Змеиная ночь

13

Аяра Талвин лежала на кровати и, обняв дремлющего сына, глядела в потолок. Спать она не могла. Вокруг было тихо, и к этому моменту она позволила себе надеяться, что с ними все будет хорошо. Но переживания за друзей и знакомых из числа маннаев не давали ей покоя. В её голове то и дело всплывали картины увиденного по пути в гостиницу. Мертвые люди. Брошенные и оставленные как ненужный хлам на тротуарах и возле стен. Жуткие застывшие трупы, многие изуродованные, с разбитыми, смятыми черепами, с раздробленными конечностями, с рассеченными, вспоротыми шеями и животами. Некоторые - обгоревшие или измазанные какой-то липкой темной гадостью, дёгтем или фекалиями, другим в рот забили дохлых ящериц или воткнули в рот палки с рогатинами, или вонзили колья в задний проход. Маннаев не просто истребляли, над ними измывались, глумились, унижали и до смерти, и после. Раздевали догола, подвешивали за ноги вниз головой, мужчинам отрезали гениталии и засовывали в рот, женщинам запихивали между ног всё, что только могла подсказать больная фантазия изуверов. Аяра этого не понимала, это находилось за гранью любой логики, которую она была способна вообразить. Неужели самого факта смерти иноверца для адонаев недостаточно, чтобы утолить их ненависть? Что же это за такая ненависть должна быть, чтобы заставить ещё вчера вполне нормальных и даже добрых людей совершать немыслимые, запредельные зверства? И снова она вспоминала залитые кровью улицы, жар огня от пожаров, треск ломаемой древесины и, что самое страшное, от чего у неё сами собой катились слезы и каменело горло, отказываясь дышать, - маленькие изувеченные тела. Детей не щадили тоже. Любых - от младенцев до подростков. С детьми творили вещи не менее жуткие, чем со взрослыми. И Аяра знала, что то, что она увидела этой ночью, останется с ней до конца жизни. Когда она видела умерщвленных детей, её захлестывали два чувства: безумная ярость, от которой начинало колоть в сердце, и тоскливое отчаяние осознания всеобщего бессилия противостоять злу. И в первую очередь - своего собственного бессилия. Это угнетало до такой степени, что казалось - лучше лечь, закрыть глаза и умереть, чем жить с этим. И, наверное, только маленький мальчик, вцепившийся в её руку, не давал ей сделать это. Она не смела допустить и тени мысли, что с Саотре поступят также, как и с этими мертвыми детьми.

Она заставила себя прекратить вспоминать то, что видела этой ночью на улицах родного города, и переключить мысли на будущее. Каким он будет - завтрашний день, когда над Тиллом взойдет Солнце? Лумис говорил, что почти наверняка утром всё должно закончиться. Королевские войска вернутся в город, а святые братья и их приспешники-горожане угомонятся и разойдутся по домам. Адонаи не посмеют творить подобные бесчинства, когда лик Ра поднимется над городом. Да к тому же это слишком дорогое удовольствие - погружать в хаос огромный торговый город на несколько дней. По словам Лумиса, есть упорные слухи, что жрецам подарили только одну ночь, на большее ни военные, ни магистрат, ни люди в Мере не согласны. У Аяры всё это в уме не укладывалось. Уничтожение людей, погромы, пожары, все эти жестокости и зверства для кого-то были чем-то вроде торговой сделки? Но это ведь не могло быть совпадением, что армия покинула город, якобы проводя учения по защите Тилла от пиратов, и жрецы объявили войну еретикам в тот же час, когда в городе не осталось других вооруженных формирований, кроме доблестной святой гвардии Гелиокона? Была еще вооруженная стража магистрата — вигилы, но им, видимо, просто приказали сидеть по домам и не высовывать носа наружу.

Сколько Аяра об этом ни думала, она приходила все к одной и той же мысли: уничтожение маннаев было одобрено на самом верху пирамиды власти. То есть их собственный король, Элджин Комвин, которого называли то Мудрым, то Великодушным, позволил убивать своих подданных. Эта мысль вызывала отвращение, Аяра отказывалась в это верить. Но разве без ведома монарха можно было сдвинуть с места гарнизон целого города и устроить кровавую резню? Никто бы не рискнул этого делать без воли короля, ибо было очевидно, что на следующий день ему все станет известно и последствия будут неминуемы.

