39-й роковой

Ему не хочется вспоминать, но помнится само собой, как решалась судьба Тухачевского, как кое-кто обвинял маршала Блюхера в том, что тот страшно пьёт, как он маршала Блюхера защищал, говоря, что разговаривал с ним, что, быть может, и пьёт, однако хороший мужик, а спустя год, когда обнаружился позорный развал на Хасане, кричал по ВЧ:

– Скажите честно, товарищ Блюхер, есть у вас желание по-настоящему с японцами воевать? Если у вас такого желания нет, скажите прямо!

И вот маршал Блюхер расстрелян как враг народа, и следствие по делу Подласа, Шуликова и Помощникова подходит к концу.

Где взять пятьсот тысяч общевойсковых командиров, выдержанных идейно, морально устойчивых, беззаветно преданных Родине, знающих своё дело, непьющих, способных в течение двух лет из двух миллионов новобранцев, взятых из глухих деревень, с всё ещё тёмных окраин, подготовить умелых, понимающих тактику современного боя бойцов?

Поздно товарищ Сталин хватился, поздно разобрался в тайных замыслах частью бестолковых, частью бессовестных и бесчестных сподвижников Троцкого, поздно рассмотрел, сколько неучей и бездельников, вредителей и предателей засело чуть не на всех командных постах, индустриализация и коллективизация, партийное строительство, Конституция на руках, было не до того, наконец разобрался и рассмотрел, когда припекло. Нынче товарищу Сталину предстоит в кратчайшие сроки удвоить, утроить выпуск орудий и миномётов, особенно гаубиц, зенитных и противотанковых пушек, дать Красной Армии самозарядную винтовку и пистолет-пулемёт Дегтярева, не только средние, но и тяжёлые танки прорыва, над которыми уже ломают головы конструкторы заводов Кировского № 174 и Ленинградского имени Кирова № 185, а также большое количество истребителей и пикировщиков более совершенных и надёжных конструкций, чем те, которыми вооружается вермахт, призвать в Красную Армию комсомольцев и молодых коммунистов, спешно подготовить из них младших лейтенантов и лейтенантов, эту основу основ всех родов войск, и ждать, терпеливо ждать, когда эти новые люди, которых он сам воспитал на стройках социализма, поднимут на должный уровень боевую подготовку бойца и создадут новую, действительно рабоче-крестьянскую Красную Армию. В противном случае нас ожидает неминуемый и полнейший разгром в предстоящей войне.

Дать, удвоить, утроить, удесятерить? Чтобы давать, удваивать, утраивать, удесятерять, да ещё в кратчайшие сроки, необходимо иметь десятки миллионов тонн проката и стали. Пока что такого количества наша промышленность не производит, фюзеляж и крыло И-16 приходится выполнять из дерева и пропитанного лаком шпона, тогда как немецкие самолеты уже выпускаются сплошь металлическими.

Он как раз готовится к отчётному докладу на съезде. В его кабинет стекаются данные о достижениях второй пятилетки. Достижения эти громадны, но недостаточны. В прошедшем году мы получили около пятнадцати миллионов тонн чугуна, около восемнадцати миллионов тонн стали и более двадцати девяти миллиардов киловатт-часов электроэнергии. Этого мало, катастрофически мало, даже в том случае, если весь этот металл и всю эту электрическую энергию направить на производство вооружений. Однако весь этот металл и всю эту электрическую энергию направить на производство вооружений нельзя. Хотя бы половину электрической энергии и половину металла необходимо направить в народное хозяйство, иначе страна вновь станет нуждаться в хлебе, в товарах первой необходимости, как уже было в двадцатые и в начале тридцатых годов, а голодный народ – плохой, ненадёжный солдат.

