5.4.0.

Она встала, потянулась, но тень в глазах выдавала напряжение.

— Ладно. Спокойной ночи, Релл. Спи и набирайся сил. Завтра мы идем в самое логово. Посмотрим на их «богатства и дары». — Она замерла у двери. — И, Релл… спасибо, что не сдала меня ещё там, в городе.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Я осталась одна и подошла к окну. В темноте ничего не было видно, только моё отражение в стекле.

16 января, Вальтерсхольм

Утром пришел проводник — молодой парень, лет двадцати с небольшим. Он стоял на пороге, и первое, что бросалось в глаза, — ярко-синяя шапка, кричащая, как вспышка в черно-белом мире Вальтерсхольма. Она выдавала в нем что-то озорное, остаточное, еще не стертое системой. Под ней: забавная стрижка, выбритые виски, непослушные темные пряди. Одет он был во всё черное: куртка, штаны, грубые ботинки. Форма, но с элементом личного бунта.

— Я Лукас. Готов вас сопроводить, — сказал он равнодушно, без сладости Мелании или душевности Ирмы.

Ирма тут же материализовалась рядом с корзинкой, от которой пышно пахло корицей и теплым тестом.

— Это мальчикам передай, — сказала она, суя корзинку Лукасу. Обычная пищевая цепочка: хозяйка кормит проводника, проводник кормит «мальчиков» в резиденции. Система взаимных услуг, и ничего бесплатного.

Завтрак она нам не предложила. Намек ясен: вы уже в пути, уходите.

— Идем, — сказала Мика, энергично натягивая куртку. Её глаза блестели нетерпением. Она была готова к экскурсии, к сбору фактов, к проникновению в логово.

— Вы так идете? — голос Ирмы прозвучал с легкой тревогой. — Просто в одежде, без вещей?

Мика замерла. Я почувствовала, как холодная игла внимания вонзается мне в основание черепа.

— Ну, мы вернемся, — сказала я, прежде чем Мика успела что-то ляпнуть.

Лукас посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по нашим небольшим сумкам, оставленным в углу прихожей.

— Планы чуть изменились из-за погоды, — сказал он, и его тон не оставлял места для вопросов. — Вы останетесь в резиденции. Берите всё, с чем приехали.

— Хорошо, сейчас загрузим в машину и поедем, — согласилась Мика.

— Мост не предназначен для машин, это пешеходная зона, машину можете оставить тут!

Мой мозг — профайлер, этот ненавистный, беспощадный механизм, мгновенно проанализировал ситуацию: план изменился без предупреждения, нас мягко, но настойчиво отрезают от гостевого дома, от нашего единственного «нейтрального» места, и лишают пути отхода — без машины далеко не убежать.

Мика промолчала. Она смотрела то на Лукаса, то на Ирму. Ее азарт сменился настороженностью, почти животной. Она тоже почуяла ловушку.

Ирма улыбалась, явно всё знала.

— Да… конечно, — наконец выдавила Мика, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая досада. — Погода и впрямь нелётная. Сбегаем за сумками.

Мы поднялись наверх. В коридоре, за закрытой дверью, Мика схватила меня за локоть.

— Ты поняла? — прошипела она. — Нас затягивают внутрь.

— Да, — коротко ответила я, вырывая руку. — Меньше свидетелей, больше контроля. Теперь мы застрянем в Вотиве на неопределённый срок.

— Твою мать, — выдохнула Мика. Она бесилась, её план «быть паинькой» летел к чертям, потому что правила игры только что поменяли за её спиной. — Ладно, будем осторожнее.

Мы схватили наши вещи.

Когда мы спустились, Лукас всё так же стоял у двери, держа корзинку с булочками. Его синяя шапка казалась теперь не символом озорства, а одиноким маяком в тумане новых правил.

— Готовы? — спросил он.

Мы кивнули.

Ирма помахала нам с порога, улыбка застыла на её лице, как маска. «Возвращайтесь» — она так и не сказала.

Мика, прежде чем окончательно оторваться от цивилизации в лице гостевого дома, рванула к нашей машине, припаркованной у забора. Она вытащила оттуда еще одну спортивную сумку, набитую неизвестно чем, и с силой сунула её Лукасу.

— Понесёшь, — сказала она, ожидая, как он отреагирует на грубость.

Лукас лишь молча взял сумку, добавив к корзине с булочками. Его лицо не выразило ничего.

Мост Понс Ангастас оказался длинным и очень узким. Двоим на нём с трудом можно было развернуться. С одной стороны перил не было, только низкий, чисто символический бордюр. Конструкция из серого бетона и металла местами поросла инеем. Внизу чернела вода, скованная по краям коркой грязного битого льда. Ветер здесь был злее, пронизывающий, со свистом пролетавший сквозь металлические балки.

Мика съежилась, кутаясь в куртку. Её губы посинели. Я тоже чувствовала, как холод пробирается сквозь все слои одежды, но держалась ровно. Лукасу, казалось, было всё нипочём. Он шагал в своей черной куртке впереди, как робот, лишь ярко-синяя шапка полоскалась на ветру — единственное цветовое пятно в этой серой палитре.

