- -
- 100%
- +
Когда Суорн наконец отстранился, его огромное тело тяжело вздымалось, блестя от пота, а из-под костяной маски телари на грудь капала черная сукровица. Но на лежанке перед ним больше не было бьющегося в предсмертных судорогах трупа. Девочка дышала — хрипло, булькающе, тяжело, но ровно. Его жар, его энергетика и ювелирная точность когтей обманули Смерть, заставив ее отступить в тень. Сломанная кукла собиралась заново.
…
Безумие пустило корни в тусклом полумраке палатки не из страха ее смерти, а из тишины, запаха и осязания. Стерильная отстранённость врача дала трещину в тот момент, когда его хирургические когти закончили сшивать разорванные ткани и начали осторожно, дюйм за дюймом, смывать с нее запекшуюся кровь и радиоактивную копоть.
Под коркой грязи и пепла обнаружилось абсолютное, парадоксальное совершенство. Тело миниатюрной юной шпионки, не изувеченное огнем, обладало завораживающе прекрасным, хищным мышечным тонусом и безупречной кожей. В своих тонких, геометрически выверенных пропорциях она казалась вырезанной из белой кости статуей забытого теларийского божества.
Суорну было девятнадцать. Вся его короткая жизнь состояла из боли, уродливых мутаций, гноящихся язв и добровольного отказа от своей человеческой природы. Он давно похоронил в себе мужчину под толщей цинизма и чешуйчатых корост. Но сейчас, в душной тишине, осторожно касаясь ее безупречной кожи своими жуткими паучьими лапами, он впервые почувствовал, как внутри него просыпается нечто совершенно иное. Жадный, сбивающий с толку, почти болезненный интерес к женщине.
Ее запах сводил его с ума. Мутировавшее обоняние гиганта отсекало вонь Пустошей и запах медикаментов, выхватывая из пространства лишь ее личный аромат — чистой, разгоряченной лихорадкой кожи и каких-то легких, нездешних, невозможных в этом аду цветов. Этот запах въедался в его рецепторы, заставляя Суорна задыхаться, а его огромное тело, работающее как живая печь, начинало пылать еще сильнее, наполняя брезентовый кокон палатки густым, осязаемым теплом.
Профессионализм смешался с маниакальной одержимостью. Склонившись над ней, гигант в костяной маске часами, не моргая, изучал каждую линию ее лица, каждый стежок на ее изящном замшевом костюме, балансировку скрытого в пепельных волосах стилета. Кто она? Этот вопрос стучал в его висках, как пульс. Откуда в канализации мира взялся этот смертоносный, прекрасный ангел? Кого она убивала этими изящными руками до того, как взрыв переломал их?
Его одержимость к ней граничила с психопатией. Он боялся лишний раз моргнуть, чтобы не упустить ни малейшего изменения в ее дыхании. Но ужас потерять ее постепенно уступал место другой, куда более мучительной и несбыточной мечте.
Он до одури, до судорог в шестипалых руках хотел с ней поговорить. Услышать ее голос. Узнать, что скрывается за этой идеальной, сломанной оболочкой.
Но жестокая ирония не оставляла им шансов. Гортань девочки была раздроблена и собрана заново, она могла лишь немо хрипеть, выдувая кровавые пузыри. А голосовые связки самого Суорна были настолько искалечены мутациями, что он мог издавать лишь пугающие, шелестящие хриплые звуки, лишь отдаленно похожие на человеческий голос. Они оба были заперты в камерах одиночного заключения внутри собственных изуродованных тел.
Суорн часами сидел на коленях у ее лежанки, превратившись в безмолвного, раскаленного стража. Он неотрывно смотрел на ее разбитые, но всё еще красивой формы губы, маниакально фантазируя о том, какими могли бы быть ее слова. Он придумывал ей прошлое, характер, интонации, всё глубже погружаясь в пучину сладкого, отравляющего безумия. Мир снаружи — с его мародерами, грязью и радиацией — перестал для него существовать. Вся вселенная Суорна теперь сузилась до размеров этой спящей девочки, запаха ее кожи и ритма ее судорожного дыхания.
…
Холодный, шелестящий рык заполнял палатку, лишая мародера последних остатков воли. Мутант даже не повышал голоса. Он говорил размеренно, с монотонностью лектора, препарирующего труп.
