Кофейная проза

Часть 1: Пробуждение дара. Глава 1. Кофе и неслучайное решения.

Утро в кофейне «Эстетика вкуса» было ритуалом. Арсений приходил сюда не столько за кофе, сколько за этим состоянием – промежутком между домом и кабинетом, где он был не психолог, а просто человек с книгой и чашкой латте с кардамоном.

Он только потянулся за сахарницей, когда его рука на миллисекунду столкнулась с чужой – холодной, нервной, сразу же дёрнувшейся назад.

– Простите, – голос сверху был прерывистым, будто его владелица только что перестала плакать или вот-вот начнёт.

Арсений поднял взгляд. Девушка. Лет двадцати пяти. В большом свитере, в котором можно было утонуть. Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к телефону, лежавшему на столе экраном вниз, как к орудию пытки. Всё в ней кричало о боли: сведённые плечи, нижняя губа, незаметно дрожавшая, пустой взгляд в стену, который видел не кирпичи, а кадры недавнего разговора. Разрыва.

Он знал эти признаки. Видел их каждый день в своём кабинете. Но здесь не было профессиональной дистанции – только утренняя кофейня и чужое, беззащитное горе на расстоянии вытянутой руки.

Обычно он бы промолчал. Сегодня что-то дрогнуло. Он увидел ясную картинку аварии на трассе, перевернутый мотоцикл и парня в черном шлеме. Картинка резко сменилась. Больничная палата, пациент в гипсе отвечает на вопросы доктора.

– Евгений обязательно вам позвонит, он просто сейчас не может этого сделать.

– Он не звонит, – вдруг сказала она, не глядя на Арсения, словно разговаривая с самим воздухом. – Три дня. Я всё испортила. Сказала ужасные вещи. И теперь… теперь всё кончено, а я не могу дышать.

Слова вырывались наружу, как пар из переполненного чайника. Она даже не удивилась, что говорит это незнакомцу. Видимо, боль переполняла все возможные контейнеры.

Арсений отодвинул свою книгу. Его собственный кофе остывал. Он не стал спрашивать «что случилось?». Он посмотрел на её руки, сжимавшие бумажный стаканчик так, будто это спасательный круг. И увидел не просто ссору. Увидел вину. Ту самую, едкую, разъедающую изнутри. Вину, которая рисует один и тот же кошмарный цикл: «Я виновата → я ужасна → я всё потеряла».

И тут, совершенно не планируя, почти без участия разума, из него вышла фраза. Тихая, тёплая, обволакивающая, как сам латте.

– Не переживай так. Он уже простил. Просто позвони. Он не может сейчас это сделать. Не переживай с ним все хорошо. Евгений , ждет твоего звонка.

Он сказал это с такой непоколебимой, тихой уверенностью, словно не предполагал, а знал. Знал, как знают, что после ночи наступит утро. В его голосе не было советчика или всезнайки – только странное, безмятежное спокойствие. Он просто знал, что надо сказать именно так и именно это. Не пугать девушку произошедшей аварией и тем, что могла быть. Просто он должен был это сказать и все.

Девушка впервые посмотрела на него. Глаза, широкие, мокрые от непролитых слёз, изучали его лицо с немым вопросом. В них была надежда, готовая угаснуть от одного неверного слова. Но она не нашла в его взгляде ни лжи, ни жалости. Только… разрешение.

Она медленно, будто во сне, взяла телефон. Пальцы дрожали, набирая номер. Поднесла аппарат к уху. Замерла.

Арсений отвел взгляд, давая ей приватность. Он смотрел в свое кофе, где на молочной пенке всё ещё держался причудливый узор – сердце. И тут его собственное сердце екнуло. Что он наделал? Он, всегда проповедовавший клиентам принятие ответственности и осторожность в словах, только что вынес приговор реальности. Он вмешался. Грубо, прямо, магически.

Из её губ вырвался тихий, сдавленный звук. Не плач. Вздох. Глубокий, содрогающий, первый глоток воздуха после долгого утопления.

– Привет… – прошептала она в трубку. – Да… я тоже.

Потом был тихий, быстрый разговор, полный пауз, словно они нащупывали дорогу друг к другу в темноте. И ещё один вздох. Уже легкий. Через пять минут она положила телефон на стол, и на её лице, еще мокром от слёз, появилось что-то хрупкое, неуверенное, но безусловное – облегчение.

