Его Молчание
- -
- 100%
- +
Хорошая рабыня. Послушная. Сломали на совесть.
Влад бросил короткий взгляд — на прямую спину, на сложенные руки, на макушку с пробором спутанных волос, — и ничего не сказал. Отвернулся к огню.
Тишина сгустилась. Такая бывает только в горах, глубокой ночью, когда даже ветер затихает за стенами и весь мир сжимается до одной комнаты, одного камина, двух дыханий — частого, неровного и медленного, почти неслышного.
Поленья прогорели до середины, рассыпались алым. Угли дышали жаром. Тени на стенах колыхались, как живые. Время текло незаметно — не требовалось ни слов, ни движений. Просто огонь. Просто двое перед ним.
Молчание не шевелилась. Впервые за долгие годы — может, впервые в жизни — она сидела без дела и без приказа, просто потому что её попросили сесть. Никто не требовал. Никто не бил. Можно было смотреть на пламя, на то, как языки лижут дерево, как огоньки пробегают по углям. Можно было ни о чём не думать. Можно было просто дышать.
Веки налились тяжестью незаметно. Тепло от камина окутывало, как вода в бадье — только мягче, глубже. Плечи опустились сами собой. Спина потеряла жёсткую прямоту. Голова склонилась набок, потом ещё ниже — подбородок коснулся груди.
Дыхание выровнялось, сделалось глубоким, спокойным. Пальцы разжались, выпустили складки платья.
Она уснула.
Влад услышал, как изменился ритм её сердца — с частого, тревожного на медленный, ровный. Повернул голову. Она лежала на боку, подтянув колени к животу, как спят дети, уставшие за день. Щекой — на медвежьей шкуре. Волосы упали на лицо. Губы чуть приоткрыты. Ни страха, ни напряжения — только покой, какого он не видел в ней прежде ни разу.
Шаги в коридоре.
Лёгкие, осторожные, почти бесшумные — он различил их сразу. Иляна. Проходила мимо, несла что-то в людскую — стопку белья или корзину с рукоделием. Замедлилась у приоткрытой двери и остановилась.
Влад не обернулся. Знал: стоит пошевелиться — спугнёт обеих.
Иляна заглянула в щель. То, что она увидела, заставило её замереть: господин сидел в кресле, подавшись вперёд, опершись локтями о колени, и смотрел вниз. А внизу, на шкуре у его ног, лежала девушка — худая, в синем платье, с разметавшимися волосами. Неподвижная. То ли спит, то ли без сознания — не разобрать. Он смотрел на неё не отрываясь, не моргая, как зверь, стерегущий добычу, как хищник, который ещё не решил, отпустить жертву или прикончить.
Сердце Иляны зашлось. Пальцы сами прижались к губам. Попятилась — бесшумно, боясь скрипнуть половицей, — развернулась и зашагала прочь. Быстрее, быстрее, почти бегом. Скорее прочь от этой двери, от этой тишины, от этого взгляда, которого не могла понять и оттого боялась ещё больше.
Влад слышал, как она уходит. Не обернулся. Пусть боится. Страх слуг — не его забота.
Он смотрел на спящую.
Упрямый подбородок, который никогда не опускался, даже когда следовало бы. Заряна пахла сушёными травами и тёплым хлебом. Смеялась низко, грудью. Не умела бояться того, что следовало. Не боялась его.
Молчание — совсем другая. Ни смеха, ни упрямства. Тихая, сломленная, пустая, как дом, из которого ушли все жильцы. И всё же сейчас, во сне, она напомнила ему Заряну — не внешностью, не голосом, а тем, как доверчиво повернулась щекой к огню. Как перестала ждать удара.
Давняя боль шевельнулась под сердцем — старая, притупившаяся, но не исчезнувшая. Та, что жила там с тех пор, как он нашёл Заряну у колодца.