И ещё это не всё. Конструкторы уже имеют задание разработать не только новые, но и новейшие типы самолётов, танков и артиллерийских орудий. Мало их, катастрофически мало. Они ломают головы в поисках новых идей, не спят по ночам, спорят, чертят дома, чертят в трамвае, чертят в КБ, и всё-таки невозможно сказать, когда эти идеи будут найдены ими. Потом эти идеи превратятся в тысячи чертежей, по тысячам чертежей изготовят опытный образец, опытный образец представят правительственной комиссии, правительственная комиссия забракует или внесёт поправки или одобрит, поправки внесут в чертежи, доведут образец, образец обкатают на полигоне и лишь после этого пустят в серийное производство. А ведь это лишь начало пути. Новая техника поступит в войска. Пройдёт ещё немалое время, которое понадобится на то, чтобы техникой овладели бойцы. Это месяцы и месяцы упорных учений. Но и возможность проводить такие учения имеется не всегда. Бензина наша промышленность производит в обрез, его едва хватает автомобилям и тракторам, без которых встанут колхозы и стройки. И нынешние маломощные самолеты и танки имеют в запасе по две-три заправки, нередко заправляются прямо с колес, а новые, более мощные двигатели потребуют больше горючего раза в полтора, если не в два. Как тут учиться, не говоря уж о том, как воевать?

Промышленности и армии требуется несколько лет, в сущности, не менее десяти. Уже видно, что история этих лет не отпустит, проклятый фюрер явно спешит, презренные демократии, поддержанные лукавой, но недвусмысленной политикой, по их мнению, сверхдемократических Соединенных Штатов Америки, тоже явно, всеми силами толкают его на восток, дранг нах остен, как они там орут во время партийных собраний и маршей.

Следовательно, развитие промышленности необходимо ускорить. Он начинает с её управления, поскольку от качества управления, за что бы ни взяться, зависит три пятых успеха, если не пять шестых. Управление слишком громоздко. Наркоматы огромны и потому медлительны, неуклюжи, не поспевают за развитием техники, за потребностями нового времени. Их следует разукрупнить. И он поступает с наркоматами самым решительным образом. В первую очередь преобразование касается наркомата оборонной промышленности. Вместо него возникают наркоматы авиации, судостроения, вооружений и боеприпасов, так что каждый нарком, каждый руководитель отдела получает задачу ясную и конкретную, которую легче выполнить, за невыполнение которой легче спросить. Две недели спустя расформировывается наркомат тяжёлой промышленности. Из него выделяются наркоматы топлива, электростанций и электропромышленности, чёрной металлургии, цветной металлургии и химической промышленности. Через десять дней появляются наркоматы тяжёлого, общего и среднего машиностроения, в котором скромно укрывается главк, занятый танками. Позднее появляются наркоматы промышленности угольной и нефтяной.

Естественно, в каждое подразделение назначается новый нарком. По его замыслу назначение новых руководителей – это самое главное на данном этапе развития экономики. А с ней и политики тоже. Он никак не может избавиться от старых партийцев. Часть из них, развращенная так называемой революционной законностью, то есть отсутствием всякой законности, в годы гражданской войны, ни на что не способная, кроме репрессий, обоснованных, ещё более необоснованных, или расстреляна или сослана или в тюрьме. Оставшиеся на свободе «мартовские большевики», как именовались они, с презрением, с острой усмешкой, товарищем Лениным, то есть в партии большей частью люди случайные, за редкими исключениями, пришедшие в партию, не потому, что верят в социализм, а потому, что надеются сделать при новой власти карьеру, ничего не умеют, кроме революционных порывов, революционной риторики, всё той же мании расстреливать всех, кто сердцу не мил, зато прекрасно умеют получать больше того, что заслуживают, и думают больше о том, как устроить свой быт, а не о деле, которое им поручили. Они ничего не понимают в изменившейся обстановке и не способны понять. Они не умеют и не желают учиться, с гордостью указывая на то, что и с двумя классами, а то и вовсе без чтения и письма геройски сражались с белыми гадами, и по-прежнему ничего не читают, кроме газет. Высшее учебное заведение окончили единицы. Две пятых не имеют среднего образования. Тем не менее они везде на руководящих постах, и не только партийных, что понятно само собой, но они ещё хотят управлять и управляют в Советах, в профсоюзах, в союзе молодежи, в кооперации, управляют везде, где им положено только руководить и направлять.