– Он… он сказал, что ждал моего звонка. Что тоже не знал, как подойти. Что мы оба наговорили лишнего. И что , он еще три дня назад хотел со мной встретиться и поговорить сказать мне это глядя в глаза. Но, но не смог. Он попал в небольшую аварию и сейчас в больнице. Я к нему сейчас поеду.

Она смотрела на Арсения как на внезапно появившуюся в тумане тропинку.

– Как вы… почему вы так сказали?

Арсений взял свой окончательно остывший кофе. Вкус был уже не тот, но в этом была какая-то правда.

– Иногда, – сказал он осторожно, подбирая слова уже не для её боли, а для своего собственного внезапного смятения, – иногда просто приходит озарение, а имя я угадал, на вашем браслете написаны ваши инициалы «Ж + Л». Но иногда нам всем просто нужно разрешение, чтобы сделать тот самый трудный первый шаг. И вы его сделали.

Она кивнула, слабо улыбнулась, собрала свои вещи. Уходя, она обернулась на пороге. Свет из окна падал на неё, и она уже не выглядела потерянной.

– Спасибо. Не знаю, как… но спасибо.

Когда дверь за ней закрылась, Арсений остался один со своей чашкой и нарастающей внутренней бурей. Он помог? Безусловно. Но какой ценой? Это было просто удачное попадание в боль другого человека? Или что-то ещё?

Он взглянул на своё отражение в тёмном экране телефона. И ему показалось, что в глубине глаз мелькнуло что-то незнакомое. Отблеск того самого кошачьего следа на крыше, того первого, едва заметного проявления дара, который только что, за чашкой утреннего кофе, из метафоры стал реальностью.

Он выпил глоток холодного кофе. Путь был выбран. Оставалось понять, куда он ведёт. И вышел из кафе.

Сделав глоток холодного кофе, который он воспринимал уже не просто как напиток, а как ритуал перехода от одного состояния к другому, Арсений сел в свою старую иномарку и повернул ключ зажигания.

Внутри было тихо, только шум двигателя. Но тишина внутри него была взрывоопасной. От слов, сказанных в кофейне, исходила странная вибрация, наводнявшая всё существо. Ему нужно было движение. Скорость. Пространство.

Он выехал из города, и зимний мир принял его в свое белоснежное лоно. Снег падал густо и неторопливо, стирая границы, смягчая контуры. Он гнал по трассе, не думая о направлении, просто следуя за линией асфальта, едва видной под свежим покровом. Радио было выключено. Единственным звуком был шелест шин по снегу и собственный пульс в висках.

Потом это случилось. Чистый, ясный импульс, похожий на внутренний щелчок. «Поверни сейчас». Не страх, не тревога. Просто знание, как необходимость вдохнуть. Он без раздумий свернул на старую, узкую дорогу, ведущую к заброшенным дачным посёлкам.

Здесь снег лежал нетронутым, и машина шла с трудом. Он уже начал сомневаться, не ошибка ли это, когда впереди, в сумеречном свете зимнего дня, увидел её: чужую машину, съехавшую в кювет и зарывшуюся носом в сугроб. А рядом – две фигурки. Маленькая, в ярко-розовом пуховике, и высокая, в элегантной, но до смешного не подходящей для метели шубке карамельного цвета. Женщина безуспешно толкала багажник, её движения были отчаянными и беспомощными. Девочка просто стояла рядом, тихо плача от холода и страха.

Арсений остановился, глуша двигатель. Тишина после дороги оглушила. Он вышел.

– Помогите, пожалуйста! – голос женщины был сломанным, в нём читалась усталость и паника. – Мы уже час здесь, телефон не ловит… Я не туда свернула, хотела сократить…

Он лишь кивнул, уже открывая багажник. У него всегда был трос. «На всякий случай», – говорил он себе раньше. Теперь этот «случай» обрёл плоть и кровь.

Он работал молча, методично, зацепил крюк, попросил женщину сесть за руль и потихоньку газовать, когда он будет тянуть. Машина нехотя, со скрежетом выползла из сугроба на укатанную колею.

Когда всё было кончено, женщина, выскочив из машины, пыталась заговорить, благодарить, предлагать деньги. Он отрицательно качал головой.