Мост был длиной целых пятьсот метров. С каждым шагом гостевой дом, Ирма, весь этот бутафорский «рай» становились меньше, туманнее, нереальнее. А впереди, из тумана, вырастали темные очертания острова и зданий Вотивы.

— Его строил Уотсон? — крикнула Мика поверх ветра.

—Да, — бросил Лукас через плечо, не оборачиваясь.

—Почему такой узкий? Не легче было для машин сделать?!

Лукас на секунду замедлил шаг.

—Я не архитектор, — сказал он.

Я поймала эту фразу. Он не сказал «не знаю». Он отгородился профессией, о которой, скорее всего, не имел никаких знаний. Парню было лет двадцать, от силы. Город основали пять лет назад, а значит, Уотсон строил всё это, когда Лукасу было пятнадцать. О каком университете и о проектировщиках мостов могла идти речь? Правильно, ни о каких!

— А почему так называется? — спросила я, чтобы заполнить гул ветра и посмотреть на его реакцию. Понс Ангастас. Звучало как латынь или исковерканное что-то.

Лукас на этот раз обернулся.

—Мост Узкий, — перевел он просто, как будто это было очевидно. — Так мистер Уотсон назвал. Он же правда узкий.

Мика фыркнула, но фырканье унёс ветер.

Мы шли дальше. Шаги отдавались глухим эхом в металлическом чреве моста. Сумка в руке Лукаса тяжело раскачивалась. Корзина с булочками источала призрачный, нелепый запах дома и уюта, который мы оставили позади.

Я оглянулась. Берег с городом почти скрылся в рваных клочьях тумана, словно его и не было. Только этот мост, уходящий в никуда, и впереди — Лукас в его синей, одинокой, бунтарской шапке, ведущий нас прямиком в пасть к Тому Уотсону и его Чуду.

Мост закончился так же внезапно, как и начался. Один шаг — и под ногами вместо звонкого металла оказалась массивная плитка, уложенная с безупречной геометрией. Туман здесь был гуще, он приглушал звуки, делая мир ватным и нереальным.

Впереди, в серой дымке, вырисовывалось огромное здание. Нечто среднее между монастырем и современным особняком: прямые линии, темное стекло, местами прорезанное светом. Ничего лишнего.

У самого конца моста нас уже ждали.

Пятеро парней выстроились в линию, как почетный караул. Все примерно одного возраста с Лукасом, одеты похоже — темная практичная одежда, но без его синей шапки. Лица молодые, чистые. Каждый, как только мы подходили, застенчиво улыбался и называл свое имя.

— Севастьян.

— Ивар.

— Теренс.

— Ильяс.

—Давид.

Их глаза скользили по нам быстро, чтобы не показать излишнего любопытства.

Лукас молча передал корзинку одному из них, Давиду, а сумку Мики — Ильясу.

— Замерзли, — констатировал Севастьян, его улыбка стала чуть теплее, почти сочувственной. — Сейчас пройдем к огню и согреем вас.

Мы двинулись по плиточной дороге к зданию, окруженные молодыми людьми. Они шли синхронно, как в групповом танце.

Мика шла рядом со мной, её взгляд метался, считывая обстановку. Я видела, как её мозг пытается все классифицировать, и она не выдержала.

— Сколько вас тут живёт? — спросила она Севастьяна, который шёл ближе всего.

— Шестнадцать. И мистер Уотсон, — ответил он без колебаний.

— Мужицкий дождь, — просто вырвалось у Мики. Глупая, бытовая фраза, сорвавшаяся с языка от напряжения и абсурдности ситуации: нас встречает отряд одинаковых молодых мужчин в глуши, на краю света.

Парни переглянулись. На их лицах промелькнуло непонимание, а затем — легкая, смущенная усмешка. Они не поняли отсылки или поняли, но не знали, как на неё реагировать. Их мир, очевидно, был лишён таких грубых, «мирских» выражений. «Мужицкий дождь» не вписывался в их словарь.

Лукас, шедший впереди, обернулся.

— У нас тут свои определения для погоды, — мягко, но твердо сказал Севастьян. — Это снег, а не дождь.

Мы с Микой переглянулись и усмехнулись, понимая, что никто ничего не понял, но продолжили путь, закрыв тему.

Массивные двери из тёмного дерева бесшумно открылись перед нами, пропуская волну приятного тепла.

— Добро пожаловать в Вотиву, — сказал Севастьян, пропуская нас вперед. Его голос прозвучал торжественно.

Я бросила последний взгляд назад, на мост, исчезающий в тумане, и вошла внутрь.

Внутри оказался просторный холл, похожий на лобби дорогого минималистичного отеля где-нибудь в Скандинавии. Высокие потолки, приглушенный свет, запах дорогого одеколона и чистоты.

Мягкий диван угловой формы, обтянутый тканью цвета мокрого асфальта. Камин — длинная горизонтальная ниша в стене, где ровно горели керамические дрова. Телевизор с тонкой, почти невидимой рамкой был вмонтирован в стену над камином. На экране тихо сменялись абстрактные пейзажи: туман над водой, снег на ветвях, плавное течение реки.