Время «управленцев» этого рода безвозвратно прошло. В новых наркоматах их сменяют новые люди. У этих новых людей он не допытывается, знают ли они основополагающие работы товарища Ленина и хотя бы азы материалистической диалектики. Зато почти все они были рабочими, мастерами, учились, стали начальниками цехов, получили высшее образование, стали директорами ведущих, только что пущенных советских заводов. Наркомат становится для них продолжением производственной практики. Волей или неволей они подбирают себе таких же помощников. Для их высоких постов у них не всегда хватает знаний и опыта, зато они умеют учиться, умеют и любят работать, а не руками водить. И они работают по двенадцать, пятнадцать, а если надо по двадцать часов, нередко спят в своем кабинете. Он сам работает именно так. Таких людей он уважает и ценит, ценит исключительно высоко. Он может на них опереться. Справляются, конечно, не все. Кое-кого приходится снимать, перемещать на другую работу, однако этих людей уже не обвиняют в принадлежности к оппозиции или контрреволюции, тем более не именуют врагами народа, не подводят под расстрельную статью, тюремное заключение или высылку на поселение в казахские и прочие степи, потому что они не принадлежат ни к какой оппозиции, а контрреволюцию ненавидят всем строем своей пролетарской, уже советской души. Эти кадры он бережёт. Если они не оправдывают доверия, их понижают в должности или отправляют на заслуженный отдых, да и на заслуженном отдыхе они не умеют сидеть сложа руки, идут к молодежи, кипятятся, дают заряд общественной жизни, пусть где-нибудь в ЖЭКе, на уборке двора, но дают.

Так он изменяет правительство. Оно количественно и качественно становится новым. Этому правительству предстоит много, очень много работать. Но для того, чтобы это правительство могло много, очень много работать, его необходимо обеспечить тем, чего мы ещё не производим и не можем производить, его необходимо обеспечить оборудованием, станками, сплавами и системами, каких у нас ещё нет. Ничего этого англичане не хотят нам давать. Заказы на два с половиной миллиона фунтов стерлингов в прошлом году не были приняты. В этом году наши заказы англичане даже не начали обсуждать. Они того гляди денонсируют торговое соглашение с нами. Надо принимать неприятное, нежелательное предложение Германии возобновить переговоры о торговых отношениях, надо принимать неприятное, нежелательное решение, однако в сложившейся обстановке оно неизбежно, и он его принимает. Новому правительству даётся задание:

«Обязать тт. Микояна, Кагановича Л. М., Кагановича М. М., Тевосяна, Сергеева, Ванникова и Львова к 24 января 1939 г. представить список абсолютно необходимых станков и других видов оборудования, могущих быть заказанными по германскому кредиту».

Им необходимо сырьё – пусть расплачиваются за сырьё оборудованием, без которого никаких танков, никаких самолётов, никаких пушек не соберёшь. И он сам сидит над листом бумаги в своём кабинете, прикидывая, что мы можем дать немцам, а что немцы могут дать нам. Выходит, что мы можем дать марганец, хром, олово, медь, никель, ванадий, молибден, вольфрам, нефть, хлопок, железную руду, железный лом, апатиты, цветные металлы, кормовое зерно, а получить от них цинк, магний для авиационной промышленности, самолеты, крейсер «Лютцов», металлы, разную мелочь и каменный уголь.

К двадцать четвёртому января, как и было предписано, наркоматы представляют заявки, на всякий случай в двух списках. По первому списку станки на 125 миллионов, военное оборудование на 28,4 миллиона, оборудование для системы производства синтетического бензина на 13 миллионов. По второму списку станки на 42 миллиона, химическое оборудование на 10,5 миллионов, военное оборудование на 30 миллионов марок. Он остаётся доволен: он не ошибся – новое правительство работоспособно и дельно. С этим новым правительством, которое целиком и полностью поддерживает его, он может выйти на съезд.

А пока он проверяет каждую позицию, каждый пункт, утверждает, поручает Микояну передать списки германскому послу Шуленбургу и готовиться встретиться во всеоружии с Шнурре.