– Вы не замёрзли? – спросил он, глядя на девочку.

Та молча покачала головой, большими глазами разглядывая своего спасителя.

– Как вы вообще тут оказались? Это же глухомань, – не выдержала женщина, всё ещё не веря своему счастью.

Арсений достал пачку сигарет, одну – больше для жеста, для паузы. Прикурил. Дым смешался с морозным паром от дыхания.

– Просто ехал мимо, – сказал он честно и одновременно неправдиво. Потому что не было «просто». Его притянуло. Как магнитом. Он смотрел на искрящийся снег и понимал: дорога привела его сюда не случайно. Это был второй знак. Первый – слова в кофейне. Второй – эта дорога, этот поворот. Дар, если это он, не ограничивался метафорами. Он работал с самой тканью реальности, подводя его к точкам, где он был нужен.

Он потушил недокуренную сигарету.

– Поезжайте осторожно. Следуйте за мной, я выведу вас на трассу.

Обратный путь в город он проделал в тишине, но уже иной. Первоначальная взвинченность сменилась глубокой, сосредоточенной мыслью. Он не был супергероем.

Он был обычным, рядовым психологом. Его инструмент – слово, внимание, связь. Но что, если его настоящий инструмент – это интуиция, доведённая до состояния сверхпроводимости?

Та самая, о которой писали Юнг и другие, но которую он всегда рассматривал как красивую абстракцию.

Глава 2. Кабинет. Теория и практика

Его кабинет находился не в клинике, а в старом, «дореволюционном» доме с толстыми стенами и высокими потолками. Мебель в кабинет он подбирал тщательно, продумывая каждую деталь.

Крепкий и массивный стол, пусть и с небольшими царапинами и сколами, но зато дубовый. Широкая столешница помещала на себя все необходимое и даже купленный в антикварной лавке письменный набор с чернильницей из натурального малахита. Его стол стоял у окна, занавешенного плотными шторами, пропускавшими мягкий, приглушённый свет. Это создавало атмосферу таинственности и покоя, открывал он шторы при заключительных сеансах. Искренне считая, что при приглушённом свете и полумраке человеку проще рассказать свои страхи и поделиться сокровенным.

У стен – несколько глубоких кожаных кресел и диван, создающие атмосферу уюта и доверия. Именно кожа, не экокожа и не искусственно выращенная. На стенах – репродукции неясных, туманных пейзажей, которые каждый мог интерпретировать по-своему. Мягкий ковёр на полу добавлял тепла и комфорта, а приглушённое освещение создавало спокойную и расслабляющую атмосферу. Иногда, он включал фоновую музыку, но больше наверное для себя, чем для посетителей его кабинета. Арсению всегда нужно было время для настройки соответственного состояния на работу.

В глубине кабинета стояли два небольших стеллажа с книгами. На полках первого хранились книги по психологии и саморазвитию: Фрейд, Юнг, Роджерс и Франкл и совершенно новые издания по психологии, что свидетельствовало о стремлении хозяина кабинета к постоянному обучению и самосовершенствованию.На полках второго – сборники мифов, сказок разных народов, поэзия.

В его кабинете всегда пахло деревом, немного воском для паркета и едва уловимым ароматом лаванды из диффузора.

Арсений учился всегда долго и дотошно. Сначала школа, а потом университет. Где он с жадностью поглощал теории, но всегда спотыкался об их сухую, систематизирующую суть. Любая классификация «типов личности», «стадий горя», «механизмов защиты» казалась ему красивой, но тесной клеткой для дикого, непредсказуемого зверя человеческой души.

Потом была практика в государственном центре, где времени на каждого клиента было пятнадцать минут, а из инструментов – только анкеты и стандартные протоколы. Он чувствовал себя слесарем, пытающимся починить хрупчайший механизм души кувалдой по шаблону. И это всегда его изнуряло, ему хотелось чего-то иного, чего-то более простого понятного и родного.

Именно тогда он открыл для себя нарративный подход и сказкотерапию. Не как основное направление, а как важное дополнение. Его дипломная работа, вызвавшая недоумение у консервативного научного руководителя, называлась «Метафора как мост между когнитивной схемой и архетипическим переживанием». Он стремился научно обосновать то, во что верил интуитивно: личные истории оказывают более сильное влияние на жизнь, чем факты. Если изменить историю, изменится и жизнь. У него было много фактов, но они плохо вписывались в традиционные практики.