Через широкую арку виднелся вход в столовую, а за ней дверь на кухню. Длинный стеклянный стол, дорогие стулья.

Интерьер был выдержан в мягких серых тонах, с вкраплениями тёмного дерева и чёрного металла. Очень стильно. Здесь не было ничего случайного, личного, накопленного. Каждая вещь, каждый оттенок говорил о тотальном дизайнерском контроле.

Парни молча разошлись так же бесшумно, как и появились, растворившись в серых тонах интерьера. Лукас снял свою синюю шапку, и без неё сразу стал похож на остальных — частью серой массы. Он кивнул нам в сторону дивана.

— Присядьте, обогрейтесь. Мистер Уотсон присоединится к вам позже. Сейчас вас разместят, — его тон был вежливым, но отстраненным.

Мика плюхнулась на диван, развалившись с демонстративной небрежностью, которая выглядела кощунством с её стороны. Она провела рукой по ткани.

—Дорого-богато, — проворчала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала. — На какие шиши? На пожертвования идиотов?

Я села рядом, держа спину прямо. Мое тело инстинктивно сопротивлялось этой навязанной расслабленности.

Мы сидели и смотрели, как на экране бесшумно сменялись пейзажи. Бесконечный, бесшумный, идеальный цикл.

Шаги по лестнице прозвучали не сверху, а сбоку, из темного проема, который я раньше не заметила.

Он вошел в светлую зону холла, и картинка снова перевернулась.

Парень был вызывающе красив. Белокурые волосы, уложенные слегка небрежно, обтягивающий черный свитер, подчеркивающий худощавое, но подтянутое телосложение, и пирсинг — тонкая серебристая штанга в углу нижней губы. Он был иконой стильного, немного циничного урбаниста, затерявшего в этой пустыне минимализма. Он выглядел как самый неподходящий человек в этом месте.

— Я Адам, — сказал он, и в его голосе не было ни тени застенчивости. — Лучшие комнаты готовы.

Его взгляд скользнул по Мике — оценивающе, без тени того подобострастия или настороженности, что были у других. На мне он задержался чуть дольше. В его светлых глазах, холодных и внимательных, читался неподдельный интерес.

— Все парни живут на втором этаже, — он махнул рукой куда-то за спину. Жест был легким, почти пренебрежительным. — Но вас поселим на третьем. Чтобы никто не мешал.

Он сделал паузу, дав нам прочувствовать двойной смысл и особые условия для особых гостей, которых нужно держать подальше от стаи.

— Если что-то нужно — одежда, средства гигиены — все вам выдадим, — он подчеркнул «выдадим». — Вы можете отдохнуть до обеда. А после ужина будет встреча с отцом.

Мика, которая до этого момента молча переваривала обстановку, не выдержала. Ее внутренний манометр давления достиг критической отметки. Вся её тактика «быть паинькой» испарилась перед этим насмешливым, пирсингованным воплощением всего, что она ненавидела — холодной, контролируемой уверенности.

— Встретится? — она сделала шаг вперед, ее голос зазвенел фальшивой, журналистской живостью, которую она включала для камер. — Отлично! А можно заранее знать тему, чтобы подготовиться? Или это будет импровизационная беседа? И где проходит эта встреча? Здесь, у камина? И почему именно третий этаж, а не тоже второй? Чтобы мы действительно никому не мешали? Или чтобы нам никто не мешал? Это ведь разница, правда?

Она выпалила вопросы скороговоркой, не давая ему вставить слово, пытаясь захватить инициативу и сбить его с этой холодной, уверенной позиции. Её глаза горели азартом боя.

Адам слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках губ, рядом с пирсингом, дрогнула едва уловимая гримаса лёгкого раздражения, быстро подавленного. Он выглядел так, будто наблюдал за надоедливой, но неопасной мухой.

Когда Мика закончила, в тишине холла на секунду повисло только шипение ненастоящего огня.

— Тему определит отец, — ответил Адам с ледяной вежливостью, которая была острее любой грубости. — Место определит отец. Что касается этажа, — он медленно перевёл взгляд на меня, будто ища более адекватного собеседника, — здесь любят порядок. Гости — на третьем. Семья — на втором. Персонал — на первом. Всё на своих местах. Это помогает избежать недоразумений.

Он сказал «недоразумения», но было ясно, что имел в виду «проблемы».

— Лукас! — позвал Адам, не повышая голоса.

Лукас появился в арке, ведущей в столовую, словно стоял там всё это время на дежурстве.

— Покажи дамам их комнаты, — сказал Адам и, кивнув нам уже чисто формально, развернулся и пошел прочь. Его шаги снова застучали по лестнице, на этот раз вниз, в подвал.

Мика смотрела ему вслед, сжав кулаки. Её щеки горели от злости и беспомощности. Она пыталась вскрыть его, как консервную банку, а он оказался тефлоновым.

Лукас жестом пригласил нас следовать и повел за собой на третий этаж.