Влад поднялся. Бесшумно, как умел только он. Снял с кровати тёплую шкуру — медвежью, тяжёлую, — подошёл к спящей и опустился рядом на корточки. Укрыл. Поправил край у плеча, чтобы не дуло. Она не проснулась — только вздохнула глубже и плотнее закуталась в мех.
Он остался на полу. Прислонился спиной к креслу, вытянул ноги к огню. Пламя догорало, угли подёрнулись серым пеплом. За окнами стояла глубокая ночь — та самая, в которую он обычно уходил в лес или сидел один, глядя в темноту.
Сейчас никуда не хотелось.
Час спустя, когда камин почти погас и холод начал подбираться к спящей, Влад поднялся, наклонился и подхватил её на руки вместе со шкурой. Она оказалась такой же лёгкой, как в первый раз, — почти невесомой, доверчиво прижавшейся щекой к его плечу. Пронёс через коридор, толкнул дверь её комнаты, опустил на постель. Укрыл шкурой поверх одеяла. Выпрямился.
Минуту стоял, глядя на спящую. Затем вышел и притворил дверь.
Наутро она проснулась в своей постели — укрытая медвежьей шкурой, той самой, что накануне лежала у камина в его покоях. С минуту разглядывала её, потом откинула, села, опустила босые ступни на половицы.
Господин отнёс её сюда. Сам. Она уснула у его ног, на его шкуре, а он не разбудил, не прогнал — поднял на руки и уложил в постель.
Мысль выходила странная, неуютная, не укладывалась в привычный порядок вещей. Рабыня, уснувшая у ног господина, заслуживает пинка. Она не получила пинка. Она получила шкуру поверх одеяла.
Оделась, заплела волосы, умылась холодной водой из кувшина. Ждала. Когда в коридоре послышались его шаги — тяжёлые, ровные, узнаваемые уже из тысячи, — поднялась и вышла навстречу.
Он нёс поднос с завтраком. Увидел её в дверях, остановился.
— Простите, господин. — Голос тихий, но уже без дрожи. — Я вчера уснула. В ваших покоях. Простите.
Влад поставил поднос на стол, повернулся к ней.
— Не извиняйся. Мне было приятно, что ты пришла.
Слова прозвучали глухо, неловко, будто он сам до конца не понимал, зачем их произносит. Она подняла глаза — впервые без страха, без ожидания удара. Просто посмотрела. Он выдержал взгляд.
После этого она начала приходить.
Не каждый вечер — через день, иногда через два. Подходила к его двери, замирала у створки, поднимала руку. Теперь пауза длилась короче. Теперь пальцы, зависшие у дерева, всё чаще опускались на дверь и толкали её.
Он сидел в кресле у камина. Она устраивалась на шкуре у огня — чуть ближе, чем в прошлый раз. Не рядом, но уже и не у самого края. Молчали. Огонь трещал, тени плясали на стенах. Говорить было не о чём — вернее, она не знала, о чём можно беседовать с господином, который не приказывает. Иногда ей казалось, что надо что-то сказать, и она мучительно искала слова, но не находила — и молчала дальше. Влад тоже безмолвствовал. Тишина не тяготила его. Тяготило другое — непривычное, забытое: рядом находился кто-то, пришедший сам. Не по приказу, не по нужде. Просто пришёл и сел у его огня.
Однажды, когда она поднялась уходить, он проговорил, не глядя в её сторону:
— Ты не обязана приходить. Заставлять себя не нужно.
Она замерла у двери, обернулась. Он по-прежнему смотрел в пламя. Лицо неподвижное, голос ровный.
Минуту стояла, подбирая слова. Не нашла. Просто кивнула — коротко, едва заметно, — и вышла.
На следующий вечер пришла снова.
Помедлила у двери дольше обычного — может, вспомнила его слова, может, проверяла себя, — толкнула створку. Опустилась на шкуру у камина. Он не повернулся. Плечи, однако, чуть опустились, будто ушло напряжение, которого она не замечала.
В камине горел огонь. Тени дрожали на стенах, как всегда, и в комнате было тепло.
