39-й роковой

– Неужели мы должны толкнуть Франко в стан наших противников, унизив его? Вы должны знать, что мы не могли добиться никаких обязательств, разве только если бы мы пошли на войну!

Итак, демократическим правительствам Англии и Франции понадобилось долгих семь лет, чтобы признать правительство трудового народа бывшей Российской империи, и только семь дней, чтобы признать фашистское правительство мятежника Франко, который приведён к власти фашистами Италии и Германии, а закулисно демократами Англии, Франции и Соединённых Штатов Америки, ради истребления революционного духа в Европе и в мире и порабощения народа Испании, а также ради распродажи достояния испанского народа иностранным капиталистам.

В сущности, Англия и Франция с удивительной ловкостью всунулись в Испанию в самый последний момент. Они не вмешивались в испанские дела, они предоставляли это сделать фашистам Италии и Германии и уничтожили нежелательную Республику кровавыми руками фашистов. Естественно, за помощь, оказанную фашисту и мятежнику Франко, придётся платить, и итальянскому и германскому капиталу надлежит получить свой весьма и весьма куш, исчисляемый десятками и сотнями миллионов рейхсмарок. Однако Англия и Франция первыми признают законность правительства фашиста и мятежника Франко, следовательно, английскому и французскому капиталу также надлежит получить свой значительный куш десятками и сотнями миллионов фунтов и франков. К чему это не может не привести? Это не может не привести к глубокому и неразрушимому конфликту интересов итальянского и германского капитала с интересами английского и французского капитала в Испании. Полная победа тут невозможна. Капитал своего никому не уступит, ничего не отдаст. Однако возможна борьба за преобладание, за получение большего куша, чем сможет вырвать противник. И борьба, как видно, уже началась. Чем может английский капитал припугнуть Германию перед предстоящим разделом добычи? Английский капитал может припугнуть Германию сближением Англии и России против Германии. Англичане не медлят. Первым принимается за дело английский премьер, и принимается за дело чрезвычайно эффектно. Первого марта в советском полпредстве устраивается ежегодный календарный приём. На приём приглашаются все министры, видные политики, банкиры, промышленники и журналисты крупных газет. Давно стало обычаем, что наиболее влиятельные министры никогда не посещают этих приёмов, не говоря уже об английских премьерах: со дня установления дипломатических отношений ни один английский премьер не переступал порога советского полпредства в Лондоне, в такой мере всё советское английским премьерам претит. И вдруг первого марта 1939 года в дверях приёмного зала появляется под руку с дочерью сам Чемберлен, высокий, сухой, с измождённым лицом. В зале – столпотворение. Гости замирают на полуслове, бегут, подобно ребятишкам, смотреть, как премьер станет себя вести в советском полпредстве, словно на чудо. Полпред проводит господина премьера в бальный зал, затем приглашает в свой кабинет, предлагает, по обыкновению, водки, премьер соглашается выпить глинтвейна. Расположившись у стойки буфета, хозяин и гость завязывают беседу на разные, поначалу, естественно, самые посторонние темы. Кабинет в тот же момент заполняет толпа. К ним теснятся возбуждённые люди и ловят каждое слово. Чемберлен не смущён. Он как будто нарочно доводит до сведения банкиров, промышленников и журналистов свои последние мысли об английской внешней политике. Прежде всего он сообщает, что по решению кабинета в Москву выезжает Роберт Спир Хадсон, консерватор, опытный политик, пятидесяти трёх лет, глава департамента по делам заморской торговли, то есть министр хоть и младшего ранга, но всё же министр. Целью поездки является урегулирование различных торговых неполадок и подготовка расширения объёмов англо-советской торговли. Полпред возражает, что жалобы английских предпринимателей на неполадки в англо-советской торговле неосновательны, в лучшем случае преувеличены, что главная трудность не в том, чтобы увеличить объёмы советских заказов английским фирмам, а в том, чтобы найти английские фирмы, которые согласились бы их выполнять, и напоминает, что в прошлом году не удалось разместить заказов на два с половиной миллиона фунтов и задержано выполнение заказов ещё на два миллиона, причем у всех отговорка одна: английская промышленность перегружена заказами по английской программе вооружений.