— Внешняя сонная артерия, — кончик черного хирургического когтя медленно, почти ласково чертил линию по грязной шее бандита, оставляя за собой тонкую красную полосу. — Разрыв. Кровопотеря. Потеряешь сознание за двенадцать секунд. Умрешь… за полторы минуты. Никто не поможет. И я не стану.
Мародер, еще минуту назад пинавший его вещи и кричавший, чтобы мутант «выбросил уже свою чёртову дохлую суку», теперь едва дышал. Его глаза расширились от первобытного ужаса. Он понял: перед ним не забитый, равнодушный урод. Перед ним смерть. Ледяная, расчетливая смерть, которая прямо сейчас вычисляет угол идеального разреза.
Пальцы Суорна дрогнули, готовясь сжаться.
— Папка?..
Тихий, испуганный детский голосок раздался от входа в палатку.
Суорн замер. Его идеальное, сфокусированное хирургическое зрение внезапно дало сбой. У входа стоял перемазанный в пыли мальчишка лет шести. Он прижимал к груди какую-то ржавую железку и широко распахнутыми, полными слез и ужаса глазами смотрел на гигантского монстра в костяной маске, который держал за горло его раненого отца.
В голове Суорна словно разорвалась граната. Звенящая, оглушительная тишина ударила по барабанным перепонкам.
Тьма, окутавшая его разум, треснула. И сквозь эту трещину на него взглянул семилетний мальчик из далекого прошлого. Мальчик, стоящий над лужей крови в хибаре бандита. Мальчик, чье детство закончилось в тот момент, когда взрослый монстр занес нож над самым дорогим.
Что он сейчас делает? Во что он превратился?
Суорн посмотрел на свои шестипалые руки с черными когтями. Он с ужасом осознал, что прямо сейчас, защищая свою одержимость, он стал тем самым мясником. Он стал своим отцом.
Удушающая волна стыда и отвращения к самому себе смыла ледяную ярость психопата. Когти, готовые вспороть артерию, рывком разжались. Суорн отдернул руки так резко, словно обжегся, и отступил на шаг.
Мародер кулём осел на землю, судорожно глотая воздух и хватаясь за шею.
Мутант тяжело дышал, глядя то на испуганного ребенка, то на лежащую без сознания. Его слепая одержимость, ради которой он готов был убить, — дала трещину. Он не имел права быть палачом. Никогда.
Огромная, сгорбленная фигура Суорна внезапно утратила свою хищную грацию. Он тяжело опустился на колени рядом с кашляющим мародером. Его голос изменился — в нем больше не было ледяной угрозы, лишь бесконечная, глухая усталость и строгий тон профессионала.
— Сиди. ровно, — хрипло велел Суорн, отворачиваясь от Ян и доставая из своей скрутки моток чистых бинтов и антисептик. — Рваная рана на плече. Я зашью.
Мародер вжался в стену, но Суорн уже не смотрел на него как на врага. Его руки — пугающие паучьи лапы, которые секунду назад несли смерть, — теперь с профессиональной, бережной точностью обрабатывали рану. Он снова стал тем, кто забирает боль. Мальчишка у входа продолжал оторопело глазеть на него… уже не с ужасом, а с робким, недоверчивым удивлением.
Когда ты заглядываешь в бездну, главное — вовремя моргнуть. Суорн моргнул.
Он затянул последний узел из суровых ниток на плече мародера, и в этот момент ледяной ад в его мозгу окончательно схлынул, оставив после себя лишь чудовищную, чисто человеческую усталость. Скорчившись у входа в брезентовую палатку, мутант в костяной маске тяжело осел на землю. Внутри, в душном полумраке, ровно и хрипло дышала шпионка — его переломанный ангел, его божество. Суорн посмотрел на свои шестипалые руки, испачканные чужой кровью. Его одержимость девочкой все еще текла по венам вместо крови, но теперь он знал. Знал, как близко подошел к тому, чтобы стать тем самым кошмаром из своего детства.
Ветер Пустошей скребся о брезент, принося с собой едкий запах токсичного смога и ржавого металла. Суорн поднял взгляд, вглядываясь в радиоактивную ночь. Лагерь мародеров казался крошечным, жалким островком грязного света посреди бесконечного океана тьмы. Островком, который ничто не защищало от всепожирающего мрака.
