Пустоши: Пепел и тени

…

Муравейник пульсировал. Невидимые пси-сети, сплетенные из тысяч подавленных воль, тянулись сквозь радиоактивный мрак Пустошей, словно щупальца или призрачные вены. Они накрывали пространство незримым, подавляющим куполом, сканируя каждый дюйм мертвой земли.

Пси-сеть скользнула над лагерем. Разум Муравейника безразлично пронесся по фигурам дозорных, сжимающих дробовики у костров. Он зарегистрировал их животный, липкий ужас перед темнотой как несущественный «белый шум». Он нащупал на отдалении, на скалистом гребне колоссальную, клокочущую яростью и болью ментальную массу, но счел ее слишком чужеродной, дикой и опасной для мгновенной ассимиляции. Уничтожить или обойти.

Но затем невидимые щупальца Сети коснулись брезентовой палатки, излучающей аномальный жар. И коллективный разум Муравейника замер.

Там, внутри, фонили две невероятные, невозможные для грязных Пустошей аномалии.

Первая — хрупкая, физически изломанная оболочка, внутри которой скрывался парадоксально мощный и сложный аналитический разум эмпата. Это было не просто больное дитя, это был редчайший бриллиант, идеальный материал для вербовки. Вторая — подавляющая, гигантская масса мутанта, чья энергетика не была хаотичной мутацией Болота, а резонировала на забытых, древних частотах скрытого пси. Реликт.

Псионические существа, подключенные к общей сети, синхронно открыли глаза. Эмоций не было, был лишь холодный, математический расчет. Идеальные образцы обнаружены. Ресурс подлежит изъятию.

Муравейник пульсировал. Невидимые пси-сети, сплетенные из тысяч подавленных воль, тянулись сквозь радиоактивный мрак Пустошей, словно щупальца или призрачные вены. Они накрывали пространство незримым, подавляющим куполом, сканируя каждый дюйм мертвой земли.

Пси-сеть скользнула над лагерем. Разум Муравейника безразлично пронесся по фигурам дозорных, сжимающих дробовики у костров. Он зарегистрировал их животный, липкий ужас перед темнотой как несущественный «белый шум». Он нащупал на отдалении, на скалистом гребне колоссальную, клокочущую яростью и болью ментальную массу, но счел ее слишком чужеродной, дикой и опасной для мгновенной ассимиляции. Уничтожить или обойти.

Но затем невидимые щупальца Сети коснулись брезентовой палатки, излучающей аномальный жар. И коллективный разум Муравейника замер.

Там, внутри, фонили две невероятные, невозможные для грязных Пустошей аномалии.

Первая — хрупкая, физически изломанная оболочка, внутри которой скрывался спящий, но парадоксально мощный и сложный аналитический разум эмпата. Это было не просто дитя, это был редчайший бриллиант, идеальный материал для вербовки. Вторая — подавляющая, гигантская масса мутанта, чья энергетика не была хаотичной мутацией Болота, а резонировала на забытых, древних частотах скрытого пси. Тот, чьи трансформации с каждой секундой по доле микрона перестраивали тело. Реликт.

Псионические существа, подключенные к общей сети, синхронно открыли глаза. Эмоций не было, был лишь холодный, математический расчет. Идеальные образцы обнаружены. Ресурс подлежит изъятию.

…

Тьма в палатке больше не была пустотой — она обрела текстуру, температуру и даже собственный ритм. Для Ян, лишенной зрения и скованной жесткими лубками, время измерялось не часами, а тяжелым, сбивающимся дыханием существа, делившего с ней этот замкнутый мир.

Ян лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам, и думала о своем теле. За всю ее недолгую, но жестокую жизнь наследницы городских трущоб, профессиональной лазутчицы — тело никогда ей по-настоящему не принадлежало. Оно было отмычкой. Наживкой. Оружием. Разменной монетой. Она давно научилась отстраненно управлять этой красивой, безупречной оболочкой, не испытывая к ней привязанности — как механик управляет машиной. Но теперь машина была безнадежно разбита. Она превратилась в искалеченный, слепой, бесполезный кусок плоти с перебитой гортанью, который нельзя было ни продать, ни использовать.