Чемберлен изъясняет, попивая глинтвейн:

– Действительно, вам нужны те же самые вещи, которые нужны в настоящее время и нам. Однако не вечно же это будет продолжаться. Не всегда же народы Европы будут думать только о войне и оружии. К тому же наши возможности не исчерпываются только этой номенклатурой товаров. Мы могли бы снабжать вас потребительскими товарами, почему вы не покупаете их?

Майский с самого начала тактично, но твёрдо обрывает эту старую-престарую и давно надоевшую песню:

– Советский импорт регулируется общим планом социалистического строительства, и в настоящее время мы не имеем возможности тратить ресурсы на ввоз потребительских товаров. Может быть, когда-нибудь в будущем…

– Что же вы делаете с вашим золотом?

– Держим на чёрный день, как и все.

Чемберлен пожимает плечами, а в голосе его сквозит раздражение:

– Нынче все только и думают, что о войне!

Он допивает глинтвейн, ставит пустой стакан на стойку буфета, некоторое время молчит, успокаивается и вдруг задаёт ненужный и крайне опасный вопрос:

– Каковы ваши отношения с Германией и Японией. Верно ли, что в Москву прибывает немецкая торговая делегация?

Понятно, что это истинный его интерес, что английский капитал больше всего страшится именно этого, и Майский осторожно и верно излагает событие, которое могло быть, но которого не было:

– В конце января немцы действительно поставили нас в известность о прибытии торговой миссии. Однако потом передумали. Инициатива принадлежала им. Мы с одинаковым спокойствием встретили как сообщение о её приезде, так и сообщение о её отсрочке.

Видимо, Чемберлен удовлетворён именно, тем, что переговоры не состоялись, это можно заключить по тому, что он тотчас перескакивает от Германии к Японии:

– Опасаетесь ли вы японской агрессии?

Майский облегченно вздыхает:

– Япония, известно из опыта, чрезвычайно беспокойный сосед. Мы уверены тем не менее, что Япония десять раз подумает, прежде чем рискнуть на какую-либо авантюру против нас, она хорошо знает нашу силу на Дальнем Востоке.

Чемберлен кивает головой в знак согласия и прибавляет:

– Япония слишком глубоко увязла в Китае. Ей теперь не до авантюр в других направлениях. Положение Японии в Китае всё больше напоминает положение Наполеона в России.

– В таком случае как вам рисуются ближайшие европейские перспективы?

Чемберлен не задумывается:

– Несмотря ни на что, я остаюсь оптимистом. Общее положение, на мой взгляд, улучшается. Народы Италии и Германии не хотят войны, и Гитлер и Муссолини заверяли лично меня, что их задачей является мирное развитие вверенных ему государств и тех ресурсов, какие в них есть. У меня сложилось определённое впечатление, что Гитлер и Муссолини боятся войны.

Майский не может не улыбнуться:

– Я совершенно согласен с вами в одном: Гитлер и Муссолини действительно боятся всякой серьёзной войны. Однако, опасность положения Европы заключается в том, что оба твёрдо убеждены в возможности одерживать бескровные победы, победы, основанные на блефе, на превосходстве их нервов над нервами руководителей других стран.

Чемберлен останавливается, мрачнеет, думает, точно весь вытягиваясь вверх, и лжёт прямо в глаза, поскольку до такой новой победы остаётся всего две недели:

– Для таких побед время прошло!

Как представитель Советского государства полпред удовлетворён, он узнал всё, что ему нужно было узнать. Он отводит господина премьера в сторону, они прогуливаются, говорят о посторонних вещах, неприметно для обоих припоминают отца Чемберлена, и Чемберлен оживляется, на его измождённом бледном лице появляется легкий румянец:

– Вы знаете, мой отец никогда не предполагал, что я стану заниматься политикой. Когда он умирал, я тоже не имел представления о том, что стану депутатом и, позже, министром.

– Как же это случилось?

