- -
- 100%
- +
Я осталась стоять одна посреди восстановленного порядка. Ванная была сухой. Пол — чистым. Пахло сыростью, а на полу у порога валялась мокрая обувь.
Я медленно подошла к кедам. «True Religion», ну конечно, кожаные, практичные, поношенные. Я потрогала один носком босой ноги. Он был холодным и мокрым.
Я подняла их и поставила аккуратно у стены, рядом с дверью. Возвращать сейчас было бы неправильно. Это была бы провокация.
Закрыла дверь в ванную и, наконец, надела халат, висевший на крючке.
В таком виде я постучалась к Мике. Три коротких стука.
— Входи, если ты не зомби, — донеслось из-за двери.
Она сидела на кровати, скрестив ноги, и яростно тыкала в экран телефона, будто пыталась пробить его лбом. Её лицо было бледным от злости.
— Засада, — выдохнула она, не глядя на меня. — Полная Wi-Fi фикция. Я спонсору не могу написать, сообщения не идут. И есть хочется чертовски.
— Спустимся? — спросила я, кивнув в сторону коридора. — Может, на кухню? Или они где-то перекусывают?
— Нет, — она резко отбросила телефон на подушку. — Будем сидеть. Подождем до ужина. Не буду я тут унижаться и просить бутерброд, как голодный щенок. Надо отдохнуть и собраться. Этот проклятый мост… он меня вымотал.
— Я тут немного напакостила парню снизу, — призналась я, прислонившись к косяку.
Мика медленно перевела на меня взгляд; в её глазах появился хищный интерес.
— И? — протянула она. — Ты его с лестницы столкнула? Облила святой водичкой? Рассказывай.
— Уснула, и ванна перелилась. Он пришел, вымыл полы и убежал, оставив свои кеды.
В комнате воцарилась тишина. Мика переваривала информацию. Её мозг, всегда ищущий сенсационный угол, начал скрипеть.
— Пришел сам? Как узнал? — она привстала на коленях.
— Постучал. Сказал, что «сосед снизу». Видимо, услышал, или вода уже потекла по потолку.
— И вымыл сам? Не позвал уборщиц или своих братьев-роботов?
— Сам. Молча. И профессионально.
— И оставил кеды… — Мика прищурилась. Она слезла с кровати и начала расхаживать по комнате, жестикулируя и смеясь. — Это не по сценарию! Робот должен был доложить о проблеме, и ему должны были выдать нового уборщика. А он пришёл, лично убрал и в панике сбежал, забыв обувь. А сбежал почему?
— Я была в одних трусах, разделась перед ванной!
Мика искренне засмеялась.
— Релл, это же треш-ситуация, испугался голой тётки! Или… — она остановилась передо мной, прищурив взгляд, — …ты произвела на него впечатление?
— Он покраснел и сбежал, — сказала я сухо. — Возможно, он просто никогда не видел женщину в нижнем белье.
Мика замерла, её глаза округлились, и она снова рассмеялась.
— Ах, вот оно что! Девственник! Натуральный, ранимый, сексуально необразованный юнец в логове мистического культа! О, это просто подарок! Это наша первая ниточка, Релл! Не Адам с его пирсингом и высокомерием. Не этот Лукас-солдафон. А этот… он, кажется, уязвим. У него есть эмоции, и ими можно играть.
— Мика, ему лет двадцать пять на вид, — предупредительно сказала я.
— Не надо, не говори. Я знаю, что ты думаешь. Что это неэтично. Но мы не на пикнике, а в осаде. Если у нас есть слабое звено в их цепи, мы обязаны его использовать. Не для разврата, конечно! Он может что-то знать, и красивая полуголая девушка с радостью вытянет всю информацию!
Она снова схватила телефон, но теперь для того, чтобы что-то записать в заметки. Её пальцы летали по экрану.
— А как он на внешность? — бросила она, не отрываясь.
Я вздохнула.
— Высокий. Длинные темные волосы. Светло-серые глаза. Лицо… скорее красивое, чем нет, и очень отстраненное. Пока не покраснел.
— Хм, — Мика что-то строчила. — Ладно. Пока отложим. Но держи его в поле зрения. Если заговорит, веди себя… нейтрально-доброжелательно. Не пугай. Адам пусть будет моей мишенью, а этот — твоей.
— Я пойду, — сказала я,чувствуя внезапную усталость.
— Да, иди и отдохни. К ужину будь в форме, — она уже снова уткнулась в телефон, строча план.