По логике Пустошей, сломанный инструмент следовало выбросить. Но мутант, деливший с ней брезентовый склеп, почему-то так не считал.

Сквозь гулкий шум ветра снаружи до Ян донесся тихий звон жестяной миски. Воздух дрогнул, и на нее надвинулась знакомая, почти удушающая волна аномального жара, словно рядом открыли заслонку печи. Существо приблизилось. От его тяжелого плаща больше не несло грязью мародеров — теперь этот запах был вытравлен едким медицинским спиртом, горькими травами и дешевым мылом.

Глухое, сипящее дыхание из-под его маски внезапно замерло. Он затаил вдох. К ее разбитым губам с божественной, немыслимой для таких габаритов осторожностью прикоснулся край ложки. Горло обожгло горячим, прозрачным бульоном — чистым, щедро сдобренным целебными травами, чтобы перебить химическую вонь пепла. Ян глотала, а ее обостренное осязание ловило каждое мимолетное движение монстра.

Его руки. Самый парадоксальный, ломающий рассудок контраст. Она чувствовала жесткую, иссушенную до состояния пергамента кожу и неестественно длинные, шестипалые кисти, увенчанные твердыми когтями. Но эти когти не причиняли боли. Они двигались вокруг ее лица с безупречной деликатностью, словно она была вылеплена из тончайшего стекла, а сами огромные лапы крупно вздрагивали от страха случайно задеть ее раны.

Накормив ее, монстр грузно поднялся, и пол едва заметно прогнулся под его весом. Он ушел в самый дальний, темный угол палатки — так далеко, как только мог, словно забыв, что Ян все равно слепа. И оттуда, из мрака, вскоре донесся глухой, влажный хруст. Тварь своими острыми зубами перемалывала жесткие панцири пустынных жужелиц. Ян лежала в теплой темноте, чувствуя вкус чистого бульона на языке, и у ее холодного разума не оставалось вариантов: этот пугающий гигант отдавал ей всё самое чистое и ценное, а сам питался подножным мусором, как дикий зверь.

Но по-настоящему Ян осознала происходящее в моменты ее величайшей беспомощности. Когда приходило время физиологических нужд, гигант подходил к ней, чтобы подложить судно. И в эти минуты Ян безошибочно чувствовала, как волна аномального жара от его тела становится еще плотнее — монстр буквально сгорал от человеческого смущения. Чтобы не унижать ее, он тактично отворачивал голову в маске и начинал тихо, косноязычно бормотать себе под нос какие-то сложные термины, лишь бы заполнить неловкую тишину. В этом было столько щемящей, нелепой человечности, что Ян вдруг захотелось плакать.

Никто и никогда в ее жизни не относился к ней так. Не требовал ничего взамен. Не пытался использовать.

Именно здесь, в грязной палатке посреди радиоактивного ада, лишенная зрения и способности говорить, Ян вдруг испытала пронзительное, пугающее чувство. Монстр боготворил ее сломанное тело. Он благоговел перед ним. И сквозь это невероятное, бережное отношение гиганта, Ян впервые в жизни почувствовала: это тело — ее собственное. Оно ценно само по себе, просто потому, что в нем бьется ее сердце.

Она не видела его лица, но ей безумно хотелось поднять свои загипсованные руки и коснуться его маски. Поблагодарить чудовище, чья трепетная забота медленно, но верно сплетала вокруг нее теплый, уютный, неразрывный кокон без шансов на прежнюю жизнь.

…

Ночь над радиоактивными пустошами была по-зимнему тихой, но эта тишина не несла в себе покоя. Она была деловитой, осязаемой и до странности живой.