Он ушёл в частную практику. Вывесил скромную табличку. Его метод был прост и сложен одновременно. Он мало спрашивал «почему?». Он чаще спрашивал: «На что это похоже?», «Если бы ваша тревога была существом, как бы она выглядела?», «Какая сказка или история приходит вам на ум, когда вы думаете об этой ситуации?».

Сначала клиентов было мало. Потом пошла молва: «Там, у того психолога в старом доме, как-то… легко дышится. И после него в жизни начинают происходить странные, хорошие совпадения». Арсений же списывал эти «совпадения» на то, что люди, сбросив груз, просто становятся более внимательными к возможностям.

До сегодняшнего утра жизнь шла размеренно и четко, словно по заранее прорисованному плану. Но события этого утра и внезапная, необъяснимая поездка за город нарушили привычную колею. Арсений пытался сосредоточиться и не давать воли мыслям, которые вихрем кружились в его голове.

Завтра у него снова приём. Три новых клиента. И он впервые с некоторой опаской смотрел на папки с их первичными анкетами, лежащие на столе. Раньше он видел в них истории, ожидающие расшифровки. Теперь он видел точки приложения силы, о существовании которой он только начинал догадываться.

Он подошёл к окну. Город зажигал вечерние огни. Где-то там была девушка из кофейни, которая помирилась с парнем. Где-то ехала домой женщина в карамельной шубке с дочкой. И где-то там бродили те, кому он, возможно, должен будет помочь завтра. Это было где-то там и в то же время было рядом. Ему казалось, что он ясно видит их улыбающиеся лица и объятия, как они сейчас выглядят и в чем одеты.

Арсений мельком поймал своё отражение в тёмном стекле. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неотступный:

«Если это дар, то каковы его правила? Если это сила, то где границы? А если простое совпадение, то где логическое пояснение происходящего? И главное: что будет, если в следующий раз мой внутренний «поворот» приведёт не к сугробу, а к чему-то, с чем я не сможет справиться?"

На завтра был назначен приём. А значит, нужно было готовиться. Не к вымышленным событиям , а к простой человеческой встрече. Всё остальное… всё остальное должно будет подождать.

Он включил настольную лампу. Тёплый свет залил стол, папки, чашку для карандашей и его изумрудную чернильницу. Мир снова стал понятным и обжитым.

Часть 2: Лабиринты чужих миров. Глава 3. Подготовка к дуэту.

Впервые за долгое время, он решил отказать от посещения любимого кафе.

Зашел с телефона на свою рабочую почту. Заявка пришла по почте еще вчера ночью, но Арсений прочёл её только сейчас, за завтраком. Строки электронного письма гласили:

«Ищем семейного психолога. Нас двое. Ситуация сложная. Кажется, мы разучились слышать друг друга. Говорим на разных языках. Хотелось бы записаться на совместную сессию.

P. S. С нами происходит , что-то странное.».

Коротко, сухо, без имён. Но между строк читалась усталость. Та самая, тихая и липкая, которая накапливается годами. А, еще эта приписка? Зачем?

Арсений отложил телефон и медленно допил свой чай.

Парная терапия. Это была другая вселенная. Не монолог одной души, а сложный, запутанный диалог двух. Его кабинет превращался не в убежище, а в нейтральную территорию, где должны были соблюдаться особые законы: баланс, безопасность, запрет на перекрестный огонь.

Он отправил стандартный, но тёплый ответ, предложив два возможных времени и попросив, по возможности, обоих заполнить короткие вводные анкеты – не для галочки, а чтобы у каждого была возможность изложить свою точку зрения до встречи, без оглядки на другого.

Ответ пришел довольно быстро. Записались на вечер. Две анкеты пришли почти одновременно, разница в пару минут.

Сегодня его подготовка к работе началась не с анализа текстов, а с ритуала. Выехав за час до начала сеанса, Аресний неспешной походкой вошел в кабинет. До встречи еще было сорок минут. Проветрил комнату, несмотря на зимний холод. Свежий воздух был необходим – он вымывал застоявшиеся энергии предыдущих сессий. Потом зажег не лампу, а несколько свечей в дальнем углу – неяркий, живой свет создавал глубину, убирал резкость углов.

