглядкой. Крестились, отходя. Переглядывались. Алина видела эти взгляды. Видела, как старуха у колодца мелко перекрестила лоб, принимая кусок волчатины. Помогает — а всё равно страшно. Помощь от чудовища — двойная. И спасение, и подтверждение: бояться есть чего.

Из деревни Алина вышла с пустой корзиной — да не с пустой. Взамен мяса отсыпали муки, вручили горшок мёда, крынку топлёного масла, узелок с сушёными яблоками, два круга воска. Деревенские расщедрились — то ли от благодарности, то ли от страха, то ли от того и другого разом. Поклажа вышла тяжёлая, корзина оттягивала руки, и Алина шагала медленно, то и дело останавливаясь передохнуть.

Лес стоял тихий, морозный. Она присела на поваленный ствол у обочины, растёрла затёкшие пальцы. Пар от дыхания оседал инеем на воротнике. В голове крутилось всё разом: деревенские со своим страхом, Лука со своим рассказом, господин со своей молчаливой заботой. И гостья — худая, тихая, сидящая у холодного камина.

Из-за поворота послышался хруст снега. Алина подняла голову.

По дороге шагал Власий — в распахнутом тулупе, без шапки, волосы взъерошены. Завидев её, ускорил шаг.

— Ты чего одна? — спросил он вместо приветствия. — Я уж думал, вдвоём с кем пошла. Хозяин сказал: ступай, мол, не пожалеешь. А как оказалось — Лука тебя отправил!

— Лука, — подтвердила Алина, поднимаясь.

Власий взял у неё корзину, взвесил в руке, присвистнул:

— Ничего себе. Много деревенские надавали. Я думал, больше деньгами отсыплют, а тут вон — тащи на себе. Чего их не попросила помочь? Мужиков-то?

— Да ну их, — отмахнулась Алина. — Не нравятся они мне. Молвят, чего не знают. Языки дурные.

— Про хозяина?

— Про него.

Власий хмыкнул, перехватил корзину поудобнее и зашагал рядом.

— А ты сама-то? — спросил он, помолчав. — Раньше тоже боялась.

— Раньше — да. А теперь — Она запнулась, подбирая слова. — Лука мне рассказал. Про себя. Как господин его в лесу нашёл. Совсем мальцом.

— И что?

— И то. Не знаю, как сказать. — Помолчала. — Просто теперь по-другому смотрю.

Власий перехватил корзину поудобнее и вздохнул:

— Да хозяин и правда непростой. Порой как глянет — сердце стынет. Глаза у него бывают страшные. Прям чёрные. Я как-то ночью вышел, ещё затемно, а он у колодца стоит. Обернулся — а глазищ-то и нет. Одни провалы. Я чуть коню под ноги не рухнул.

Алина покосилась на него, но промолчала.

— Однако ж — Власий потёр шею. — Как я Луке сказал про те следы волчьи, так он мне наутро: «Господин велел, чтобы ты в лес больше ни ногой. Помрёшь — девка твоя горевать будет». Так и сказал. Про девку. Про тебя то есть.

Алина споткнулась на ровном месте, уставилась на него. Власий шагал дальше как ни в чём не бывало.

— Я чего говорю-то, — продолжил он. — Он же не просто так. Он же заботится. По-своему, конечно. Молча. Но заботится.

Алина кивнула. Вспомнилось вдруг: господин в ярости, стол пополам, как щепка. Она того не видела, но Марфа рассказывала. А потом — другое: как он на медведя ходил. Один. Чтобы шкуру добыть гостье на накидку. Не для себя — для неё. Молча, без просьб, без похвальбы. Просто пошёл и принёс.

— Помню, — проговорила тихо. — Стол разломил. В гневе. Как щепку. А потом за медведем пошёл. Чтобы ей накидку сшили.

Власий покосился, но промолчал.

Так они и дошли до ворот замка. Власий понёс корзину на кухню, а Алина осталась во дворе.

К вечеру в ней созрело. То, что ещё утром казалось немыслимым: пойти к господину. Самой. С разговором.

Она нашла его в кабинете — том, что примыкал к его покоям. Влад сидел за столом, разбирая бумаги Луки. Поднял голову, увидел Алину на пороге. Та не мялась — стояла прямо, руки сложены, подбородок задран. Пальцы, сжимавшие край передника, побелели. И запах — слабый, едва уловимый, но знакомый: соль, разогретая на солнце. Страх. Боялась, хоть и храбрилась изо всех сил.

— Чего тебе? — спросил он ровно.

Алина набрала воздуха.

— Господин. Я про гостью поговорить хотела. Про Молчание.

Он отложил бумаги. Молча ждал.

— Обучите вы её грамоте, — выпалила она. — Я понимаю, мы люди простые. Неграмотные. У нас работа, кров, еда — нам хватает. А она ждёт вас днями. Вы уходите — она ждёт. Запираетесь — ждёт. Поговорить не с кем, заняться нечем.

Перевела дух и продолжила, уже смелее:

— Книг в замке много. Вы их все перечли, вон сколько тут. — Кивнула на полки. — Обучите её. Пусть хоть читает. В книгах умных слов хватает, глядишь, и жизни повидает.