Я вышла в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. В тишине третьего этажа стояли только его мокрые кеды у моей двери — свидетельство паники. И будущий объект манипуляции в глазах Мики.
Я взяла их и поставила ещё аккуратнее, в тень. Прятать смысла не было — он всё равно знал, где они.
Я вернулась в свою комнату и снова легла. Но теперь перед глазами стояло не только его вспыхнувшее лицо, но и горящие азартом глаза Мики.
К ужину мы не подготовились. Вернее, подготовились диаметрально противоположно. Я, следуя завету Мики «выглядеть беззащитно-привлекательно, чтобы расслабить их бдительность», надела короткую черную юбку, обтягивающий свитер с глубоким декольте и накрасилась.
А вот она была просто в объемной толстовке и потрепанных джинсах, волосы собраны в небрежный пучок.
— Ты чего? — спросила я, окидывая её взглядом. — Как же дресс-код? Ты же говорила…
— Так я его и выполняю, милая паинька, — она ухмыльнулась, поправляя манжет. — Сама непосредственность. Непричёсанная, натуральная, честная журналистка, которую не волнуют условности. А ты — загадочная и привлекательная художница, ищущая вдохновение. Работаем на контрасте. Запутываем карты.
Логика в этом была извращённая, но была. Она создавала два разных типажа, чтобы посмотреть, на какую приманку клюнут, или чтобы сбить их с толку.
Столовая оказалась просторной и аскетичной. Длинный стеклянный стол, способный усадить двадцать человек, но стульев было всего десять. Пять из них уже были заняты.
На столе стояла еда. Много еды: запечённое мясо с овощами, салаты в больших мисках, тёмный хлеб, сыры. Всё выглядело сытно и по-домашнему.
Из пяти сидящих за столом я узнала лишь одно лицо — Севастьяна. Он сидел во главе, но не на самом почётном месте, а слева от него. Остальные четверо были незнакомыми лицами.
Когда мы вошли, все пятеро встали, а Севастьян вышел вперед.
— Добрый вечер. Прошу. — Он отодвинул два стула друг напротив друга.
Мы сели, и он вернулся на свое место. Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим звоном приборов. Никаких приветственных тостов.
Затем Севастьян снова встал. Он взял большую сервировочную ложку и начал обходить стол, как хозяин, угощающий гостей. Молча он клал каждому из своих ребят, а затем и нам, аккуратные, одинаковые порции мяса и гарнира.
Когда он закончил и сел, он наконец заговорил, глядя на тарелку перед собой, а не на нас:
— Мистер Уотсон приносит извинения. Он чувствует недомогание. Адам сопровождает его, и они присоединятся позже, если смогут.
Мика, игравшая «непосредственность», тут же вклинилась:
—О, надеюсь, ничего серьезного? Может, нужна помощь? У меня с собой есть кое-какие препараты…
— Нет, — отрезал Севастьян, поднимая на неё взгляд и выстраивая вежливый ледяной щит. — Всё под контролем. Пожалуйста, кушайте, еда остывает.
Он взял вилку и нож и начал есть. Остальные четверо последовали его примеру.
Мы с Микой переглянулись. Я взяла вилку. Мясо было вкусным.
Ужин проходил в почти полной тишине.
— Вы всегда такие… молчаливые? — вдруг завел разговор парень справа.
Мика, чье терпение лопнуло от тишины и одинаковых порций мяса, не заставила себя ждать.
— Нас не заткнёшь, — парировала она с вызовом, но с той же наигранной лёгкостью. — Нам всё интересно. Особенно здесь. — Она обвела взглядом стол, и её глаза загорелись тем самым профессиональным, хищным блеском, который я знала слишком хорошо.
— Например? —подключился другой парень, сидевший слева от Севастьяна. У него были мягкие черты лица и очень светлые, почти белые ресницы. Он выглядел моложе других.
— Расскажите, как живете? — налегала Мика, целясь в него взглядом. — Вам тут нравится? Не скучно? После большого города?
Парень замялся, бросил быстрый взгляд на Севастьяна. Тот едва заметно кивнул, разрешая.
— Мне очень нравится, — начал он, и его голос был тихим, но искренним. — Здесь никто не кричит, никто не требует быть кем-то другим. В городе я всегда чувствовал себя неправильным. А здесь я на своем месте.
И понеслось, как будто открыли шлюз.