Воспоминания явным образом были Чемберлену приятны:

– А случилось так. Я был избран в муниципалитет Бирмингема и стал там лорд-мэром. Премьером тогда был Ллойд Джордж. Он пригласил меня взять пост генерального директора национальной службы. Я согласился. Однако после краткого опыта мне пришлось убедиться, что Ллойд Джордж не оказывает мне той поддержки, на которую я мог рассчитывать. По этой причине, приблизительно через полгода, я вышел в отставку. Возвратиться на старое место было уже невозможно: место лорд-мэра занял другой. Тогда я подумал, подумал и решил попытать счастья в политике, прошел в парламент и стал заниматься государственными делами. Может быть, Ллойд Джордж теперь об этом жалеет, но уже ничего не поделаешь!

Как был не призван, так и остался не призван, недаром Ллойд Джордж говорил, что Чемберлен оказался никуда негодным директором, и Майский задает пустой, уже совсем не нужный вопрос:

– Как вы относитесь к политическому наследию вашего отца?

Чемберлен смотрит на него свысока, явно с чувством благожелательного презрения:

– В истории редко встречается так, чтобы сыну довелось реализовать политическую программу отца. Но в нашей семье именно так и случилось. Я счастлив, что на мою долю выпало осуществить две меры, которые больше всего при жизни занимали отца, во-первых, пенсии для престарелых и, во-вторых, объединение империи с помощью таможенной системы.

Он действительно провел билли о пенсиях и таможенной системе – заслуга очень и очень немалая, но как говорит, как говорит, ни дать ни взять – избранник судьбы! Ознакомившись с записью Майского, переданную по телеграфу, товарищ Сталин долго прохаживается по кабинету, наконец снимает трубку и спрашивает:

– Как вы полагаете, товарищ Литвинов, какие выводы можно сделать из этой беседы?

Товарищ Литвинов не сомневается:

– Заигрывание с нами, и больше ничего. Оно должно помочь Чемберлену в дальнейших переговорах с Германией. Германия, напуганная предполагаемым союзом Англии с нами, станет уступчивей.

Нельзя не согласиться – это всего лишь игра, действительно сближаться с Советской Россией господин премьер не намерен. Этот вывод не может не подтвердиться в самое ближайшее время, и он подтверждается неделю спустя. Роберт Спир Хадсон, глава департамента по делам заморской торговли, перед тем как отправиться с визитом в Москву, приглашает Майского с супругой на завтрак. Естественно, во время завтрака и после него не возникает и не может возникнуть никакой другой темы, кроме поездки в эту загадочную, не познаваемую для англичанина, непознанную Москву. Поначалу миссис Хадсон интересуется, какая погода, что носят в Москве, что следует посмотреть в самом городе и в окрестностях, она так интересуется искусством, она хотела бы посетить русские школы, дома отдыха, родильные дома, детские ясли и детские садики и всё, всё, это так важно знать ей самой и всему английскому обществу. Вскоре хозяин и гость оставляют супруг поболтать, усаживаются в удобные кресла, закуривают сигару, и Хадсон без предисловий произносит длинную, явно заготовленную заранее речь, точно выступает в парламенте, тем же тоном, с тем же выражением озабоченного лица:

– Скажите, мой друг, откровенно, хочет ли Москва серьезно говорить о серьезном улучшении отношений с нами? Здесь мне неоднократно приходится слышать, что это сомнительно. Мне говорили, что Москва после Мюнхена замкнулась в своих границах, фактически порвала все отношения с Западом, ведёт политику изоляции, а потому абсолютно бесполезно искать с ней общий язык. В чем состоит основная задача моей поездки? Она состоит в том, чтобы с помощью контактов с русскими из числа руководства выяснить настроения именно под этим углом зрения, что, разумеется, гораздо важнее непосредственно торговых переговоров, поскольку, по моему убеждению, ближайшие полгода-год решают на долгие годы вперёд, может быть, даже на целое поколение, какой будет дальнейшая линия нашей внешней политики. В самом деле, как вы, вероятно, имели возможность наблюдать, за последние два-три месяца в настроениях Англии произошла серьезная перемена. Мы твёрдо решили сохранить нашу империю и свои позиции как великой мировой державы, этих позиций мы никому не уступим. Что для этого нужно? Во-первых, вооружения, и в данное время в данной области дело пошло на лад. Скоро мы будем так сильны, как никогда ещё в нашей истории. Во-вторых, для достижения этой цели нам необходимо поддерживать дружеские контакты со всеми теми державами, с которыми нам на данном отрезке времени по пути. Мы находим, что СССР одна из таких держав. Предубеждения против коммунизма, которые в прошлом мешали сотрудничеству между нашими странами, в настоящее время почти преодолены. Однако в Лондоне имеются сомнения в том, хотите ли вы такого сотрудничества? Выяснить это и доложить кабинету я поставил себе главной задачей. Если вы хотите, англо-советские отношения, и политические и экономические, могут постепенно стать очень тесными, ибо основная опасность для Британской империи, как и для СССР, идёт от одной и той же державы – от Германии. Если вы не хотите, Англии в целях защиты своих интересов придётся идти на какие-либо иные международные комбинации, которые, может быть, и не вызовут вашего одобрения, но которых мы избежать не можем. По моему личному убеждению, Англия и СССР – две страны, которые дополняют друг друга и вместе с Францией могли бы создать действительную гарантию мира. При этом надо сказать, что, отправляясь в Москву, я имею абсолютно свободные руки, никаких инструкций от кабинета мной не получено, и я готов обсудить любые темы, как политические, так и экономические. Я убеждён, что мой доклад кабинету будет иметь решающее значение. Вот почему я придаю поездке в Москву очень большое значение и был бы рад, если бы вы помогли мне, хотя бы в порядке предварительном, сказать что-нибудь о том, какого приёма мне ожидать.

– Какого приёма вам ожидать? В Москве вам будет оказан вполне дружественный приём. Представители правительства охотно побеседуют с вами на интересующие вас темы. В частности, если вы прибудете в Москву двадцать третьего утром, то сможете увидеться с товарищем Литвиновым и, возможно, с товарищем Микояном в первый же день. Мне хотелось бы подчеркнуть, что Советский Союз всегда являлся и является ныне сторонником коллективной безопасности и сотрудничества всех миролюбивых держав, и подрыв этих принципов исходил не от нас. Что касается Мюнхена, то, вы понимаете сами, Мюнхен не мог не вызвать у нас самую что ни на есть отрицательную реакцию, которая породила в известных кругах советского общественного мнения тенденции изоляционизма, однако наше правительство никаких решений подобного рода не принимало и предпочитает занимать выжидательную позицию, присматриваться и изучать те процессы, которые происходят сейчас на Западе. Если Англия, по вашему мнению, стремится теперь к улучшению англо-советских отношений, это хорошо. Вы можете быть уверен, что советское правительство всегда готово поддержать любой шаг, ведущий к такому улучшению. Однако, считаю долгом своим предупредить вас, что в результате опытов последнего времени советское правительство стало недоверчивым и сейчас больше, чем когда-либо будет судить о серьёзности ваших намерений не по словам, а по делам.

– Моё правительство вполне искренно в своем стремлении к более тесному сотрудничеству с СССР, дальнейшее будет зависеть от вашего поведения. В доказательство могу указать на характер наших пожеланий в области англо-советской торговли. К чему они сводятся? Программа-максимум сводится к крупному увеличению объёма торговли. Почему бы нам не удвоить наш торговый оборот в течение ближайших пяти или десяти лет? Ресурсы и экономические структуры обеих стран таковы, что это представляется вполне возможным. Программа-минимум сводится к тому, чтобы урегулировать затруднения, возникшие в связи с ныне действующим торговым соглашением, конкретно – увеличить покупку Советским Союзом продуктов английского производства. Ведь одно не противоречит другому. Наоборот!

– Разрешите спросить, каким образом вы намереваетесь подойти к разрешению интересующих вас торговых проблем?

– Это опять-таки в значительной мере будет зависеть от вас. Кабинетом свобода действий предоставлена мне и здесь. Никаких твёрдых инструкций, которые могли бы связать мне руки. Просто я ставлю перед вами проблему увеличения объёма торговли и перераспределения её внутренней структуры и готов выслушать и обсудить с максимальной благожелательностью любое предложение с вашей стороны, любой проект, который может возникнуть в процессе совместных дискуссий. Лично мне кажется, что в целях стабилизации отношений и развития торговли было бы очень полезно заключить постоянный торговый договор вместо ныне действующего временного торгового соглашения.