Старый дозорный у восточного периметра лагеря мародеров вдруг опустил дробовик. Обычно в это время суток у него невыносимо ныли промерзшие суставы, а в груди ворочался липкий, привычный страх перед темнотой. Но сейчас страх исчез. На его место пришло кристально чистое, почти экстатическое спокойствие. Старик глубоко вдохнул едкий воздух и почувствовал внезапное, непреодолимое желание выключить генератор. Ему вдруг показалось, что гул мотора слишком груб, что он мешает слушать музыку ветра. Это было прекрасное, поэтичное наитие. Его собственная, искренняя мысль. Он улыбнулся мягкой, умиротворенной улыбкой и повернул рубильник. Свет погас.

В трех милях от лагеря, среди ржавых остовов машин, одинокий бродяга резко сменил направление. Он шел на юг, но внезапно его озарило вдохновение. Он физически ощутил, как внутри загорается теплая, уютная лампочка великой цели. Ему нужно на восток. К оранжевым точкам костров. Он зашагал быстрее, чувствуя небывалый душевный подъем и абсолютную свободу своего выбора. Он не знал тех, кто шел рядом с ним во тьме, не видел их лиц, но чувствовал с ними абсолютное, совершенное единение.

Ближе к центру лагеря женщина, чистившая котелок, вдруг решила, что ей душно. Она оставила посуду и вышла из укрытия. Ей просто захотелось подышать, сделать ровно тридцать два шага в сторону брезентовой палатки на отшибе и остановиться там, завязывая шнурок.

Они не переговаривались. Никто не подавал тайных сигналов, не отдавал команд по рации и не чертил схем на песке. В их головах не звучал чужой приказ. Каждый из десятков людей, стягивающихся к лагерю, был абсолютно уверен, что живет своей собственной жизнью, повинуясь лишь своим внезапным желаниям и порывам.

Их движения казались случайными: кто-то споткнулся и выронил кусок трубы, кто-то перерезал проволоку, потому что она «мешала пройти», кто-то с упоением внезапно запел, заглушив звук падающего в пыль тела. Но все эти разрозненные, хаотичные действия складывались в единый, математически безупречный танец, не оставляющий жертве ни единого шанса.

Невидимая петля затягивалась. Десятки улыбающихся, одухотворенных людей, чьи личности уже давно были мертвы, шли во тьме к палатке ослепшей девочки и гиганта-врача. Они вышли на смертельную охоту, преисполненные светом, вдохновением и слепой уверенностью в том, что просто вышли подышать.

…

Старый Ржавый Гвоздь — так его прозвали за мерзкий характер и тридцать лет торчащий из щеки гвоздь — ненавидел ночные дежурства. Он сидел у кромки света от затухающего костра, сжимая в потных руках дробовик, и до рези в глазах вглядывался в радиоактивный туман. Впереди, за линией кривых ловушек из колючей проволоки и арматуры, была только тьма. Там бродил Смертный Бер. Гвоздь знал это. Все знали.

Но смерть пришла не оттуда, откуда ее ждали. И она не рычала.

Справа от Гвоздя раздался тихий, влажный хруст. Он резко обернулся, вскидывая ствол, и замер, парализованный когнитивным диссонансом. Над телом второго дозорного, чье горло было ювелирно перерезано от уха до уха, стоял человек. Обычный, худой парень в пыльном плаще. Он не был похож на лесного монстра. Но то, как он двигался, было в тысячу раз страшнее. Парень не крался и не прятался. Он просто шагнул вперед, прямо на растяжку с ржавыми банками. Но вместо того, чтобы зацепить ее, он перерезал нить с математической точностью, не издав ни единого звука. А затем он посмотрел на Гвоздя и… искренне, тепло улыбнулся.