Но замешан был король или нет, ясно одно: всё это начали жрецы Ра-Адона, и она спрашивала себя, чем помешали тихие и безобидные последователи мудрого Манна благочестивым служителям солнечного бога. Неужели это была борьба за людские души? Тех, кто выбирал философское, созерцательное, невоинственное и тем не менее наполненное глубокой силой учение Манна, становилось всё больше. Неужели именно это беспокоило жрецов Ра-Адона? Ей казалось это глупым. По сравнению с толпами верующих, собирающихся в праздники в громадных залах Гелиокона и вокруг него, число почитателей Алмазного Дракона Солки было ничтожно.

Аяра, с любовью глядя на своего ребенка, осторожно высвободила затекшую руку из-под его головы. Страх снова сдавил ей сердце. По пути в гостиницу они встретили других маннаев, и те передали им страшные слухи, что святые братья, гвардейцы храма, уводят пойманных маннаев в Гелиокон на так называемый обряд очищения, где их скармливают «пожирателям грехов». Тогда Аяра в это не поверила. Во-первых, она не верила в существование самих «пожирателям грехов» — страшных святых полулюдей с искалеченным мозгом, способных принимать чужие грехи, съедая плоть грешника. Во-вторых, она всё ещё не допускала мысли, что жрецы Ра-Адона дошли до того, чтобы скармливать живых людей каким-то чудовищам, да ещё и прямо в стенах Гелиокона, в радостном святилище доброго солнечного бога. В глубине души она всё еще полагала, что жрецы и святые братья, люди образованные и приближенные к богу, конечно же, не столь дикие и озверелые, как те одуревшие от крови и безнаказанности горожане-адонаи, «желтоголовые», рыскающие с ножами и дубинами по улицам Тилла. Но сейчас, поглядев на сына, ей подумалось: а что, если правда? И она возблагодарила Манна за то, что Лумис, их добрый тихий сосед, помог им выбраться из дома и укрыться в гостинице в адонайском квартале.

Где-то далеко за дверью раздались тяжелые, быстрые шаги. Аяра не думала, что это может как-то относиться к ней, но все же приподнялась на локте и прислушалась. Шаги заполнили коридор и теперь уже звучали совсем близко. В дверь заколотили, и Аяра вздрогнула.

Она посмотрела на сына, который открыл глаза и поглядел на нее. Она ободряюще улыбнулась ему и, ласково поцеловав в лоб, прошептала:

— Не бойся.

— Я не боюсь, — тихо ответил он, не отрывая от неё своих больших зеленых глаз.

У Аяры защемило сердце.

— Моя госпожа, прошу вас, откройте, — раздался из-за двери чей-то измученный голос.

Аяра и Саотре спустились с кровати на пол.

— Я прошу вас, моя госпожа, здесь воины храма, они желают видеть вас. Откройте.

Она узнала этот голос. За дверью стоял хозяин гостиницы «Бархатный сон», пожилой полноватый мужчина по имени Найбер. Он не был маннаем, но Аяра прониклась к нему доверием при их первой встрече. Неужели она ошиблась, и он позвал святых братьев, чтобы выдать ее им? Впрочем, в его голосе слышалось что-то болезненное и надрывное, будто прямо сейчас ему выкручивали руку или ломали пальцы.

Аяра поглядела на небольшой засовчик, запирающий дверь. Это, конечно, не удержит дюжих гвардейцев надолго. Комната находилась на втором этаже, и вылезать в окно в ее широком платье с тремя юбками, сопровождая и контролируя маленького мальчика, не казалось ей разумным, к тому же, скорее всего, внизу уже кто-то стоял.

Она наклонилась к сыну, взяла его за плечи и, глядя ему в глаза, быстро, тихо сказала:

— Саотре, слушай меня внимательно. Там за дверью плохие люди, они ненавидят таких, как я и твой отец, и хотят причинить нам вред. Что бы они ни говорили тебе, нельзя называть им наши настоящие имена. Ни твоё, ни моё, ни отца. Пусть тебя зовут… — она попыталась придумать что-нибудь подходящее. Но страх уже заворочался в её душе, мешая собраться с мыслями. Она вспомнила мальчика лет десяти, которому отрубили обе ноги выше колен. Он, видимо, еще какое-то время полз по тротуару, оставляя на плитах две кровавые полосы, а потом затих и умер. И с её мальком могло случиться то же самое. У неё задрожали руки.