И всё-таки, всё-таки, в сложившихся обстоятельствах, как их понимает товарищ Сталин, возобновление торговых переговоров с Германией может навести тень на плетень. Оборудование, станки – это, конечно, будет им неприятно, недаром они замораживают наши заказы, однако, зададимся вопросом: чего больше всего страшатся в Париже и Лондоне и политики, и промышленники, и финансисты? Даже мимолётный, несколькоминутный разговор фюрера с нашим полпредом в Берлине навел Париж и Лондон на мысль, будто готовится не что-нибудь, а военный союз между Германией и Советской Россией, для нападения и, следовательно, неминуемого и вдребезги разгрома французов и англичан. Теперь, когда о торговых переговорах стало известно, там эта мысль даст такие ростки, что французы и англичане, чего доброго, ринутся сами заключать с Германией военный союз против России-СССР, чтобы, со своей стороны, неминуемо и вдребезги её разгромить. Нельзя поощрять столь нелепые, однако чрезвычайно опасные мысли. И товарищ Сталин даёт указание передать через нашего человека лондонским журналистам, что никакого военного союза у нас с нацистами не предполагается и предполагаться не может, что речь идёт только о торговых переговорах, причём на условиях, выгодных для обеих сторон, без чего никакого соглашения как не подписывали, так и не подпишем. На что он рассчитывает? Во-первых, он считает, что правда всегда лучше разного рода домыслов, тем более лжи. Во-вторых, эта правда либо ускорит торговые переговоры с Германией, либо заставит прогнившие демократии наконец осознать, что они слишком далеко заходят в разжигании войны против Советской России, что всякому терпению с её стороны наступает предел. Наконец, англичане по крайней мере подумают прежде чем денонсировать торговое соглашение, подписанное ими четыре года назад. И видный обозреватель сообщает в лондонской газете «Ньюс кроникл»:

«Британское правительство проявляет демонстративное пренебрежение к советскому послу. За 3½ месяца посол только 1 раз имел возможность беседовать с министром Галифаксом, а СССР не был поставлен в известность о переговорах Чемберлена в Риме и Париже. Соглашение 1935 года не выполняется. А в этих условиях Германия не теряет времени. Гитлер, несмотря на словесные нападки на большевиков, не может потерять такого замечательного случая, чтобы устранить возможность одновременного военного нажима – с запада и востока…»

Это предупреждение. Затем обозреватель напускает туману ссылкой на мнение осведомлённых лиц в неведомых советских кругах и передает заказанную ему информацию:

«Советско-германские торговые переговоры, несомненно, выиграют благодаря кампании, которая ведётся некоторыми английскими кругами в пользу денонсации англо-советского торгового соглашения. Ясно, что эти переговоры, которые, возможно, закончатся предоставлением в распоряжение Германии неисчерпаемых ресурсов продовольствия на случай войны, имеют также и политическое значение. Было бы неблагоразумным полагать, что существующие ныне разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся неизменным фактором международной политики…»

Фюрер растерян, быть может, напуган. Человек не только глубоких расчётов, но и человек интуиции, человек вдохновений и настроений, по этой причине не всегда предсказуемый человек. Всю свою жизнь, после вонючих окопов предыдущей войны, он уверяет Европу, единомышленников и себя самого, что явился, то ли сам собой, то ли призван судьбой, чтобы испепелить большевизм, так испепелить, чтобы и духу его не осталось, а на всем обозримом пространстве Земли восторжествовал национал-социализм. И вдруг какой-то презренный английский газетчик оповещает общественность, что принципиальные, крест на крест непримиримые разногласия между национал-социализмом и большевизмом могут быть смягчены, даже вовсе сняты с повестки дня международной политики. Что это значит? Это значит, что его за семью печатями хранимая тайна раскрыта. Он с таким рвением гремит против большевизма именно потому, что западные демократии ненавидят большевизм едва ли не больше, чем он, и пока он гремит против него, западные демократии отдадут ему всё, что он попросит у них, ссылаясь на то, что это нужно ему для борьбы с большевизмом. Теперь они могут догадаться, могут додуматься до того, что это обман, что он и с большевизмом готов помириться хотя бы на несколько дней, в расчёте разжиться от него тем, что нужно ему для отмщения западным демократиям за позор поражения в предыдущей войне, за позор гнусной, кабальной версальской системы.