Гвоздь открыл рот, чтобы заорать, но из темноты вынырнули еще десятки фигур. Они шли сквозь их хваленые ловушки, как вода сквозь пальцы. Женщины, старики, подростки. Лица спокойные, одухотворенные, а в руках — тускло блестящие лезвия и удавки. Они убивали мародеров в их спальных мешках прямо на ходу, даже не сбиваясь с шага. Ни боевого клича. Ни ругани. Абсолютная, стерильная тишина, прерываемая лишь предсмертными хрипами.

— Подъем! Психи! — наконец истошно завопил Гвоздь и нажал на курок.

Грохот дробовика разорвал ночь. Лагерь мгновенно превратился в окровавленный муравейник. Залились лаем собаки, закричали спросонья дети. Гвоздь перезарядил ружье, дрожащими руками загоняя патрон, когда увидел, как улыбающаяся женщина с простреленным плечом молча встает с пепла и продолжает идти на него, не обращая внимания на хлещущую кровь.

Обычные мародеры, привыкшие к грязным и шумным кабацким дракам, ломались перед этой нечеловеческой, механической неотвратимостью. Оцепенение сковало лагерь. Гвоздь попятился, споткнулся о чей-то труп и упал на спину. Над ним склонились трое безмолвных агентов Псиоников с занесенными ножами. Смерть была неизбежна.

И тут земля под их ногами содрогнулась.

Это был не звук, это была физическая волна, от которой заложило уши. Первобытный, клокочущий рев разорвал перепонки, перекрывая крики людей и выстрелы.

Слепая паника мародеров достигла абсолютного пика — их самый страшный ночной кошмар обрел плоть. Из темноты, снося к чертям собачьим остатки баррикад и ловушек, в освещенный круг вырвалась гигантская, мускулистая туша. Смертный Бер. Огромный зверь был похож на воплощение первородного Хаоса.

«Нам конец. Сожрет всех», — мелькнула в голове Гвоздя последняя истеричная мысль. Он зажмурился, ожидая, что сейчас огромные челюсти оторвут ему голову.

Но огромная тварь не стала жрать мародеров. С невероятной, обманчивой для такой туши грацией, зверь бросился вперед, бегая зигзагами так, что в него было почти невозможно прицелиться. Он с разгону врезался прямо в идеальный строй улыбающихся убийц, ломая их холодную геометрию в кровавые ошметки.

Оглушительный хруст ломаемых позвоночников агентов заполнил лагерь. В зверя начали палить со всех сторон. Пули рвали его шкуру, но чудовище к тому времени уже впало в боевой раж от запаха свежей крови и боли — ему было плевать, кто там вокруг, она превратилась в живую машину уничтожения. Бер ревел, принимая на себя пули, предназначавшиеся людям, и рвал психов Муравейника тяжелыми лапами, целенаправленно расчищая кровавый коридор в сторону одинокой брезентовой палатки на отшибе.

Гвоздь лежал в грязи, забрызганный кровью агента, которого только что перекусил пополам Смертный бер. Его рассудок отказывался понимать происходящее. Бездушные, тихие люди убивали их. А самый страшный монстр Пустошей прямо сейчас ловил грудью свинец… защищая их?

…

Тьма слепой Ян никогда не была тьмой. Она всегда имела запах, температуру и звук. Но в ту ночь тьма внезапно стала мертвой.

Ян лежала на жесткой лежанке, смягченной горой тряпья, не в силах ни пошевелиться, ни закричать из-за срастающейся гортани. Обычно по ночам снаружи доносился фоновый шум Пустошей: пьяная ругань мародеров, лай цепных псов, треск костров. Но сейчас лагерь словно накрыли гигантским, непроницаемым ватным одеялом. Звуки исчезли.

А затем ее обостренный слух уловил то, от чего по коже побежали ледяные мурашки. Мягкий, почти шелковый звук: шшш-ш-ш. Так бритвенно-острое лезвие распарывает брезент палатки снизу вверх.

В ту же секунду пространство рядом с ней взорвалось движением.