Глава шестая
На следующий вечер она не пришла.
Простояла у двери, подняла руку, опустила — и отступила. Господин сказал: «Мне было приятно». Но слова господина — зыбкая материя. Сегодня приятно, завтра разгневан. Она знала это по прошлому: хозяин в турецком доме порой бывал добр, а после бил за то, за что вчера хвалил. Лучше не рисковать. Лучше сидеть у себя и ждать, пока позовут.
Влад заметил её отсутствие. Не сразу — сперва просто сидел у камина, глядя в огонь, и лишь когда тени от поленьев удлинились, а за окном совсем стемнело, поймал себя на том, что прислушивается. Не к шагам — к тишине за дверью. К той тишине, которая раньше казалась полной, а теперь отчего-то сделалась пустой.
Он не пошёл за ней. Не окликнул. Не пришла — значит, не захотела. Или не смогла. Или боится. Тащить силой он не станет. Не затем вытаскивал её из турецкого лагеря, чтобы сделаться ещё одним хозяином, которого страшатся.
Но мысль засела.
На следующий вечер она снова стояла у его двери. Подняла руку, замерла, опустила. Снизу донеслись голоса — Арина с Иляной возвращались из людской, переговаривались громко, перебивая друг друга. Звонкий смех ударил о каменные стены, отразился от сводов.
Память бросила не спросясь.
Голоса других служанок, турецких, таких же звонких. Они смеялись, когда она прошла мимо с пустым ведром, — третий день без еды, в животе пустота, во рту сухо. Она вылечила троих воинов, как велели, и пришла просить хотя бы лепёшки. Жена старшего надсмотрщика — шёлковый платок, крашенные хной пальцы — брезгливо отдёрнула подол: «Грязная». И толкнула к двери. После явился хозяин. Кричал, что она посмела сунуться без спроса, что не закончила работу, что рабыня, которая лезет к господам, забыв своё место, заслуживает напоминания. Ремень. Лицом об стену. Долго. Пока не перестала кричать. Еду не дали. Сказали: пока не вылечишь всех — ни крошки.
Голоса внизу стихли. Арина с Иляной ушли в людскую. Молчание стояла у стены, вжавшись плечами в холодный камень, и не сразу услышала шаги за спиной.
— Заходи.
Голос Влада. Она вздрогнула — тело помнило другое, — но обернулась. Он стоял в нескольких шагах, смотрел спокойно, без угрозы.
— Я как раз шёл к себе.
Помедлив мгновение, она вошла следом. Опустилась на шкуру у огня. Он сел в кресло. Молчали.
Огонь трещал. Тени дрожали на стенах. В конце вечера, когда она поднялась уходить, он вдруг проговорил, глядя в пламя:
— В Ростове снег выпадал раньше. Ещё до Покрова. Дети лепили баб у ворот.
Она замерла у двери, обернулась. Он смотрел в огонь, не на неё.
— Что такое бабы? — спросила тихо. По-турецки она знала слово «kadın» — женщина. Но при чём тут снег и ворота, не понимала.
Влад чуть повернул голову.
— Снежные. Из снега лепят. Три шара друг на друге. Вместо глаз — угли.
Она стояла, пытаясь представить. Три снежных шара. Угли вместо глаз. Дети у ворот. Картинка выходила странная, нестрашная, ни на что не похожая.
И вдруг — толчок. Смутное, почти стёртое: снег. Не этот, горный, а другой — мягкий, пушистый, падающий на соломенную крышу. Чьи-то руки лепят снежный ком. Смех. Кажется, брат. Кажется, их было двое. Или трое? Лица размыты. Холод снега в ладонях — настоящий. И тепло. Материн платок? Или просто солнце? Отец стоит у ворот — невысокий, широкоплечий. Смотрит. Вдруг лицо его искажается — не злостью, хуже. Страхом. «Ведьма», — выдыхает он. И боль. Резкая, от затылка до поясницы. Она не помнит, ударил он или только замахнулся. Помнит лишь, что падает в снег. А потом — темнота. А потом — турки.