И вот что хуже всего: для сомнений в его ненависти к большевикам наступает неподходящее время. Испанской Республике приходит конец. Победа Франко и стоящих за его спиной Италии и Германии очевидна. Соединёнными силами они наступают на Барселону с юго-запада, с запада и с северо-запада. В Барселоне кончился хлеб, промышленные предприятия прекращают работу, рабочие уходят на фронт, однако у них мало боеприпасов и нет ни самолётов, ни танков. На их позиции обрушивается огонь артиллерии, авиация обстреливает их позиции из пулемётов. Дальнобойная артиллерия превращает в дым и пепел предместья. Немецкие лётчики изобретают конвейерные бомбардировки. Эскадрилья за эскадрильей с самого утра заправляется, принимает бомбы, вылетает, сбрасывает бомбы, возвращается, заправляется, принимает бомбы, взлетает, сбрасывает бомбы, и так до наступления темноты. Гибнут мирные жители. В развалины превращается всё, что строилось сотни лет. Правительство бежит и останавливается у самой границы в Фигерасе. Чтобы не оказаться отрезанными от запасов военного снаряжения и товарищей по оружию, командование выводит из города истомлённых бойцов, не отдыхавших уже более месяца. В полдень двадцать шестого января солдаты Франко, итальянцы и немцы занимают полуразрушенный город. В порт Барселоны входит соединённый флот. Дороги от Барселоны на север запружены беженцами. Они спят под открытым небом, в снегу, в грязи, под дождём. Итальянские и немецкие лётчики поливают их пулемётным огнём. Французская граница закрыта. Командующий республиканцами и интербригадами обращается к Боннэ с просьбой принять тех, кто бежит от мятежников. И что же отвечает демократический французский министр демократически избранным министрам Испании? Французский министр отвечает советом обратиться к генералу Франко с предложением создать нейтральную зону на севере Каталонии. Что касается детей, Французская республика готова принимать их, если республиканцы внесут за каждого залог в шестьсот франков. Генерал Франко отказывается создать нейтральную зону для беженцев, у Республики не находится денег, чтобы оплатить приют в соседней Французской республике пятидесяти тысяч испанских детей, многих из них бесплатно принимает Советский Союз.

Победа в Испании означает не только первую большую победу фашизма в Европе. Победа означает, что Италии и Германии предстоит получить свою долю добычи. Испания обессилена, разорена, её финансовая система разрушена. Кто станет её восстанавливать и зарабатывать на восстановлении? Кто станет приводить в порядок финансы и получать проценты на вложенный каптал? Кто получит доступ в её колонии к источникам сырья и на этом дешёвом сырье будет приумножать свои барыши? Германия сильнее, богаче Италии, следовательно, львиная доля добычи должна достаться Германии. И достанется, если у неё из-под носа не выхватят её долю добычи французы и англичане, англичане, натурально, в первую очередь, и несомненно американцы в тени англичан. Англичане издавна имеют в Испании преимущество, её финансы, её торговля, её внутренниё рынок держат под своим контролем её промышленники и финансисты. Разве они отдадут немцам такой жирный кусок, немцам, которых ненавидят почти так же, как ненавидят большевиков? Ни за что на свете не отдадут. Чтобы хоть что-нибудь получить, придётся торговаться, хитрить, вступать с ними в явные, ещё более в тайные соглашения, вновь и вновь пугая их большевизмом, вновь и вновь намекая, что в самое ближайшее время направит войска на восток, а тем временем американские промышленники и финансисты под носом у немцев и англичан скупят львиную долю за доллары.

Если принять во внимание предстоящую борьбу с англичанами за преобладание Германии в испанских делах, проще говоря, за барыши, выкачанные из крестьян и рабочих Испании, именно теперь от переговоров с Советами могут быть большие убытки. Не считаясь с тем, что наносит Советам грубое оскорбление и лишний раз укрепляет большевиков в их ненависти к фашисткой идеологии и всей, созданной им фашистской системе, единственно ради того, чтобы на Западе не осталось и слабой тени сомнения в его истинном отношении к большевизму, он отдаёт приказ переговоры не начинать, не принося извинений, не называя причин. Риббентроп вызывает Шнурре, уже собравшего чемоданы, но не успевшего выехать из Варшавы, в отель «Бристоль», где приходит в себя от почти сумасшедших переговоров с поляками, и с ходу, тоже не вдаваясь в подробности, огорошивает его:

– Вы возвращаетесь в Берлин!

Шнурре в недоумении:

– Но у меня приём у Микояна… тридцатого…

В голосе Риббентропа металл:

– Это не пойдёт. Вы возвращайтесь. Так приказал фюрер.