Другой, с упрямым подбородком, подключился:
— Да, здесь все по правилам. Я знаю, что буду делать завтра, через неделю. Никакой пустой суеты. Каждый день имеет смысл.
Третий, самый щуплый, с горящими глазами:
— И здесь есть цель! Не просто заработать, купить машину, потом другую, а что-то большее. Мы —часть чего-то важного, что мы строим.
— Строим? — мгновенно ухватилась Мика. — Что строите? Кроме зданий, я имею в виду.
Наступила пауза. Они переглянулись. Севастьян мягко, но твердо вмешался:
— Мы строим новую модель общности, где ценность человека — не в том, что у него есть, а в том, что он собой представляет. В его чистоте намерений.
Это была готовая, отполированная фраза, и она сработала как сигнал. Парни снова оживились, но теперь их речи стали более слаженными, почти хоровыми.
— Да, мы учимся быть полезными, — сказал первый.
—И понимать друг друга без слов, — добавил второй.
—И ждать. Терпеливо ждать, — сказал третий.
Они говорили наперебой, но их слова не противоречили друг другу. Они дополняли друг друга, как кусочки мозаики, собранной заранее. Это была демонстрация продукта под названием «Наша счастливая жизнь», и они были живыми брошюрами.
Я слушала, в основном молча, наблюдая. Их язык был беден конкретикой, но богат абстракциями: «покой», «смысл», «цель», «чистота». Это язык тотальных систем, религий, идеологий. Он заменяет сложность мира простыми, успокаивающими концепциями. «Неправильное» там, на воле. «Правильное» — здесь.
Они не рассказывали анекдотов, не вспоминали детство, не говорили о книгах или фильмах, их биографии начинались с «до» (плохо, одиноко, бессмысленно) и переходили в «после» (хорошо, братство, цель). У них не было прошлого. Только конверсия.
И ни один из них не упомянул Чудо напрямую. Но оно витало в каждом слове. Оно и было этой «целью», этим «чем-то большим», ради чего стоит терпеливо ждать.
Мика кивала, делая вид, что увлечена, задавала уточняющие вопросы, на которые они отвечали общими фразы. Она ловила рыбу в аквариуме, где рыбы были нарисованы на стенках.
Севастьян наблюдал за этим с той же мягкой, одобрительной улыбкой. Он был режиссером этого спектакля. Он дал им высказаться ровно настолько, чтобы создать иллюзию открытости, но не допустил ни одной рискованной детали.
Ужин подошёл к концу. Порции были съедены, а презентация завершена.
Севастьян встал.
— Спасибо за беседу. Если у вас нет вопросов, отбой в десять. Утром Лукас зайдет за вами и всё покажет.
Мы поднялись в свои комнаты. Мика, войдя в мою, тяжело выдохнула.
— Зомби. Искренние, счастливые зомби. Им промыли мозги до дыр. Ни одной зацепки, только шаблоны.
— Зацепка в том, кого они не пустили к ужину, — тихо сказала я.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах снова вспыхнул интерес.
— Твой застенчивый уборщик? Да. Завтра ищем его, но осторожно.
Она ушла к себе. Я приняла ванну, потом почитала книгу и проверила кеды — они все еще стояли у моей двери.
Глава 4. Под стеклянным куполом
17 января, Вальтерсхольм
Утром Лукас разбудил и меня, и Мику настойчивым стуком в дверь.
Я спустилась вниз первой. Холл был залит холодным серым светом, проникавшим сквозь высокие окна. Искусственный камин был выключен, телевизор тоже.
Лукас стоял у арки, ведущей на кухню. Без своей синей шапки, что делало его моложе и строже. В темной футболке и штанах. Он выглядел выспавшимся, но не отдохнувшим.
— Чем хочешь позавтракать? — спросил он вежливо.
— Без разницы, — ответила я, пожимая плечами, проверяя границы: будет ли настаивать, чтобы я выбрала или сам решит?
Он кивнул, как будто и ожидал такого ответа.
— Я плохой повар, — признался он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, почти человеческая нота.
— А я хороший, — сказала я, не задумываясь. Инстинктивная реакция — предложить помощь там, где видишь некомпетентность.
Но Лукас отреагировал иначе. Его лицо на миг просветлело, в глазах мелькнуло облегчение.
—Это прекрасно. Спасибо, — сказал он искренне. — Пожарим омлет. Я хоть яйца разбить могу.
Он повернулся и пошёл на кухню, явно ожидая, что я последую за ним, что я и сделала.