Замолчала. В кабинете повисла тишина.

Влад смотрел на неё — долго, пристально, с тем самым тяжёлым взглядом, от которого Иляна цепенела. Запах соли усилился. Алина выдержала взгляд. Пальцы всё ещё сжимали передник.

— Боишься, — проговорил он. Не вопрос — констатация.

Алина вскинулась. Храбрилась — значит, надо храбриться до конца. Ногой топнула — не сильно, но звонко.

— Боюсь! А что ж теперь? Не съедите вы меня. Вон Луку не съели. И меня не съедите.

Влад чуть приподнял бровь, но промолчал. Она, осмелев, продолжила:

— Вы, простите конечно, ледышка. Холодный. Молчаливый. Порой глянете — сердце стынет. А девку жалко. У неё ни друзей, ни знаний. Хоть по книгам разберёт, что к чему. А то придёт какой деревенский свататься, а она его палкой огреет. Как моего Власия.

Рука Влада, лежавшая на столе, сжалась. Дерево под пальцами хрустнуло. Трещина побежала по столешнице — тонкая, быстрая, как молния. Алина вздрогнула, умолкла.

В кабинете снова повисла тишина, теперь другая — звонкая, натянутая. Влад смотрел на треснувшее дерево, на побелевшие костяшки собственных пальцев. «Свататься». «Огреет». «Моё».

Странное, забытое чувство шевельнулось внутри. Тёмное. Собственническое. Ревность? Глупость. Какая ревность к тому, кого нет? Но мысль о том, что кто-то — деревенский, чужой, не знающий её — придёт и протянет руку, заставила зверя внутри глухо заворчать.

Он разжал пальцы. Медленно выдохнул.

— Смелая. И правда в твоих словах есть.

Алина перевела дух — только сейчас заметила, что не дышала.

— Так что? — спросила тише.

— Хорошо. Начнём завтра.

Она выдохнула. Поклонилась — коротко, без подобострастия, — и вышла за дверь, прежде чем он успел передумать.

В коридоре прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Внутри разливалось тепло — не от печи, не от чая. От того, что сделала. От того, что смогла.

Вечером Молчание снова пришла, как всегда, — толкнула дверь, вошла, опустилась на шкуру у камина. Поджала ноги, положила руки на колени. Молчала. Он сидел в кресле, смотрел в огонь.

Всё было как прежде. И всё — иначе.

Влад смотрел на неё иначе. Не просто видел — разглядывал. Худая, в синем платье, волосы цвета древесной коры заплетены в неловкую косу. Пальцы теребили край платья — привычка, от которой она, кажется, не избавится никогда. Сидела тихо, как всегда. Теперь он замечал то, чего прежде не видел: как она чуть наклоняет голову, когда пламя выбрасывает сноп искр. Как дыхание замедляется, когда тепло доходит до плеч. Как стала ближе к его креслу — уже не у края шкуры, а на расстоянии вытянутой руки.

«Моё».

Слово, которое он сам себе не разрешал. Пять веков ничто не было его — ни земли, которые он защищал когда-то, ни замок, в котором жил, ни люди, которых спасал. Всё уходило. Всё обращалось прахом. Братья, отец, Заряна — он помнил их лица яснее, чем собственное отражение, но удержать не мог никого. Всех потерял.

А теперь — «моё».

Глупость. Какая глупость. Она не вещь, он сам ей это сказал. Она не принадлежит никому — ни туркам, ни ему. И всё же при мысли о том, что кто-то чужой может прийти, протянуть руку, назвать её по имени, внутри что-то сжималось. Тёмное. Древнее. То, что он считал давно отмершим.

Огонь трещал. Тени дрожали на стенах. Молчание сидела, не зная, о чём он думает. Просто была рядом — этого хватало.

Наконец он заговорил.

— Молчание.

Она подняла глаза. Он по-прежнему смотрел в огонь.

— Ты хотела бы научиться читать?

— Читать? — переспросила тихо.

— Буквы складывать в слова. Слова — в истории. В замке много книг. Я мог бы научить. Тогда ты сама решала бы, что хочешь прочесть. Что узнать.

Она молчала. Пальцы замерли на складке платья. Читать. Книги. Истории. Слова, которые она могла бы разбирать сама, без его подсказок. Целые миры, спрятанные за переплётами. И он спрашивает. Не приказывает — спрашивает.

— Да, — выдохнула она. — Хочу.

Он кивнул.

— Тогда завтра начнём.

В камине догорали угли. Она поднялась уходить — и у двери задержалась. Обернулась.

— Спасибо, господин.

Он чуть качнул головой.

— Это Алине спасибо. Храбрая дуреха. Пришла, ногой топнула. За тебя просила.

Молчание замерла у двери. Алина. Та, что ворчала и приносила платья. Та, что назвала дурочкой, но не зло. Та, что не побоялась господина.

— Она хорошая, — сказала тихо.

— Хорошая, — согласился он. — И заботливая. Даже меня не побоялась.