И Шнурре возвращается в Берлин в состоянии, близком к нервному срыву, а фюрер в речи тридцатого января, посвящённой внешней политике, ни словом, ни полсловом не упоминает о Советском Союзе, ни в хорошем смысле, который был бы нужен ему для торгового соглашения, ни в дурном, который привыкли слышать от него в последние пятнадцать лет что ни день ненавистные ему демократы, уже обобравшие Германию, сколько могли, готовые обобрать её ещё больше, в том числе и в Испании, если он ошибётся в отношениях с ними. Тем не менее, советскому полпреду в Лондоне удаётся установить, какова его программа на ближайшее время. Разумеется, его главная задача не претерпевает никаких изменений. Он по-прежнему лелеет надежду разгромить Россию-СССР, раздробить её на ряд «независимых» государств и силой заставить эти «независимые» государства вступить в «дружеские» отношения с Германией, то есть попасть в полную зависимость от неё. Однако это дальняя и конечная цель его внешней политики. Её ближайшая цель заключается в том, чтобы прежде чем исполнить эту «большую и сложную задачу», ему необходимо обеспечить свой тыл на Западе. Каким образом? На Западе он не хотел бы войны. На Западе он хотел бы получить от Англии и Франции «реальные гарантии» в том, что они не выступят против него, когда он приступит к решению своей «большой и сложной задачи». Что должны Англия и Франция, в обмен на его миролюбие, ему гарантировать? Они должны, во-первых, подписать с ним Воздушный пакт, которым признают безоговорочное превосходство Германии в воздухе, по меньшей мере как два к одному, считая английскую и французскую авиацию вместе, а во-вторых, они должны вернуть Германии её колонии, которые они отобрали у неё по Версальскому миру, уже нарушенному по многим пунктам усилиями обеих сторон.

Англичанам и французам очень не хочется воевать, и потому, что оскомина тяжёлых потерь в прошлой войне ещё не прошла, и потому, что они до сих пор элементарно не готовы к новой войне. Чтобы спастись от войны, французы как будто склонны отдать эти чёртовы колонии, тем более что наиболее ценную часть германских колоний забрали себе англичане. Англичане темнят, по обыкновению, то есть кормят противника обещаниями. На переговорах английских и германских промышленников вдруг всплывает пока что туманная, пока что необработанная идея, даже не идея, а только намёк, что англичане могли бы допустить германский капитал к рынкам сырья в прежних германских колониях, впрочем, не во всех, конечно, колониях, за исключением, скажем, Танганьики и Новой Гвинеи, в обмен на гарантии мира и упрочения торговых отношений, разумеется, к выгоде обеих сторон. Предложение столько же туманно, сколько и недостаточно, а всё-таки ему предлагают поторговаться, следовательно, предложение стоит обдумать и, возможно, принять к обсуждению как начало дальнейших уступок с их стороны, и фюреру вновь приходится взвешивать барыши и убытки.

Возможные барыши и убытки приходится взвешивать и господину президенту Соединенных Штатов Америки. Его выводит из себя одинаково и возможность соглашения Англии и Франции с Германией, поскольку для выполнения его «большой и сложной задачи» необходимо, чтобы Англия и Франция как можно скорей втянулись в большую войну и проглотили американские бомбардировщики и авианосцы, которые уже начинают ржаветь, и возможность сближения национал-социализма и большевизма, пусть временное, пусть единственно ради того, чтобы к взаимной выгоде торговать хлебом, нефтью, углём и железом, с одной стороны, промышленным оборудованием, с другой, поскольку торговля хлебом, нефтью, углём и железом откладывает на неопределенное время большую войну, а торговля именно с Германией промышленным оборудованием усилит Россию-СССР и ограничит на русском рынке возможности американского капитала. Ему не терпится высказаться, причём высказаться так, чтобы все барыши были на его стороне, а убытки достались любой другой стороне, поскольку все его титанические усилия сводятся как раз к тому, чтобы американский капитал рано или поздно всех обобрал. Повод высказаться именно так буквально падает с неба. На одном из испытательных полигонов разбивается новый стратегический бомбардировщик. Гибнет весь экипаж. Вместе с американцами гибнет французский пилот. Сама по себе катастрофа и гибель американцев не особенно беспокоит сенатскую комиссию по военным делам. Сенатскую комиссию по военным делам приводит в праведный гнев присутствие на американском самолете француза. Что такое у нас происходит?! У нас закон о нейтралитете, а между тем господин президент позволяет готовить у нас иностранных лётчиков для войны, которая со дня на день должна разразиться в Европе! Да знает ли господин президент, что такая политика может и нас втянуть в эту войну, нас, которые не хотят и в силу закона не должны воевать?!