В дверь снова яростно застучали.

— Эй, там, слышишь? Открывай! — рявкнул чей-то мощный бас, явно не имеющий никакого отношения к добродушному хозяину гостиницы.

— Чевис, — подсказал мальчик.

Аяра нашла в себе силы улыбнуться и отрицательно покачала головой:

— Нет, сынок, имя знаменитого пирата не подойдет, нужно такое, которое никто бы не знал.

— Тогда я буду Лонки, а ты Кайна, — заговорщическим тоном произнес Саотре.

Аяра попыталась вспомнить эти имена. Но не смогла.

— Кто это?

— Он — добрый волшебник, она — прекрасная царица. Они из старой сказки. Мне папа про них рассказывал.

В дверь заколотили с такой силой, что она затряслась.

— Открывай! Это гвардия Гелиокона! Не откроешь, выломаем к чертям!

— Она, правда, вначале не очень добрая, — с сомнением произнес Саотре, — но в конце добреет.

Аяра с удивлением поглядела на сына. Казалось, что грохот в дверь его ничуть не пугает.

— Отлично. Значит, я Кайна, а ты Лонки, — сказала она, пытаясь справиться с голосом. И, уже не надеясь на себя, спросила: — Что насчет отца?

— Пусть будет Сомерн Ливур.

— Кто это? — Имя показалось ей знакомым.

— Друг отца. Который офицер на военном корабле «Барс». Они с отцом еще катались на лошадях задом наперед, кто быстрей. И ещё плевали персиковыми косточками, кто дальше. Забыла, что ли? — В голосе сына звякнула укоризна.

— Ну да. Как я могла забыть. — Она снова заставила себя улыбнуться. — Ты хорошо придумал, Саотре. Ты молодец.

Кто-то ударил в дверь чем-то тяжелым и металлическим. Дверное полотно затрещало. У Аяры от отчаяния на глаза навернулись слезы. Им уже никто не поможет. Ни сказочный волшебник, ни царица, ни весельчак Сомерн. Она наклонилась и прижала сына к себе, пытаясь удержаться от того, чтобы не расплакаться.

— Не бойся, Саотре. Всё будет хорошо, — прошептала она ему в самое ухо. Она еще цеплялась за надежду, что это просто случайная проверка гостиницы, всех комнат подряд. Найбер не знал, кто они такие, и не мог ничего рассказать гвардейцам.

Снаружи принялись лупить в дверь не переставая. Аяре захотелось закричать во всю мощь своего голоса, чтобы они все убирались прочь, чтобы их оставили в покое, чтобы немедленно прекратили всё это. Ей хотелось опуститься на пол, прижать сына к себе, крепко зажмурить глаза и ждать, когда это закончится. Бесцельная злость забурлила в её сердце, и она не могла понять, кого именно она ненавидит: проклятого Вамиру Онши, жадного короля, подонков-гвардейцев или, может быть, даже Риана Боргеса, собственного мужа, который сейчас не был рядом с ней и Саотре, чтобы защитить их, который не увез их прочь от этого кошмара.

Она выпрямилась, глядя сверху вниз в широко распахнутые зеленые глаза сына, испуганного и растерянного, но смотревшего на нее доверчиво и с надеждой. И она почувствовала, как огромная волна любви сметает и топит её страх и малодушное стремление сжаться в комочек и безвольно ждать, когда все разрешится само.

— Все будет хорошо, Лонки, — с улыбкой сказала она сыну, и тот улыбнулся ей в ответ.

14

Когда Аяра открыла дверь, первым в комнату влетел рослый гвардеец с топором в руке. За ним вошел другой, пониже ростом, и за шиворот втащил за собой хозяина гостиницы. Найбер выглядел плохо. Темно-багровое пятно обезобразило левую сторону его лица, заплывший глаз превратился в узкую щелку, расквашенный нос обильно кровоточил, залив кровью нижнюю часть лица, шею и рубашку. Аяра подумала, что этот, в общем-то, тихий и покладистый человек, видимо, всё же посмел как-то перечить святым братьям, и те, несмотря на то что он не был маннаем, избили его. Следом за хозяином гостиницы в комнату вошли еще двое воинов храма.