…
Этот удушающий, липкий страх пришел в лагерь мародеров не со стороны палатки Суорна. Он приполз из темноты Пустошей.
Поначалу чернь радовалась, что гигантский мутант заперся со своей искалеченной девчонкой и перестал мозолить им глаза. Но уже на третью ночь одинокого стояния в радиоактивном пепле лагерь начал понимать: там, за границей света их костров, бродит нечто несравнимо более жуткое, чем костоправ с паучьими лапами.
Первыми неладное почуяли матерые следопыты, чье выживание зависело от умения читать Пустоши как открытую книгу. Сначала исчезли звуки. Обычный ночной хор Окраин — щелканье жвал бронированных многоножек, утробный скулеж слепых чешуйчатых волков, шорох крыс в мусоре — всё это стихло, словно кто-то набросил на пустыню тяжелый звуконепроницаемый кокон.
Затем они нашли следы. Один из старых следопытов, уйдя за периметр справить нужду, долго сидел на корточках, вглядываясь в искореженный токсичный шлак. Следы местной хищной фауны выстроились в одну линию. Звери не охотились. Они бежали. Слепо, не разбирая дороги, в состоянии первобытной, парализующей паники они покидали свои охотничьи угодья, словно спасаясь от надвигающегося лесного пожара. В радиусе мили вокруг каравана образовалась звенящая мертвая зона.
А потом пришел запах. В едкий, привычный букет химического смога и ржавчины вдруг вплелась тяжелая, сладковатая нота застоялой воды, мокрой шерсти и разрытой могильной земли. Временами по лагерю прокатывалась едва уловимая вибрация — не звук, а инфразвуковое давление, от которого ныли зубы, а собаки мародеров начинали скулить и прятать носы под лапы.
У ночных костров голоса стали тише. Оружие больше не выпускали из рук даже во сне.
— Это не мутант, — хрипло прошептал старый мародер, чей шрам пересекал половину лица, бросая в огонь кусок гнилого пластика. Его глаза нервно бегали по границе непроглядного мрака. — Мутанты просто жрут. А эта тварь нас пасет.
Среди бродяг Пустынь и Окраин всегда ходили мрачные легенды. И сейчас, когда тьма вокруг них сгустилась, эти легенды начали оживать в воспаленном сознании людей. Кто-то вспомнил мифы о болотных берах — жутком симбиозе звериной природы и человеческой крови. В старых поверьях само Болото считалось безжалостной Праматерью, воплощением первородной тьмы и Смерти. А беры были ее внуками. И если бер утрачивал свою человеческую природу, он возвращался в лоно Смерти, становясь ее слепым орудием.
— Смертный Бер… — выдохнул кто-то из темноты, и это имя повисло над костром, как приговор. — Говорят, они приходят из Болот не за мясом. Они приходят за душами, когда целое племя отмечено печатью гибели. Он прогнал зверье, потому что мы принадлежим только ему.
Люди жались ближе к огню, вздрагивая от каждого порыва токсичного ветра.
Никто из них не знал правды. Никто не мог даже вообразить, что там, на скалистом гребне, закованный в костяную броню и изъеденный невыносимым голодом чудовищный зверь в кровь раздирает когтями камни, лишь бы удержать внутри себя остатки человеческого разума и не спуститься к ним, чтобы разорвать их на куски.
Но для людей это был тотальный кошмар, сливший ночи и дни воедино.
Временами дозорным на периметре казалось, что тьма на холме уплотняется, обретая очертания исполинской, сгорбленной туши. Мерещился блеск желтых, нечеловеческих глаз. Кто-то в панике вскидывал оружие, ослепляя темноту лучом фонаря… но там были лишь крутящиеся хлопья серого пепла.
То ли Смертный Бер действительно стоял там, занеся над лагерем свою невидимую косу, то ли сводящее с ума ожидание неминуемой смерти заставило их самих придумать своего палача. Лагерь медленно, но верно погружался в пучину коллективного безумия.
…
Голод больше не был чувством. Он стал паразитом. Клубком ржавой колючей проволоки, который пульсировал под толстыми костяными ребрами, требуя горячего мяса.