Ее спаситель не стал рычать. Он не бросился в атаку. Гигантский мутант сделал единственное, что диктовал ему инстинкт: он рухнул на колени, распахнул свой тяжелый, пахнущий спиртом и полынью плащ, и накрыл слепую девочку всем своим огромным, неповоротливым телом, пряча ее под собой, словно в пещере.

На Ян мгновенно обрушилась волна аномального, почти невыносимого жара — от запредельного стресса тело гиганта превратилось в раскаленную печь. Его длинные шестипалые руки с хирургической деликатностью обхватили ее изломанное тело, прижимая к себе, но не причиняя боли. Ян оказалась заживо погребена под горой мышц, чешуйчатых корост и выпирающих костей его ребер.

Она не видела тех, кто проник в палатку. Но ее чутье — дикая, инстинктивная сверхчувствительность всех напрягшихся рецепторов — метнулась во тьму, пытаясь нащупать угрозу. Ян ожидала почувствовать горячую, липкую ярость бандитов или голод мутантов. Но то, что она «увидела» своим чутьем, заставило ее внутренне закричать от первобытного страха.

Там стояла пустота. Абсолютное, математически выверенное, улыбающееся ничто. Люди, которые вошли к ним, не источали ни злобы, ни страха, ни азарта — их разумы и эмоции были стерильны, как операционная.

От напряжения и попытки осознать этот нечеловеческий холод из носа Ян брызнула горячая кровь. Она судорожно дернулась в своих гипсах, прижимаясь к раскаленной груди Суорна, отчаянно пытаясь предупредить его, передать ему свой животный страх: Они все мертвы! Они пустые!

И тут Ян услышала первый удар.

Глухой, влажный стук лезвия о плоть и кость. Суорн, нависающий над ней каменным сводом, резко вздрогнул. Но его руки, сжимающие Ян, даже не шелохнулись. Он не впал в ярость. Он не пытался разорвать нападавших когтями. Он просто подставил свою широкую, изуродованную экспериментами спину под ножи безмолвных убийц.

Еще удар. И еще. Ян слышала, как клинки с омерзительным скрежетом скользят по его костистым наростам и вязнут в плотной мышечной броне. Из-под клювообразной костяной маски над ее ухом вырвался сухой, свистящий хрип боли. Что-то густое, горячее и липкое начало капать на лицо Ян.

Она задыхалась от его жара и запаха его раненой плоти. Она хотела рыдать, но это его кровь, вместо слез, текла по ее щекам. Этот огромный, неуклюжий глупый монстр просто позволял резать себя на куски, лишь бы ни одно лезвие не коснулось его драгоценности. Дурак. Сколько ты ещё сможешь терпеть?

Сквозь стиснутые черные иглы зубов мутанта начал нарастать звук. Это был не крик ярости. Это был глубокий, вибрирующий в самой груди инфразвуковой рокот — низкий, почти неслышимый, от которого затряслась земля. Он лишь рычал, словно животное, закрывающее свое дитя от смерти.

Удары ножей на секунду замерли, остановленные этой звуковой волной. А в следующее мгновение пол палатки подпрыгнул.

Сквозь стерильную тишину Псиоников и низкий рокот мутанта снаружи прорвался оглушающий, разрывающий барабанные перепонки животный рев. Запахло паленой шерстью и озоном. Нечто огромное, стремительно приближаясь к их укрытию, ломало этот тихий, неотвратимый кошмар первобытным хаосом…

…

Зверь не знал пощады.

Огромная, покрытая толстой бронированной шкурой туша пробивала себе путь сквозь лагерь, ломая идеальную геометрию нападавших. Чудовище рвало когтями и давило своей колоссальной массой, захлебываясь в слепой, первобытной ярости.