Затем – расстановка мебели. Поставил два одинаковых глубоких кресла не напротив друг друга (это располагало к конфронтации), а под небольшим углом, так, чтобы при желании можно было увидеть лицо партнера, но основное внимание было направлено в нейтральное пространство – на него, на окно, на полку с книгами. Свой стул он поставил сбоку, образуя не вершину треугольника, а скорее его основание – он был не судьей над ними, а проводником между ними.

Только теперь, когда внешние формальности были соблюдены, он сел за стол, положив перед собой распечатанные анкеты. Их было две. Он долго смотрел на них, не читая. Потом закрыл глаза, положил ладонь на титульный лист, пытаясь поймать… не содержание, а эмоциональный оттенок. Ведя внутри собственный монолог: «Что я чувствую? Тяжесть? Да. Но какую? Тупую и постоянно ноющую. Острую боль? Нет. Скорее всего, это похоже на густое, вязкое разочарование. Как старое, засахаренное варенье. А еще горький привкус невысказанности», – его мысли мелькали, давая нужный настрой. Когда он ощутил внутреннюю готовность.

Он резко открыл глаза и начал читать.

Анкета 1 .

"Очевидно, он," -мелькнула мысль . Стиль: чёткий, логичный, много про «функции», «обязанности», «логику». Жалуется на «эмоциональные качели» и «непредсказуемость». Ключевая фраза, подчеркнутая мысленно Арсением: «Я не понимаю, чего она хочет. Я всё делаю для семьи».

Анкета 2

Стиль: образный, с большим количеством чувств. Много про «одиночество вдвоем», «стену», «холод». Ключевая фраза: «Меня не видят. Я как фон. Как удобная часть интерьера его жизни». Явно писала женщина.

Арсений откинулся на спинку стула. Классика. «Её одиночество против его непонимания». Они заперты в зеркальном лабиринте: он искренне не видит стены, потому что она из стекла его собственных ожиданий; она бьётся о эту стену, но для него её удары – просто непонятный, раздражающий шум.

И тут в его сознании, без спроса, родился образ. Не просто мысль, а почти что видение. "Два дерева, посаженные слишком близко. Их кроны, стремясь к солнцу, разошлись в стороны, больше не соприкасаясь. А под землёй их корни безнадёжно переплелись и начали душить друг друга в борьбе за скудную влагу. Отдельные ветви наверху, удушающая теснота внизу."

Это была их метафора. Их потенциальная сказка.

Арсений вздохнул. Вот где таилась опасность его дара. В индивидуальной терапии метафора была подсказкой, личным ключом для одного. Здесь же она могла стать оружием. Если он озвучит этот образ «двух деревьев» слишком рано, один из них может услышать в нём обвинение: «Это ты душишь мои корни!». Нет, метафора должна родиться в кабинете, из их собственных слов. Его задача – осторожно подвести их к воде. А пить или нет – их выбор.

Он сделал несколько пометок на чистом листе:

1. Первое правило – дать выговориться БЕЗ перебиваний. Установить правило «микрофона» (говорит только один, второй слушает).

2. Переформулировать обвинения в чувства и потребности. Не «ты меня не слышишь», а «я чувствую себя одиноко, когда мои слова не находят отклика».

3. Искать не «правого», а «боль». Что болит у каждого? Страх? Неуверенность? Бессилие?

4. Осторожно с образами. Ждать своего часа.

5. Пусть попробуют описать свою жизнь, как сказку.

Прочитав и убедившись в верности выбранного пути, он убрал листок в папку.

Потом встал, неспеша меряя каждый шаг, как будто за эти четыре шага что-то решалось, подошёл к полке и взял наугад старый сборник сказок. Раскрыл. Его взгляд упал на строки: -«…и стали они жить-поживать, но каждый в своей башне, а мост между ними зарос колючей ежевикой…»

Уголок его рта дрогнул. Иногда мир подмигивал тебе слишком явно. Он положил книгу на видное место. Не как план, а как возможный ресурс.

Последним шагом подготовки к работе, его ежедневный ритуал, это фикус. Арсений провёл рукой по листьям большого фикуса, стоявшего в углу. Растение было его немым союзником, барометром атмосферы в комнате.

–Принимаем двоих, – тихо сказал он. – Помоги удержать пространство в балансе.