Туша зверя тяжело переступила по скале. Под броней перекатились неестественные, чудовищные мышцы. Тело-тюрьма. Клетка из плоти, в которой бился и задыхался человек.
Ветер принес снизу кислый запах. Страх. Немытые тела. Ржавчина. Свежая кровь.
Слюна маслянистыми каплями повисла на клыках. Мышцы рефлекторно сжались для прыжка. Вниз. К кострам. Разорвать эти хрупкие мешки, набить пустую утробу…
…Визг рвущегося металла.
Вспышка. Запах озона и горелого пластика. Лицо Олгара — осунувшееся, серое, прагматичное. Он отдает приказы. Тяжесть чужих жизней на его плечах… она ломает хребет…
…Прыгай. Скулит инстинкт. Там еда. Когти, толщиной с хирургические пилы, со скрежетом вонзаются в камень, кроша его в пыль. Он мотает уродливой башкой. Нет.
В голове — отрывистые вспышки. Плоть воспоминаний разрезана и склеена вслепую сумасшедшим механиком. Зияют черные провалы. Логика распадается.
Вспышка.
Джунгли. Зеленая листва обращается в пепел под удушающей, сводящей с ума тенью Пробужденного. Хаос, стремящийся поглотить реальность. Люци. Хрупкий, похожий на изломанного ребенка. Люци полыхает нечеловеческой самоотверженностью, сжигая себя дотла ради тех, кого любит…
Мясо внизу скулит, подсказывает зверь. Мясо боится тьмы.
Он давит в себе животный рык. Он помнит… он не собирался отступать. Живой таран в центр мясорубки. Чтобы дать им время. Шаг за грань. Удушье. Смерть.
А потом… темнота выплюнула его. Мироздание пережевало его человеческую суть и собрало заново в этой промерзшей радиационной пустоши в виде бронированного монстра.
Ветер снова меняет направление. Дым. Сладковатый запах человеческого пота.
Челюсти сжимаются до хруста. Зверю не нужен Олгар. Зверю плевать на самопожертвование Люци. Зверь хочет жрать. Одно движение. Разорванные глотки. Горячая плоть под клыками.
«Я… Илия».
Мысль бьется в агонии, цепляясь за ускользающий край рассудка. Он припадает брюхом к холодному песку и смотрит вниз, на дрожащие оранжевые точки костров.
Мародеры внизу боятся его следов во тьме. Они ставят на него ловушки. Для них он — ночной кошмар. Но он не может уйти. Наблюдение за их жалкой, грязной жизнью, за их перебранками у костра — единственное лекарство от беспросветной тьмы, поглощающей его разум. Эти люди рядом… их запахи и голоса… его единственный якорь.
Зверь тихо, мучительно скулит во мраке. Если он отвернется от их костров, если уйдет во тьму один — он умрет. Олгар, Люци, все, кого он отрывисто помнит — сгорят навсегда. Он впивается когтями в скалу, принимая свое проклятие. Он будет незримым стражем. До тех пор, пока запах чужого дыма удерживает его на краю бездны.
Глава 3. Ночь и цветок
Тьма не была пустой. Она была раскаленной, пульсирующей и состояла из одной сплошной боли.
К шпионке, обученной охотиться на людей с десяти лет, начало возвращаться сознание. Ее первым инстинктом было осмотреться. Мозг в панике послал привычную команду распахнуть веки, и этот рефлекс едва не свел ее с ума. Век больше не было. Выжженные взрывом, пустые глазницы под плотной повязкой отозвались на эту фантомную попытку таким ослепительным взрывом агонии, что Ян попыталась кричать.
Но крика не вышло. Раздробленная гортань пропустила лишь жалкий, булькающий хрип. Ян начала задыхаться, захлебываясь собственной кровью. Каждый судорожный вдох давался с таким трудом, словно в горло засыпали битое стекло. Инстинкт самосохранения взвыл, требуя сорвать повязки, прочистить горло, защититься — но тело предало ее. Изломанные руки, намертво зафиксированные жесткими лубками, вспыхнули такой первобытной, парализующей болью при малейшей попытке дернуться, что Ян замерла.
Она была беспомощным куском мяса во тьме. И она поняла, что в этой тьме она не одна.