– Мы не стали бы, в принципе, возражать против такого предложения, тем не менее я предвижу крупные практические затруднения в этом вопросе. При подписании временного соглашения 1934 года ваше правительство обещало парламенту не заключать с СССР постоянного торгового договора без урегулирования старых претензий. Советское правительство рассматривает этот последний вопрос как мёртвый, погребенный историей. Если ваше правительство всё-таки захочет настаивать на урегулировании давно умерших претензий, я не вижу, как может быть заключён постоянный торговый договор.

– Помилуйте, я вовсе не собираюсь вопрос о постоянном торговом договоре решать ультимативно. Если нет надежды на заключение такого договора в ближайшем будущем, я готов искать возможности для достижения интересующих меня целей в рамках временного торгового соглашения. Я вообще ничего заранее не отвергаю. Я всё готов обсуждать и рассматривать. Меня не пугают принципы планового хозяйства, и потому я готов изучить, например, систему клиринга. Почему бы не превратить мой департамент по делам заморской торговли в такое учреждение, которое могло бы помогать вам в размещении заказов на нашем рынке и в наблюдении за точным их выполнением? Или почему бы не заключить несколько длительных контрактов между Англией СССР и на поставку на ряд лет вперёд определённого количества необходимого Англии сырья? Для примера возьмите лён. Может быть, у вас возникнут свои мысли, свои соображения по вопросу о методах развития и увеличения англо-советской торговли? Пожалуйста, я готов их обсудить и постараюсь максимально пойти вам навстречу. Однако, вопрос об изменении структуры вашего импорта из Англии должен быть урегулирован в самом срочном порядке. Этот вопрос в Англии очень и очень наболел, так что я не могу возвратиться с пустыми руками.

– Мне представляется, что шум, поднятый вокруг экспорта и реэкспорта, поднят искусственно и сильно преувеличен, особенно сейчас, когда ваша промышленность так загружена программой вооружения, что не в состоянии принимать даже те заказы, которые мы ей даём.

Хадсон соглашается с видом очень воспитанного и очень любезного человека, что не все заказы приняты, не все прежние заказы исполняются в срок, но когда он продолжает, он становится истинным англичанином, коммерсантом, представителем великой промышленной и торговой державы, и в его голосе позванивает металл:

– Перегружены только фирмы, связанные с металлообработкой, судостроением, которые производят вооружение. Почему бы вам не закупать в Англии не только машины, оборудование, станки, но и товары потребительского характера? Обувь? Текстиль? В части потребительских товаров с размещением заказов не было бы никаких затруднений.

Майскому приходится в сотый раз разъяснять, как он разъясняет всем английским чиновникам, промышленникам и финансистам:

– Мы покупаем за границей только то, что находим необходимым с точки зрения наших общих народно-хозяйственных планов. Первое место в этих планах всегда принадлежало, принадлежит и будет принадлежать капитальному оборудованию. Поэтому все наши текущие ресурсы, которые мы затрачиваем на импорт, идут на покупку оборудования, машин и станков, и никаких изменений по части нашей внешней торговли я не предвижу.

– Однако в известных случаях экономически выгоднее импортировать те или иные продукты из-за границы, чем строить для их производства собственные заводы и фабрики…

– В области хозяйственной основной установкой правительства СССР является полная экономическая независимость. Разумеется, такую установку не следует смешивать с экономической исключительностью. Поэтому мы стремимся построить промышленность таких размеров, чтобы она могла полностью покрывать потребности нашего громадного и быстрорастущего внутреннего рынка. Это отнюдь не означает, что мы отказываемся от торговли с остальным миром. Наоборот, мы не являемся сторонниками модных теорий автаркии во что бы то ни стало, мы считаем, что с ростом нашего богатства будут увеличиваться и возможности торгового оборота между нами и другими странами. Да, мы готовы импортировать и экспортировать, однако только на выгодных для нас условиях. В своем хозяйственном развитии мы уже достигли такой стадии, когда можем позволить себе торговать только на таких условиях.