— Поняла, — сказала едва слышно.
Кивнула быстрее, чем собиралась, и вышла. Почти выбежала. Дверь в свою комнату толкнула ладонью, притворила. Опустилась на пол у стены, прижала колени к груди. Не плакала. Просто сидела, уткнувшись лицом в колени, и дышала. Снежные бабы с угольными глазами больше не снились.
После этого вечера она стала приходить чаще. Через день, иногда два дня подряд. Приближалась к двери, замирала лишь на пару мгновений и толкала створку. Опускалась на шкуру — уже не у самого края, чуть ближе к креслу. Молчала. Ждала. Порой он ронял фразу-другую, порой они весь вечер сидели без единого слова, и это больше не тяготило.
Однажды он произнёс, глядя в огонь:
— У моего младшего брата был кот. Серый, одноглазый. Спал у него на груди.
Она уже знала слово «кот». Знала слово «брат». Спросила только:
— Одноглазый — это какой?
— Второй потерял. В драке или от болезни. Уличный был. Драный. Но брат его любил.
Помолчал и добавил тише:
— Глеб вообще любил всё живое. Даже то, что его царапало.
Имя прозвучало впервые — «Глеб». Она не спросила, кто это. Уже понимала: брат.
В другой вечер он рассказывал про озеро Неро. Про туман над водой. Про запах рыбы и мокрого дерева. Про отца, который стоял на крыльце и говорил: «Не кланяйся». Слово «кланяться» оказалось незнакомым, и он объяснил — коротко, без лишнего. Она поняла: это когда сгибают спину перед тем, кто сильнее. Как она сама делала всю жизнь. Отец господина велел этого не делать. Странно. Но она запомнила.
Разговоры выходили короткими — две-три фразы, редко больше. Однако из них, как из осколков, складывалось что-то новое. Она узнавала слова, которых прежде не знала. Он вспоминал то, что не вспоминал столетиями. И первое, и второе давалось непривычно, почти болезненно — как первый вдох после долгого бега.
Влад ловил себя на том, что ждёт вечера. Не каждого — иные дни тянулись в привычном одиночестве, он не тяготился ими. Однако когда она не приходила три вечера подряд, он замечал. Не звал. Не шёл за ней. Просто сидел у камина и слушал тишину, которая снова начинала казаться пустой.
В один из дней Алина принесла свёрток. Развернула на лавке — ещё одно платье, серое, из мягкого сукна, и накидку: тёплую, на меховой подкладке, ту самую, что Марфа шила из медвежьей шкуры.
— Господин велел, — сказала коротко. — Чтобы не мёрзла.
Молчание стояла над свёртком, не прикасаясь. Одежда. Новая. Для неё. Не обноски с чужого плеча, не тряпьё, которым прикрывают тело, чтобы не смотреть стыдно. Две вещи. И накидка. Тёплая.
Она не знала, куда деть это чувство. Оно распирало грудь изнутри, требовало выхода, но выхода не находилось — слова благодарности отсутствовали в языке рабыни. Рабыня не благодарит. Рабыня принимает и кланяется.
— Спасибо, — выдавила она. Слово прозвучало чужеродно, будто она впервые пробовала его на вкус.
Алина обернулась у двери:
— Не мне. Господину скажешь.
И вышла.
В тот вечер Молчание пришла к камину раньше обычного. Села на шкуру, долго молчала, потом подняла глаза на Влада.
— Господин.
Он повернул голову.
— Накидка — Она запнулась. — Спасибо.
Слово снова далось с трудом, будто она выталкивала его из горла. Он смотрел на неё мгновение, затем отвёл взгляд к огню.
— Носи. Холодно.
Больше ничего не сказал. Однако в тот вечер, когда она уходила, ей почудилось, что уголок его рта дрогнул. Может, тени от камина. Может, нет.