В его голосе мелькнуло что-то — не насмешка, скорее суховатая теплота, какой Молчание прежде не слышала. Она не знала, как назвать это чувство. Просто запомнила.

Дверь притворилась. В камине догорали угли. Влад ещё долго сидел, глядя в огонь, и думал о том, как странно иногда поворачивается жизнь — даже такая длинная, как у него.

На следующий вечер Влад достал с полки книгу в потёртом кожаном переплёте — тяжёлую, с металлическими уголками и застёжкой, потемневшей от времени. Положил на стол. Молчание сидела у камина, но теперь не просто смотрела в огонь — ждала, поглядывая на стол, на книгу, на него.

— Иди сюда, — позвал он.

Она поднялась, подошла. Остановилась у края стола.

— Садись.

Опустилась на стул напротив. Спина прямая, руки на коленях, пальцы теребят складку. Влад отстегнул застёжку, раскрыл книгу. Страницы пожелтели, пахли старым воском и сухой кожей, но чернила держались крепко. Ровные строки, выведенные старательной рукой, — буквицы с алыми завитками, заставки, тонкая вязь.

— Это кириллица, — сказал он. — Сорок четыре буквы. Каждая — не просто звук. У каждой имя. Первая зовётся «Аз». Означает «я». — Он тронул пальцем крупную буквицу в начале строки. — Видишь — три черты, перекрестие. Это основа.

— Аз, — повторила она едва слышно.

— Вторая — «Буки». — Палец скользнул дальше. — От неё пошло слово «буква». Похожа на раскрытую книгу.

— Буки.

— «Веди». Означает «ведать», «знать». Два крючка.

— Веди.

Он вёл её по строке медленно, давая разглядеть каждую букву. «Глаголь» — похожа на клюку. «Добро» — дом с покатой крышей. «Есть» — простая, как ладонь. Она повторяла имена беззвучно, одними губами, и каждое ложилось в память, как камень в стену.

— Теперь попробуй сама.

Подвинул к ней лист бумаги, подал перо. Молчание взяла его неуверенно, сжала всей ладонью. Влад накрыл её пальцы своими — холодное прикосновение, она вздрогнула, но руку не отдёрнула.

— Тремя пальцами. Указательный, средний, большой. Легче. Перо — не топор, давить не нужно.

Разжал пальцы. Она попробовала сама — перо легло иначе, непривычно. Кончик царапнул бумагу, оставляя кривую, дрожащую «Аз». Перекрестие съехало вниз, черты разъехались.

— Криво, — прошептала она.

— Сойдёт. Пиши «Буки».

Вывела ещё одну. Потом ещё. К третьей «Аз» перекрестие почти не съезжало. К пятой черты стояли ровно. Молчание отложила перо, посмотрела на лист. Пять «Аз». Кривых, дрожащих — и всё же её собственных.

Влад перевернул страницу книги. Там, после буквиц, шли первые строки:

— «Азъ есмь. Ты еси. Онъ есть», — прочёл он вслух. — Первое, что давали писарям. «Я есть. Ты есть. Он есть».

Она смотрела на строки, на незнакомые буквы, которые вдруг перестали быть просто значками. Я. Ты. Он. Три слова. Три жизни. Она сама, он, и кто-то третий, пока неведомый.

— Прочти, — сказал он.

Склонилась над страницей. Палец упёрся в первую букву.

— Аз — выдохнула. — Азъ есмь.

Подняла глаза. Он смотрел на неё — не как учитель на ученицу, мягче.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово. Она прикрыла глаза на мгновение, запоминая его звук.

Азъ есмь. Я есть. Самое простое и самое трудное из всего, что ей доводилось узнавать.

---

Иляна несла стопку свежего белья наверх, в господские покои. Марфа велела разложить по шкафам, пока господин занят и не станет попадаться под ногами. В коридоре горел единственный факел, тени дрожали на камне. Она шла быстро, привычно перебирая ногами, и уже миновала кабинет, когда услышала голоса.

Дверь была приоткрыта. Не настежь — на ладонь.

В кабинете горели свечи. Господин сидел за столом, спиной к двери. Рядом — она. Гостья. В синем платье, с пером в пальцах. Склонилась над листом, выводила что-то. Из-под пера выползали кривые чёрные значки.

— будешь брать Молчание и помогать, — донёсся голос господина. — При сбережении. Пусть посмотрит, как замком управлять.

Иляна замерла. Брать. Помогать. Сбережение. Работа. Господин заставляет её работать. Худую, бледную, ту, что ещё месяц назад лежала пластом. У неё и сил-то нет, а он уже нашёл, куда пристроить.

Попятилась. Бельё прижала к груди, дыша через раз. За дверью продолжали говорить, но она больше не слушала. Услышанного хватило: девку заставляют работать. Ту самую, что сидит с пустыми глазами и вздрагивает от каждого шороха. Ту, что господин приволок из турецкого лагеря, — и теперь запрягает, как рабочую лошадь.

Жалость, та самая, что тлела в груди последние недели, вспыхнула с новой силой. Страха почти не осталось — только горечь и глухое, бессильное возмущение. Иляна развернулась и зашагала прочь, забыв про бельё.

Когда урок

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.