— Ты какого черта медлила?! Почему не открыла сразу? — спросил гвардеец с топором, делая шаг по направлению к женщине.

Аяра Талвин, прижимая сына к себе, переместила его за свое правое бедро, но сама не сдвинулась с места и бесстрашно посмотрела на гвардейца.

— C какой стати я должна тебе открывать?! Ты что — вигил, или претор, юдекс Судебной Курии или цензор магистрата? Ты солдат храма, и вне стен храма у тебя власти нет. Я свободная патрицианка, верная подданная своего короля и в ответе только перед ним и его судьями. Или ты, что, хочешь сказать, что тебя наделили властью короля и его легатов?

Мужчина с топором остановился — не то чтобы смущенный, но все же утративший свой боевой пыл, ибо ему только что напомнили, что никакой законной, по-настоящему законной власти у него над людьми нет.

— Ты всего лишь храмовый служка, — со злостью продолжила Аяра, — и в своем храме можешь орать на кого хочешь, а свободных людей Рунады оставь в покое. С каких это пор я, гражданка Рунады, должна слушать кого-то, кроме моего короля и тех, кто исполняет его волю?

С холодной яростью она смотрела на гвардейца. Тот не осмелился сказать, что они как раз и исполняют королевскую волю, ибо это означало напрямую обвинить монарха в учиненной в Тилле резне.

— Моя госпожа, вас ждет внизу капитан Далуф, — вмешался Найбер, беспрестанно шмыгая носом, пытаясь удержать кровь. — Он желает говорить с вами.

Аяра отвернулась от хмурого лица гвардейца и посмотрела на хозяина гостиницы. Она попыталась понять по его глазам, что её там ждет на самом деле. Но тот смотрел на нее умоляюще и ничего больше. Он, видимо, не понимал, что происходит, и просто хотел поскорее исполнить приказ сурового гвардейского капитана, дабы не раздражать его. Аяра была наслышана об этом офицере и понимала, что его действительно лучше лишний раз не злить. Капитан был известен как человек угрюмый и безжалостный. Но лично она с ним никогда не встречалась.

Они все вместе спустились вниз. Холл гостиницы был ярко освещен. Святые братья легко уговорили скупого трактирщика зажечь все имеющиеся свечи. Несколько гвардейцев стояли возле входа плечом к плечу, еще двое — у стойки, и еще несколько — вдоль стен.

В центре помещения, заложив руки за спину, неподвижно возвышалась внушительная фигура капитана. Услышав шаги спускающихся людей, он повернулся лицом к лестнице. Аяра и Саотре, держась за руки, ступили на пол холла и застыли перед капитаном. Некоторое время он пристально разглядывал их.

— Твоё имя, — потребовал он.

— Для начала я хотела бы знать твоё. Насколько я знаю, граждане Рунады ничем не обязаны служителям храмов, и мне непонятно, с какой стати я вообще должна давать тебе какие бы то ни было объяснения.

Далуф чуть поморщился, словно ощутил зловоние, и повторил:

— Твое имя.

Но Аяра, пересиливая страх, сказала:

— Сначала я хочу знать, с кем я говорю.

От взгляды капитана у неё сдавило сердце. Ей показалось, что он сейчас ударит ее кулаком в лицо. Она отступила бы назад, не прижимайся Саотре к её бедру. Но Далуф не шелохнулся.

— Я думаю, ты прекрасно знаешь, с кем ты говоришь. И твои глупые игры весьма утомляют меня. Я старший офицер гвардейской сентурии Гелиокона капитан Далуф Эдгер. Кто ты?

От его спокойного голоса и от того, что он все же уступил ей, Аяра почувствовала легкий призрак надежды, что, может быть, все еще обойдется.

— Я Кайна Ливур, это мой сын Лонки.

— Кто твой муж?

— Сомерн Ливур. Он служит старшим викаратом на военном корабле «Барс». Они сейчас в Шиене, ловят пиратов.