Кухня была большой, функциональной, стерильно чистой. Всё блестело: ни следов прошлых трапез, ни запахов еды.
— Хорошо, — сказала я, оглядываясь в поисках холодильника. — Где остальные?
— Заняты работой, — ответил Лукас, открывая огромный холодильник, забитый аккуратными рядами одинаковых продуктов. — Здесь ранний подъем в семь.
— Значит, ты ещё не завтракал? — уточнила я, беря у него из рук коробку с яйцами.
— Нет, спал. Я же вас сопровождаю, — он пожал плечами, как будто это было очевидно. Его график был подстроен под наш. Мы — приоритет или проблема, требующая отдельного ресурса?
Я нашла сковороду, масло и приступила к делу. Механические движения успокаивали.
— А что за работа? — спросила я, разбивая яйца в миску.
— Зависит от талантов, — ответил Лукас, наблюдая за мной. Он стоял прямо, руки за спиной, почти по стойке «смирно». — Кто-то пишет картины. Кто-то занят механикой, в гараже. Кто-то в теплицах. Уборка, конечно, общая.
Картина прояснялась. Не монастырь с молитвами, а нечто вроде коммуны или… мастерской. Каждый вносит вклад согласно своим навыкам — утопия разделения труда.
— А учеба? Университет? — Я взбивала яйца венчиком, глядя на него. — Сколько тебе?
— Двадцать два, — ответил он без колебаний. — Я закончил колледж, если ты об этом. — Он сделал паузу, и его следующая фраза прозвучала с редкой для него убежденностью, почти догмой: — Университет не может научить ничему.
Это была не его мысль. Он посмотрел в верх, выуживая оттуда эту заученную фразу.
Я вылила смесь на разогретую сковороду. Зашипело.
— И какая у тебя профессия? — спросила я, переворачивая омлет.
Лукас помолчал. Казалось, он решал, насколько полным должен быть ответ.
— Сопровождение, — сказал он наконец. И, глядя прямо на меня, добавил, его взгляд стал чуть острее: — И безопасность.
Омлет почти готов.
Я переложила его на тарелку, нашла в шкафу соль и перец.
— Готово, — сказала я, протягивая ему тарелку.
Он взял и радостно кивнул.
— Спасибо. Ты правда хороший повар. — Он отнёс свою тарелку к кухонному острову и сел.
Мы едва принялись есть, как появилась Мика.
— Вкусно пахнет, — отметила она, широко зевнув. Её волосы были растрепаны, на лице следы сна, но глаза уже сканировали обстановку, оценивая Лукаса и меня за столом. — Это омлет? Гениально. Умираю от голода.
Она плюхнулась на свободный стул рядом со мной, не дожидаясь приглашения. Её энергия, грубая и неряшливая, ворвалась в стерильную атмосферу кухни, как сквозняк.
— О чем болтаете? — спросила она, разламывая свою порцию омлета вилкой.
— О профессии Лукаса, — ответила я, отпивая воду. Следила за его реакцией.
Лукас, доедавший последний кусок, замер. Легкий румянец тронул его скулы. Он смутился.
— И кто он по профессии? — наклонилась к нему Мика, подперев подбородок. Ее тон был игривым, почти снисходительным. — Кем станет, когда вырастет? Пожарным? Космонавтом?
Она говорила с ним, как с ребенком. Проверка на стрессоустойчивость. Удар ниже пояса.
Лукас медленно положил вилку. Его лицо снова стало каменным, но в глазах загорелись крошечные, холодные огоньки.
— Мне двадцать два, — сказал он, чётко и отчеканивая каждое слово. — И я буду военным, когда вырасту.
Он сделал ударение на «буду». Как будто его нынешнее состояние — лишь подготовка. Возможно, для какой-то большей цели, о которой мы не знали.
— Мило, — отмахнулась Мика, её интерес угас так же быстро, как и возник. Военный не вписывался в её нарратив о «секте изобилия и чудес». Слишком приземлённо, слишком обычно. Она откусила омлет. — А журналистом здесь кто-нибудь вырастет?
Вопрос был брошен небрежно, с налётом сарказма. Но он был ключевым, она проверяла, как здесь относятся к её роду деятельности.
Лукас не моргнул.
— Нет. Журналисты, как и риелторы, не в почёте.
Его ответ был плоским. Риелторы — паразиты, торгующие чужим пространством. Журналисты — паразиты, торгующие чужими историями. Оба — из мира, построенного на спекуляции и лжи, мира, который они здесь отвергли.