Над ней нависла огромная, подавляющая масса. Девочка не могла ее видеть, но чувствовала, как нечто гигантское перекрыло потоки воздуха. От этого существа исходил густой, удушающий жар, словно рядом открыли дверцу раскаленной печи. Воздух вокруг дрожал. Сначала в нос ударил тяжелый, тошнотворный запах Пустошей — токсичный смог, ржавчина и старый пот. Но этот запах перебивало нечто иное, до рези в носу резкое: удушливый концентрат крепчайшего медицинского спирта, горьких трав и йода.
Существо наклонилось ближе. Ян услышала его дыхание — тяжелый, глухой, механический хрип, вырывающийся словно из-под какой-то маски.
Паника сковала ее легкие. Сейчас ее начнут жрать. Прямо сейчас эти челюсти или когти вцепятся в ее беззащитное лицо.
И тогда оно к ней прикоснулось.
Ян внутренне сжалась, ожидая влажного чавканья или грубого удара мародера, но прикосновение оказалось пугающе иным. Это не была мягкая человеческая ладонь. Кожа существа была мертвенно жесткой, плотной и до трещин иссохшей — так иссушает живую ткань только постоянный, фанатичный контакт с чистым спиртом. А на концах этих странных, неестественно длинных пальцев Ян отчетливо ощутила что-то твердое и острое, как бритва. Инструменты? Или когти?
Тварь действовала с леденящей кровь отстраненностью. Ни одного лишнего касания. Никакого грубого ощупывания. Существо панически избегало касаться ее чем-либо, кроме этих высушенных спиртом пальцев и стерильных острых концов, словно боялось занести в ее открытые раны гниль пустошей.
Острый коготь скользнул по ее шее, и Ян мысленно приготовилась к смерти, ожидая, что сейчас ей вскроют артерию.
Но коготь лишь ювелирно подцепил край пропитанного кровью бинта. Сухие пальцы осторожно, дюйм за дюймом, начали очищать рану на гортани. Острые края двигались среди ее разорванных хрящей и сосудов с парадоксальной, невозможной для дикого монстра деликатностью. Хриплое дыхание гиганта над ней внезапно замерло — тварь буквально затаила дыхание, выполняя самое сложное движение, до одури боясь причинить девочке лишнюю боль.
Сквозь кровавый туман агонии блестящий, аналитический ум шпионки зацепился за эту нестыковку.
Оно не рвет ее на части. Оно не снимает с нее уцелевшую одежду. Этот обжигающий жар, исходящий от огромной туши, не дает ей окоченеть от потери крови. А эти иссохшие в спирте лапы с пугающими когтями прямо сейчас останавливают кровотечение.
Ян лежала во тьме, судорожно сглатывая кровавую слюну, и ее измученный разум отказывался верить в происходящее. Чудовищная, дышащая жаром тварь из Пустошей… лечила ее?
…
Страх в замкнутом пространстве подобен газу без цвета и запаха. Он просачивается в легкие, отравляет кровь и медленно разъедает рассудок.
Мародеры, привыкшие резать глотки за банку чистой воды, перед лицом невидимого, подавляющего ужаса Пустошей превратились в параноидальных детей. Они чувствовали, что там, за границей света их костров, бродит гигантский зверь. Но именно то, что тот не нападал, сводило их с ума.
Лагерь погрузился в лихорадочное безумие. Из ржавой арматуры, токсичного лома и колючей проволоки они начали сооружать жалкие, нелепые ловушки на подступах к палаткам. Люди не спали сутками, вглядываясь в крутящийся радиоактивный пепел. В каждом шорохе многоножки им чудился подкрадывающийся шаг Смертного Бера. Напряжение сгустилось до такой степени, что воздух, казалось, можно было резать ножом.
Ике, одному из дозорных, было всего тридцать, но за эти несколько ночей он поседел. Он сидел у кромки темноты, сжимая в трясущихся руках дробовик. Его воспаленный мозг, лишенный сна, начал играть с ним в жуткие игры. Ему показалось, что он слышит дыхание. Тяжелое, влажное дыхание огромной пасти прямо у себя над ухом. В темноте вспыхнули желтые фантомные глаза. Рассудок Ике, натянутый как гнилая струна, с сухим треском лопнул.
Грохот выстрела разорвал звенящую тишину лагеря.