Она ушла. Дверь притворилась. Влад остался у камина.
Спасибо. Одно слово, а далось с таким трудом, будто она поднимала его из колодца голыми руками. Но сказала. И, кажется, впервые за всё время не опустила глаза.
Он смотрел в огонь. Вечера с ней будили забытое. Не надежду — он давно не позволял себе этой роскоши. Скорее, ощущение, что в груди ещё что-то шевелится. Не мёртвое. Не до конца.
Память подбросила Заряну. Её смех, её руки в муке, босые ступни на тёплом полу. Она тоже умела быть благодарной — но иначе, открыто, без страха. Благодарила — и тут же требовала чего-то ещё. Живая. Слишком живая для него.
У колодца он нашёл её мёртвой.
Влад потёр переносицу. Пять веков. Казалось бы, довольно, чтобы забыть. Но память не отпускала. Ни Заряну, ни братьев, ни отца. Теперь ещё и эта. Сидит у его камина, мнётся у двери, вздрагивает от чужих голосов. Каждый шаг вперёд даётся ей с таким трудом, что больно смотреть. И всё же она идёт. Понемногу. Несмотря ни на что.
Он подбросил полено в огонь. Пламя взметнулось, тени на стенах дрогнули. Думать об этом дальше не хотелось.
Дни шли. Она приходила, садилась у огня, слушала его редкие фразы. Спрашивала слова. Он объяснял. Она запоминала. Порой, очень редко, говорила что-то сама — не вопрос, не просьбу, простое замечание. «Снег сегодня выпал». Или: «Птица за окном кричала». Он слушал. Не отвечал, но слушал. Ей хватало.
Однажды вечером, когда пламя уже угасало, он вдруг проговорил в своей манере — будто не ей, а огню:
— В конюшне кошка окотилась. Пятеро. Чёрные с белыми пятнами.
Помолчал и добавил глуше:
— Заряна любила котят. Говорила, у всякой деревенской девки должен быть кот. На счастье.
Повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд тяжёлый, но без давления — так смотрят на того, кому оставляют выбор.
— Можешь посмотреть. Если хочешь.
Имя «Заряна» прозвучало впервые. Она не спросила. Слово «кот», однако, уже знала. И «котята» — тоже. Представила: маленькие, живые, тёплые. Ни разу в жизни не держала в руках ничего живого — только тряпки, вёдра, инструменты. Живое рабам не доверяли.
— Пойду, — выдохнула тихо. — Завтра.
Влад кивнул и отвернулся к огню.
Наутро проснулась раньше обычного. Оделась, заплела волосы, умылась. Поела быстро, почти не различая вкуса. Вышла в коридор, спустилась по лестнице. Кухня уже гудела голосами — Марфа гремела посудой, Лука кому-то выговаривал. Молчание миновала их незамеченной и толкнула дверь чёрного хода.
Морозный воздух обжёг щёки. Снег скрипел под ногами. Солнце только поднималось над горами, заливая двор белым светом. Впервые она вышла во двор сама — без приказа, без провожатых. Остановилась на мгновение, вдохнула холод.
Дверь конюшни оказалась приоткрыта. Оттуда тянуло теплом, сеном, лошадиным потом и чем-то ещё — молочным, сладковатым.
Толкнула створку и вошла.
В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и свежим навозом. В дальнем углу, у деревянной кормушки, пристроилась кошка с выводком — пятеро слепых котят тыкались носами в её живот, пищали, переползали друг через друга. Молчание замерла у входа. Котята были совсем крошечные: чёрные с белыми пятнами, как говорил господин. Таких близко она никогда не видела.
Хотела подойти, но звук из глубины конюшни остановил её.
Тихий стон. Женский. Потом — мужской голос, низкий, с хрипотцой:
— Тише ты. Услышит кто.