Лицо Мики на мгновение исказила гримаса. Её задело: её священная корова была названа грязным словом.
— А хореографы? — спросила я, чтобы сменить тему и дать ей оправиться.
Лукас перевёл на меня взгляд. Его выражение смягчилось на градус. Почти незаметно.
— В почёте, — сказал он просто. — Творчество, дисциплина тела, красота движения — это всегда ценно.
Он разделял профессии на чистые и нечистые, на созидательные и паразитические. И я, по счастливой случайности оказалась на правильной стороне баррикад. Журналист — нет. Это объясняло прохладное отношение к Мике с самого начала и более терпимое ко мне.
Мика это тоже уловила. Я видела, как она сжала вилку. Её отнесли к категории нечистых. Её план «непосредственности» дал сбой — её суть, профессия журналиста, была здесь табу.
— Забавная система ценностей, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко.
Лукас проигнорировал. Он встал и быстро собрал тарелки.
— Когда будете готовы, мы начнём экскурсию. Я буду ждать в холле.
Он вышел, оставив нас одних на кухне.
— Видела? — прошипела она. — Я для них грязь. А ты — цветочек. Это надо использовать.
— Использовать как? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Ты теперь задаёшь вопросы, на которые я не могу ответить, — произнесла она. — А я буду их раздражать.
Это был старый, как мир, приём «хороший полицейский, плохой полицейский». Только в нашей версии я была «хорошим, творческим полицейским», а она — «плохим, врущим журналистом». Её план обретал форму, уродливую, но логичную.
— Ладно, — сказала я, вставая и принимая правила игры, которые она только что установила. — Но будь осторожна. Если журналисты не в почёте, то активное противодействие им может быть каким угодно.
— Пусть попробуют, — уверенно усмехнулась Мика. — У меня есть козыри, и спонсор, и твой друг-коп на связи. Это не нас с ними заперли, это их заперли с нами.
Она сказала это, но мы обе знали, насколько хрупка эта защита. Спонсор мог отречься. Кевин был далеко. А мы здесь, в логове, где наши профессии были либо приемлемы, либо прокляты.
Мы вышли в холл. Лукас ждал, стоя у двери.
Он провёл нас по всем разрешённым зонам здания. Это был своего рода идеальный тур. На второй этаж, с белыми, безликими стенами и закрытыми дверями, мы не попали ни в одну комнату. Он просто показал коридор, как будто сам факт его существования был достопримечательностью. «Здесь живут братья». Точка.
Потом повёл в подвал — огромное, освещённое пространство, разделённое на зоны. С одной стороны — современный, хотя и пустой спортзал. Тренажеры блестели девственной чистотой. С другой — домашний кинозал с несколькими рядами мягких кресел и огромным экраном. И наконец, отдельное помещение — погреб: стеллажи из тёмного дерева, уставленные бутылками. Много коллекционного, хорошего крепкого вина, преимущественно красного.
— Моя страсть, — прошептала Мика, и в её голосе зазвенела неподдельная, почти детская жадность. Она подошла к стеллажу, проводя пальцами по пыльным горлышкам.
— Возьми любую, — предложил Лукас, стоя сзади. Его голос был нейтральным, но в предложении сквозила проверка: возьмёт ли? Насколько жадная? Насколько не контролирует свои желания?
— Возьму, — тут же ответила Мика, без тени сомнения. Она вцепилась в первую попавшуюся бутылку с мрачноватой этикеткой и вытащила её.
Лукас кивнул, не комментируя. Ее реакция была внесена в протокол.
— Дальше нужно выйти на улицу, — предупредил он. — Там мороз. Одевайтесь теплее.
Мы поднялись наверх, надели куртки.
— А чудо будет? — спросила я, застёгивая молнию.
Лукас встретил мой взгляд, он был готов к этому вопросу.
— Да. Наши горячие источники. Проведу вас и туда.
Мы вышли на улицу. Мороз ударил по лицу, обжигая лёгкие. Мы шли за Лукасом по расчищенным дорожкам мимо заснеженных елей, к краю леса, где из-под земли клубился густой, молочно-белый пар.
Источники оказались не дикими котлами, а аккуратными каменными чашами, встроенными в ландшафт. Несколько из них были пусты, в одном плескался кто-то из парней — мы видели лишь тёмные волосы на поверхности воды. Он не обернулся. Лукас провёл нас по деревянным мосткам, показывая, как из расщелин в скалах бьёт горячая вода, как она наполняет бассейны. Всё было чисто, продумано, безопасно. Природный спа-комплекс высшего класса.