За окном сгущались зимние сумерки. Арсений приглушил свечи, включил мягкий основной свет. Кабинет был готов. В нём витало напряжение предстоящей встречи, но также и тихое, профессиональное намерение – не спасать, не чинить, а расчистить пространство для диалога.

Он услышал шаги на лестнице. Двое разных ритмов: твёрдый, немного тяжёлый, и лёгкий, но отрывистый. Они пришли.

Арсений сделал глубокий вдох, и тихий спокойны выдох. Снова став не носителем таинственного дара, а просто психологом. Дар, если захочет, проявит себя сам.

Его же работа начиналась сейчас – с открытия двери и простых слов: «Здравствуйте. Проходите, пожалуйста».

Глава 4 . У нас дома происходит что-то невероятное.

Они вошли – не вместе, а друг за другом, сохраняя дистанцию в полметра, которая казалась пропастью. Он – Николай, крепко сбитый, с усталыми глазами, смотревшими куда-то в область паркета. Она – Алина, хрупкая, с собранными в тугой узел волосами, будто пыталась держать себя в таких же жёстких рамках. Они сели в приготовленные кресла, не глядя друг на друга.

Арсений начал с формальностей – объяснил конфиденциальность, правила диалога. Они кивали, но было ясно: они пришли не за правилами. Они пришли, потому что почва ушла из-под ног в самом буквальном смысле.

– Расскажите, с чем пришли, – мягко предложил Арсений, адресуя вопрос пространству между ними.

Первой не выдержала Алина. Голос у неё был тонкий, сдавленный.

—Мы… мы ссоримся. Постоянно. Из-за немытой чашки, из-за громкого телевизора, из-за взгляда. Он все время меня бесит, прям издевается над всем , что бы я не делала. Это как… как будто я покрылись какой-то липучкой, и всё цепляет меня и цепляет. Мне все больнее и больнее. А потом… – она замолчала, сглотнув комок в горле.

Николай закончил за неё, его голос прозвучал глухо, как удар по сырому дереву:

– А потом я стал просыпаться на полу. Посреди ночи. Не когда падаю с кровати, а потом. Просыпаюсь уже лежащим на полу, от холода. А еще наша дочка, ей всего пять лет, говорит, что видит, как по коридору ходит «тётя с зонтиком». А тёти этой нет. Мы ничего не видим. А она ночами орет и плачет. Её, наверно, тоже к детскому психологу нужно? Еще часто какие-то странные звуки, не то вой, не то гул.

В кабинете повисла тяжёлая, леденящая тишину. Свечи на полке дрогнули, будто от сквозняка, которого не было. Арсений почувствовал знакомый холодок у основания черепа – не страх, а признак вмешательства. Это было не просто эмоциональное выгорание. Это была аномалия.

– Вы проверяли дом? Углекислый газ, сквозняки, поломки , электромагнитные поля? – автоматически, по привычке к рациональному, спросил Арсений.

– Проверяли всё, – отчеканил Николай. – Всё в норме. Соседи сверху и снизу – пожилые тихие пары. Ремонта в доме тоже никто не делает. Никаких «зонтиков», это точно. И посторонних звуков никто не слышит, кроме нас. Это… это не снаружи. Это между нами. Как будто само пространство в квартире сходит с ума.

Тут Николай посмотрел прямо на Арсения, и в его взгляде была такая бездонная пропасть, что Арсений внутренне съёжился.

– И самое неприятное для Алины, тяжёлое… У меня появилась другая женщина. Любовница, если говорить прямо. И я… Я не могу быть с ней. И я не могу быть с Алиной. И я не могу без них обеих. Я разрываюсь. Буквально. У меня ощущение, что меня физически раздирает на части, когда я пытаюсь выбрать. Дошло до того, что я ехал с работы и вышел из метро. Мне так было хорошо, так свободно и легко. Я просто ликовал, как ребенок. Но стоило хотя бы остановку пройти в сторону дома, мне становилось хуже физически. Когда возвращался обратно, вновь ощущал эйфорию какую-то. А если направлялся в сторону любовницы, также происходило что-то необъяснимое. Просто мне плохо, и всё. Я зашел в супермаркет, купил бутылку и выпил на этой «нейтральной» остановке. В ту ночь я там и провел. Не выспался, конечно, но зато так на душе хорошо было.