– Мне и в голову не приходило критиковать ваши хозяйственные установки. Я лишь имел в виду поискать рынков сбыта для английской промышленности, которая производит потребительские товары. Однако всё-таки мне не совсем понятно, почему вы не хотите затратить известную сумму, ведь у вас много золота, на покупку, например, текстиля или ботинок, в чём, как мне приходилось слышать, у вас ощущается значительный недостаток?

– Наше хозяйство ведётся по плану. План различает нужды более срочного и важного порядка и нужды менее срочного и важного порядка. Если в течение ближайших нескольких лет деревенская девушка будет довольствоваться, скажем, не четырьмя, а только двумя платьями в год, или часть нашего крестьянства ещё походит вместо сапог в лаптях, к которым оно привыкло в течение столетий, ничего ужасного от этого не произойдёт. Широкие массы советского народа понимают, что для создания предпосылок полного удовлетворения их потребностей требуется известное время. Зато государство получает возможность затратить наличные средства на ввоз оборудования, машин и станков и тем подготовить окончательное разрешение проблемы снабжения населения потребительскими товарами.

– Пожалуй, я готов понять ваше нежелание тратить текущие ресурсы на закупки потребительских товаров, тем не менее нельзя ли найти возможность разрешить этот вопрос в ином порядке, в порядке нетекущих ресурсов?

– Например?

– Ну вот, например, в порядке каких-либо соглашений кредитного свойства?

– На эту тему вам лучше всего поговорить в Москве.

Хадсон пробует немного пошантажировать, точно перед ним представитель зависимой, полуколониальной страны:

– Имейте в виду, я умею крепко поторговаться, ведь экономические позиции Англии в отношении СССР сейчас гораздо сильнее, чем в начале тридцатых годов. Я надеюсь с этой позиции убедить вас в Москве в том, что вам необходимо закупать у нас не только оборудование, станки и машины, но и потребительские товары.

– Торговаться мы тоже умеем.

Хадсон не унимается, но теперь он шантажирует примером Германии, с которой англичане вот-вот готовы поладить, естественно, не уступая ни пяди своих интересов:

– Немцы уже осознали слабость своей позиции. Я ни на минуту не сомневаюсь, что государственные субсидии немецким экспортёрам будут прекращены. Больше того, англо-германские корпорации установят приемлемое распределение рынков. Вообще, как мне представляется, мир между английскими и германскими промышленниками будет заключён, и заключён он будет на наших условиях.

– И вы уйдёте из Юго-Восточной Европы, без чего немцы едва ли пойдут на соглашение с вами?

– О нет, мы ниоткуда не собираемся уходить. Наши экономические позиции и на Балканах и в любой другой точке будут не только сохраняться, они будут ещё больше укреплены. В конце концов, нельзя не учитывать, что не далее, чем через год, военная мощь Англии и Франции достигнет таких пределов, при которых они только вдвоём смогут полностью защитить свои интересы в любом месте земного шара, включая Дальний Восток.

– Что ж, как у нас говорят, поживём – увидим.

Как и следовало ожидать, в ход идёт даже не реальная, а ещё только предполагаемая военная мощь, всегда и везде ещё и ещё раз военная мощь. Англичане остаются верны своей давней, намертво укоренившейся в их сознании колониальной политике. Они не уступят ни одного пенса из своих барышей хотя бы и ради мира во всём мире, они никогда не оставят того, что уже захватили и ещё попытаются прибрать к своим загребущим рукам то, что захватили другие. Это известно товарищу Сталину, точно так же, как это известно немецким промышленникам и их фюреру, поскольку никакой он не диктатор, не единовластный правитель, а всего лишь ставленник немецких промышленников и финансистов, точно так же, как ту же роль более или менее покорного ставленника английских промышленников и финансистов играет напыщенный, самоуверенный Чемберлен. Что в настоящий момент является для немецких промышленников и финансистов вопросом жизни и смерти? Вопросом жизни и смерти для них в настоящий момент являются ресурсы, рынки сбыта, сырьё. Фюрер их обязан добыть во что бы то ни стало, иначе ни от его диктатуры, ни от него самого не останется мокрого места. И он добудет их любыми доступными ему средствами, а средство у него только одно: самолёты и танки и сотни тысяч солдат.