Мика не выдержала.
— Это всё? — вырвалось у неё. Голос сорвался от холода и разочарования. — Чудо — источники? Серьёзно? Горячая вода в земле — это чудо? Да их в Исландии на каждом шагу!
Лукас остановился и медленно обернулся.
— Нет, — сказал он тихо, но так, что его было слышно даже поверх шума воды. — Источники не чудо. Это подарок земли. Приятный бонус.
Он сделал паузу, глядя на нас поочерёдно. Пар из его рта смешивался с паром от воды.
— Чудо — это то, что происходит с человеком в источниках.
— Слушай, парень, — набросилась Мика, не дав Лукасу отойти от источников. Она повернулась к нему, загораживая путь. Её лицо, покрасневшее от мороза, исказила гримаса чистого, неподдельного презрения. — Люди продают квартиры, бросают работу и едут в ваш затхлый городишко, чтобы что? Покупаться в водичке горячей? Ты серьёзно это называешь чудом? Это же туристическая достопримечательность второго сорта! Да за такие деньги можно на Мальдивах греться!
Её грубые слова ударили по стерильной тишине леса, отскочили от камней. Лукас замер. Его обычно спокойное лицо дрогнуло. Мика ткнула пальцем в самое слабое место их конструкции — в абсурд. В несоответствие между грандиозными ожиданиями и банальной реальностью. И тревога проскочила по его лицу, как короткое замыкание, прежде чем он смог натянуть обратно маску нейтральности.
Ответа не последовало. Он не был обучен спорить с цинизмом. Его арсенал состоял из догм и уклончивых фраз, а Мика била по-уличному.
— Нет, ты серьёзно? — она фыркнула, и этот звук был полон такого отвращения, что, казалось, даже пар от источников на миг отпрянул. — Ладно. Ваше право дурить людей.
Она развернулась, снег захрустел под её ботинком, и пошла прочь от него, обратно к дому.
— Ты куда? — окликнула я её.
— Пойду выпью вина. Уже заслужила, — бросила она через плечо не оборачиваясь. — Надоели мне эти сказки для идиотов.
Лукас стоял, смотря ей вслед. Его руки были сжаты в кулаки по швам. Он дышал чуть чаще. Он был унижен, как верующий, над чьей святыней надругались. И он не знал, как реагировать: применить силу или запретить? Мика — гость, пусть и нежеланный. Её впустил сам Уотсон. Его программа «сопровождение и безопасность» дала сбой перед такой прямой, нелояльной агрессией.
— Я должен провести экскурсию, — сказал он мне. В его голосе прозвучала беспомощность. Он обращался ко мне как к более разумному, более предсказуемому элементу.
— Тогда продолжим, — сказала я, стараясь, чтобы мой тон звучал нейтрально-поддерживающим. — Покажите мне теплицы, например. Мне говорили, они здесь есть.
Я давала ему возможность вернуться к роли и в знакомый скрипт. Сменить обстановку. Увести от места конфуза.
Он кивнул с облегчением. Его взгляд ещё раз метнулся к удаляющейся спине Мики.
— А Мика? — спросил он, и в вопросе читалась надежда, что я возьму на себя ответственность за этот сбой в системе.
— Отойдёт, — коротко и уверенно сказала я. — Ей нужно… переварить. Она эмоциональная. Журналисты такие.
Это сработало. Напряжение в его плечах немного спало. Он кивнул ещё раз, уже более собранно.
— Хорошо. Теплицы в другом крыле. Пойдём.
Он повёл меня по другой дорожке, в сторону длинного, низкого здания из стекла и металла. Его шаги сначала были резкими, но постепенно вернули себе привычный, размеренный ритм.
Теплица была похожа на рай. После серости неба, белизны снега и строгих линий зданий — это был взрыв жизни, цвета, тепла и влажности. Воздух густой, сладкий, пьянящий от аромата сотен цветов. Под стеклянным куполом цвели розы — алые, белые, кремовые. В январе. Это уже было технологическое чудо. Система климат-контроля, подогрева, освещения и гидропоники, доведённая до совершенства.
И в центре перед мольбертом сидел парень. Спиной к нам. Длинные, тёмно-каштановые волосы струились по плечам. Стройная, чуть сутулая спина в простой серой футболке. Он что-то сосредоточенно выводил на холсте.