Для звериного чутья этот бой был вопиюще странным. Зверь привык, что жертвы пахнут страхом — горячим, кислым, липким удушьем адреналина. Но эти люди не пахли страхом. Они вообще ничем не пахли. От них веяло пустой, стерильной иссушенностью, и они умирали абсолютно молча, с безмятежными улыбками на лицах. Это противоестественное, мертвое спокойствие лишь сильнее распаляло боевое бешенство бронированного монстра. Он собирал на свою толстую шкуру пули мародеров, принимал удары ножей психов, превратившись в живую машину уничтожения, крушащую всё на своем пути.

Но внезапно, сквозь густую вонь распоротых внутренностей, паленой шерсти и токсичного пепла Пустошей, чудовищный нюх уловил нечто иное.

Зверь с глухим рыком повел окровавленной мордой, раздувая ноздри.

Прямо по курсу, среди всего этого сюрреалистичного хаоса, возвышалась одинокая массивная палатка. Звериные глаза выхватили во тьме необычные детали: глубокие, вырытые мощными когтями борозды в промерзшей земле и вбитые колья, на которых ветер трепал чистые бинты — нелепые, призрачные флаги милосердия посреди радиоактивного ада. Но главное — это был запах.

От палатки, от тлеющего рядом костровища тянуло густым, терпким ароматом кипящего бульона, щедро сдобренного растертыми кореньями и горькими целебными травами.

Этот запах ударил монстра в голову сильнее, чем пуля.

Кровавая пелена бешенства в желтых глазах внезапно дрогнула и пошла трещинами. Оглушительный животный рев в груди захлебнулся, сменившись щемящей, невыносимой тоской. Запах горьких трав, кипящих кореньев и чистой ткани вырвал из самых темных глубин звериного разума осколки другой, давно потерянной жизни. Это был запах знахарей. Запах его собственного, родного племени, по которому он так отчаянно скучал, и к которому больше не мог вернуться.

В это самое мгновение безмозглый, слепой от ярости бронированный зверь исчез. Под жесткой шкурой, испещренной шрамами и пулями, снова забилось израненное, бесконечно одинокое, но полное сострадания человеческое сердце.

Он — Илия.

Сквозь призму вернувшегося человеческого разума Илия посмотрел на палатку совершенно иначе. Изрытая земля, кипящие коренья, бережно выстиранные бинты… Там, внутри, прятался кто-то иной, чем группа людей. Чудак или изгой, который отчаянно, вопреки законам мертвого мира, пытался спасти чужую жизнь. И прямо сейчас безмолвные, улыбающиеся психи Муравейника пытались до него добраться.

В груди Илии поднялась новая волна боли и ярости — теперь уже не животной, а осознанной, человеческой. С утробным рыком он бросился вперед, всей своей колоссальной массой сминая оставшихся на пути. Он шел напролом, принимая удары на себя, чтобы расчистить коридор к палатке и выиграть время тем, кто находился внутри.

…

Тьма для слепой Ян давно стала осязаемой. Но сейчас эта тьма обрушилась на нее многотонной, пышущей невыносимым жаром глыбой.

Когда Суорн рухнул на колени, накрыв ее своим огромным телом, Ян оказалась заживо погребена под сводом из мутировавших мышц и выпирающих костей. Он превратился в монолитный, кровоточащий камень, который крупно содрогался над ней от каждого глухого, влажного удара чужих лезвий. Густые, обжигающе горячие капли его крови уже падали на ее лицо во мраке. И сквозь этот ужас, сквозь щемящую благодарность и страх за его жизнь, в холодном рассудке бывшей шпионки вдруг вспыхнула другая, леденящая мысль.

Если он сейчас умрет — ей конец.

Если остановится это оглушительно грохочущее над ее ухом огромное сердце, эта туша просто рухнет и раздавит ее. Закованная в жесткие гипсовые лубки, с перебитой гортанью, она ни за что не сможет сдвинуть с себя центнер мертвой мутировавшей плоти. Она задохнется здесь, захлебнувшись его кровью и собственным бессилием. Аномальный жар Суорна уже сейчас стремительно выжигал последние остатки кислорода в их брезентовом склепе, превращая дыхание в пытку.