Но выстрел был направлен не во тьму. Не в силах больше выносить эту сводящую с ума, липкую паранойю и ожидание неминуемой смерти, мародер сунул ствол дробовика себе под подбородок и нажал на курок, предпочтя такой конец пасти чудовища.
В лагере началась паника. Кто-то кричал, собаки рвались с привязи.
Глухой звук выстрела просочился даже сквозь брезент отдаленной палатки, вырвав Суорна из его хирургического транса. Гигант тяжело поднялся, поправил клювообразную костяную маску, скрывающую изуродованное лицо, и шагнул наружу.
Он возвышался над суетящейся чернью, источая густой, удушающий жар. Его взгляд сфокусировался на месте трагедии. Искореженное тело Ике лежало у костра. А в двух шагах от него, забрызганная теплой кровью, сидела маленькая девочка — дочь мародера. Она не плакала. Она находилась в той стадии глубокого, парализующего шока, когда детский разум просто отказывается воспринимать реальность.
Внутри Суорна что-то сжалось с такой силой, что ему стало физически больно. Проклятая теларийская кровь, унаследованная им от матери, вновь ударила по нервам невероятным, всепоглощающим состраданием. Он был отверженным монстром, «отрыжкой Технарей», но физически не мог вынести страданий тех, кто слабее.
Мутант медленно, тяжело ступая, подошел к осиротевшей девочке. Толпа мародеров в ужасе шарахнулась от него, оставив их один на один. Огромная тень накрыла съежившуюся фигурку.
Его шестипалые лапы с острыми, как скальпели, когтями крупно задрожали. Ему до одури, до крика хотелось опуститься на колени. Ему хотелось распахнуть свой огромный плащ-балахон, подхватить этого замерзшего, перепуганного ребенка, прижать к своей груди и согреть тем аномальным жаром, что излучало его мутировавшее тело. Ему хотелось спрятать ее от этого жестокого мира, как он прятал свое хрупкое, отвоеванное у смерти, переломанное чудо.
Но он замер. Он посмотрел на свои страшные паучьи пальцы. Он вспомнил, что его лицо скрыто мертвой костяной маской, а спина покрыта шипами. «Я напугаю ее до смерти, — с горечью понял Суорн. — Я чудовище».
Он так и не решился к ней прикоснуться. Вместо этого он лишь грузно опустился на одно колено, закрывая девочку собой от пронизывающего радиоактивного ветра и мертвых взглядов толпы. Его тело работало как живая печь, и он просто сидел рядом, молча отдавая сироте свое тепло.
В эту ночь Суорн понял одну важную вещь. Он не просто врач для одной искалеченной девочки в палатке. Глядя на этого испуганного ребенка, в монстре проснулась глухая, отчаянная решимость: он возьмет под свою защиту и этих детей. Он станет их щитом в этом аду. И если для этого ему придется стать еще более страшным чудовищем — он им станет.
…
Тьма обостряла восприятие, превращая мир в набор звуков, запахов и температур. Для парализованной, немой и слепой Ян эта душная палатка стала лабораторией, а пугающий гигант — главным объектом исследований.
Первые дни слились в бесконечный, пульсирующий бред лихорадки. Но когда кризис миновал, и ее тело перестало балансировать на грани смерти, холодный и цепкий разум взял верх. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху, и методично собирала мозаику.
Она выяснила, что он огромен — об этом говорил тяжелый, прогибающий землю шаг и то, как его массивное тело перекрывало потоки воздуха. Она знала, что он скрывает лицо: каждый его вдох сопровождался глухим, механическим сипением, словно он дышал через какую-то маску или фильтр. И она поняла, что он абсолютно, тотально одинок. Никто из обитателей лагеря не заходил внутрь. Люди боялись его.
Но Ян его больше не боялась.
Сквозь жуткую, искореженную мутациями оболочку девочка-эмпат почувствовала то, что скрывалось внутри. Когда его шестипалые лапы с хирургическими когтями меняли ей повязки, она улавливала не рычание хищника, а затаенное, почти болезненное дыхание человека, который до одури боится причинить ей боль. Его жар, исходящий от тела, словно от раскаленной печи, больше не пугал — он стал для нее самым безопасным, уютным коконом в этом ледяном радиоактивном аду.