Шорох соломы. Тяжёлое дыхание. Снова стон — приглушённый, сдавленный, будто человеку зажали рот. И мольба, едва различимая:
— Не надо Ты сегодня слишком груб
Молчание застыла. Тело отреагировало раньше рассудка. Пальцы вцепились в дверной косяк. В висках застучало.
Запах сена исчез. Вместо него — прелой соломы, кислого пота, железа. Не этот двор, а другой — турецкий, каменистый, с чахлыми деревьями у ворот. Она стоит в углу, в тени, и слышит те же звуки. Кого-то из рабынь уводят в сарай. Двое солдат. Стон. Мольба: «Не надо, прошу». Хриплый смех. А потом — крик. Долгий, на одной ноте.
Она помнит этот крик. Помнит другие — такие же. Случалось не раз. Не с ней — мимо неё. Кого-то уводили вечером, кого-то среди дня, и потом те женщины возвращались другими: пустыми, молчаливыми, с погасшими глазами. Ещё дышали, ещё работали, но внутри уже что-то сломалось. Некоторые не возвращались вовсе — умирали не от ран, от того, что внутри угасало. Тогда она не понимала отчего. Просто видела: утром человек был, вечером — нет.
Однажды один из солдат потянулся к ней. Рука легла на плечо, сжала. Она замерла. Второй одёрнул его:
— Нельзя. Эта лечит. Тронешь — головы нам не сносить.
Первый отступил, выругавшись. Она осталась стоять в углу — целая, нетронутая, единственная, кого обходили стороной. Проклятый дар берёг её. Но память о тех, кого не уберегли, осталась.
Шаг. Ещё шаг.
За поворотом, в полумраке денника, Алина сидела на ворохе соломы, прижатая к деревянной перегородке. Конюх — Власий — нависал над ней, упершись руками в стену по обе стороны от её головы. Рубаха на нём задралась, волосы растрёпаны. Алина запрокинула голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. Платок съехал на плечо.
Молчание попятилась. Спина ударилась о стойло. Хотела бежать — и не могла. В голове всплыли слова господина: «Ты не вещь». И следом, его же голосом, то, что он сказал в первый день: «Здесь тебя никто не тронет». Не обещание — простая констатация. Но Алину-то сейчас тронут. Алину, которая принесла платье. Которая ворчала и заботилась. Которая сейчас там, в соломе, и не может вырваться.
Рука сама нашарила на полу у стены что-то деревянное — черенок от вил или обломок граблей. Как замахнулась — не помнила. Помнила только глухой стук — черенок ударил конюха по спине, по рёбрам, куда достала.
— Не не надо.
Голос сорвался на шёпот. Она отступила на шаг, прижимая черенок к груди, как щит. Плечи втянула в шею, готовая к удару в ответ. Колени дрожали.
— Не обижай её.
Конюх дёрнулся, обернулся. Лицо красное, на лбу испарина.
— Чего?!
Алина открыла глаза, заморгала. Увидела Молчание — худую, бледную, с прижатым к груди черенком, — и попыталась встать.
Конюх развернулся всем телом. Удар по рёбрам вышел несильным — черенок лёгкий, рука слабая, — но неожиданным. На миг он замер, уставившись на незнакомую девку, что стояла перед ним, прижимая деревяшку к груди, и тряслась, как осиновый лист. Потом сообразил: чужая. Влезла. Ударила. Лицо его побагровело.
— Ты чего творишь, дура?! — рявкнул он. Голос полетел под своды, вспугнул голубей под крышей. — Кто такая? Пошла вон отсюда!
Молчание не ответила. Только крепче сжала черенок, хотя руки ходили ходуном.
— Власий! — Алина вскочила на ноги, одёрнула юбку. — Не трогай её. Господин не простит.
Упоминание господина подействовало. Конюх осёкся, выдохнул, но злость ещё клокотала.
— Да я и не трогал! Сама влезла. — Он шагнул ближе, вглядываясь в незнакомку. — Что она тут вообще забыла?
Алина открыла рот, но Молчание ответила первой. Голос сел до шёпота:
— Я искала кошку. А вы... вы её обижали.
Алина рассмеялась — зло, нервно. Смех вышел коротким, сорванным, как удар хлыста.
— Совсем ума лишилась? Я думала, ты застала нас... а ты с палкой! — Она одёрнула платок, поправила сбившуюся прядь. — Да я сама его попросила. Мы любим друг друга, дура ты. А ты... ты ничего не понимаешь. Ты вообще ничего не знаешь.
Голос сорвался, но она справилась. Отвернулась, демонстративно оправляя платье, пряча за движениями стыд и злость. Конюх сплюнул на солому, прошёл мимо, задев Молчание плечом — не сильно, та лишьпошатнулась.
— Беги к своему господину, — бросила Алина уже от двери, не оборачиваясь. — А нас не трогай.
И вышла.
Молчание осталась в конюшне одна. Прислонилась затылком к шершавому дереву. Пальцы всё ещё сжимали черенок. Медленно сползла спиной по стене, села на солому.
Кошка в углу замурлыкала. Котята пищали, тыкаясь слепыми мордочками в тёплый бок.
Она не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку. Хотела защитить — накричали. Хотела помочь — вышло только хуже. Никто не ударил, но внутри всё равно саднило, будто ударили. Почему — она не понимала.
Поднялась, положила черенок на место — к стене, где лежали вилы. Вышла во двор. Снег скрипел под ногами. Солнце уже стояло высоко, а ей всё равно было холодно.
Вернулась к себе. Села на край постели, положила руки на колени. Внутри жило странное, незнакомое чувство: не страх, не голод, не боль. Будто что-то сжалось под рёбрами и не отпускало. Названия этому она не знала.
На следующий вечер она пришла к господину тише обычного. Не спрашивала слов, не задавала вопросов. Просто опустилась на шкуру, поджала ноги и уставилась в огонь.
Влад заметил. Сперва просто сидел, ждал, не заговорит ли сама. Она молчала. Тогда он спросил:
— Ты ходила смотреть кошку?
Молчание кивнула — коротко, едва заметно, — и ничего не добавила. Он не стал расспрашивать. Решил: скажет, когда захочет.
Через день Алина принесла воду для умывания. Вошла, поставила кувшин на стол. Молчание поднялась, хотела что-то сказать — и не успела. Алина глянула на неё с досадой, с затаённой обидой, — поджала губы, развернулась и вышла, не проронив ни слова. Дверь закрылась плотно. Молчание осталась стоять над кувшином.
В груди снова засаднило.
Минуло ещё два вечера. Она приходила к камину, садилась, молчала. Влад видел: что-то гложет, но не торопил.
Через два вечера она снова пришла. Села на шкуру. Долго молчала, теребя край платья, потом выдавила, глядя в пол:
— Господин. Если люди злятся значит, Молчание дурочка?
Влад повернул голову. Она сидела сжавшись, пальцы мяли ткань. Он знал эту позу — так ждут приговора.
— Нет, — сказал ровно. — Ты не дурочка. Тебя не учили.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё спокойно, без жалости.
— То, что ты видела в конюшне, — не боль, — проговорил он. — Служанка не плакала. Она была там по своей воле.
— Я слышала. «Слишком груб». «Не надо».
— Такие слова иногда говорят от страсти. Не только от боли. — Помедлил. — Власий — конюх. Простой, громкий, не злой. Грубоват, но не мучитель. Я знаю их обоих достаточно давно.
Молчание молчала. Потом едва слышно:
— Я думала обижают.
— Ты не знала. А теперь знаешь.
Она опустила взгляд. Пальцы теребили складку. Тишина тянулась долго. Он ждал. За пять веков научился ждать — слова приходят не сразу, особенно такие.
Потом она заговорила снова — тихо, сбивчиво, глядя в огонь:
— В рабстве такие же звуки. Уводили. Не меня — других. Они потом пустые. Некоторые умирали.