— Почему вы в гостинице?

— Мы возвращались из дома моих родителей. Но нам сказали, что в городе беспорядки, и безопаснее ночь переждать в гостинице.

Далуф недовольно поджал губы.

— Плешивого сюда!

Два гвардейца подтащили к капитану хозяина гостиницы.

— Кто они такие?

— Как я могу знать это, мой господин?

— Тебе еще раз в морду дать?

Лицо Найбера страдальчески скривилось, и он плаксивым голосом проблеял:

— Мой господин, за что же в морду? Постояльцы не обязаны нам, хоспитариям, объявлять себя. Многие предпочитают путешествовать инкогнито, а если и называют себя, то вымышленными именами. Эта молодая госпожа не пожелала себя назвать, я не настаивал.

— Когда они явились?

— В восьмом часу вечера.

Далуф хмуро уставился на Аяру.

— Повернись ко мне спиной, — велел он.

Аяра медлила, пытаясь сообразить, как ей поступить правильно: возмутиться или подчиниться.

— Повернись спиной, я сказал. А то случайно упадешь с лестницы и разобьешь лицо. Будешь выглядеть как этот плешивый хоспитарий.

Она повернулась. Её светло-русые волосы были замотаны в тугой пучок, пронзенный длинной заколкой; ее зеленое платье оставляло открытым шею и часть спины, так что Далуф мог без помех разглядеть то место, которое ему так не терпелось увидеть.

Вернувшись в исходное положение, она посмотрела в темно-карие глаза капитана.

— Что-нибудь не так?

Никакого знака Солки Далуф не обнаружил, и пока еще сдерживаемая ярость начала закипать в его душе. Этот проклятый Лумис все же солгал — солгал, чтобы спасти свою жалкую жизнь.

— Жиль, проверь пацана, — приказал он тому высокому гвардейцу с топором, что первым вошел в комнату Аяры.

Гвардеец грубо схватил Саотре за плечо, заставив повернуться к себе спиной. И, поглядев на капитана, отрицательно покачал головой.

Далуф с совсем уже мрачным видом пожевал нижнюю губу.

— Какой ты веры?

— Адонайской.

— Где твой солар?

— А где твой?

— Отвечай на вопрос, женщина.

— Мой солар сделан из золота мастером Кохэ из ювелирного дома «Луксор». Я не надеваю его на будничные прогулки по вечерам.

— Прочти первые две строки молитвы «Отец наш Ра».

Аяра, чья мать была адонайкой, а отец маннаем, знала обе главные молитвы адонайской религии - «Отец наш Ра» и «В благой земле» - с самого детства. Она без труда озвучила обе строки.

— Назови четвертое имя Господа Ра.

— Безначальный.

Далуф огляделся вокруг, словно в поисках того, на ком можно сорваться. Он обернулся к святым братьям, стоявшим у входа.

— Тащите этого дохляка сюда! — рявкнул он.

Аяра, уже начавшая надеяться, что всё обойдется, окаменела, увидев, кого именно привели в залу гостиницы. Женщину охватила паника. В один миг ей всё стало ясно. Это была не рядовая штатная проверка гостиницы — они искали именно её, жену Риана Боргеса. Расширенными глазами она глядела, как, крепко держа за руки, два дюжих гвардейца тащат к ней тощего, бледного молодого человека болезненного вида — человека, который несколько часов назад помог им спастись из обреченного дома, а теперь, судя по всему, обрек их на смерть сам. У Аяры защипало в глазах от подступающих слёз.

— Ты знаешь её? — со сдерживаемой злостью спросил капитан у Лумиса, когда того поставили рядом.

— Да.

Далуф ударил Лумиса тыльной стороной правой ладони, затянутой в плотную длинную кожаную перчатку. Голова Лумиса, как тряпичная, отлетела назад и влево, и всё его тело последовало бы туда же, если бы два святых брата не держали его за руки. Лумис вернул голову в нормальное положение. Из разбитой верхней губы текла кровь, пачкая подбородок и дальше капая на его бесформенный балахон.

— Ты солгал мне, мразь! У неё нет «инфины». Она адонайка.

Далуф отвернулся от него.

— Ты знаешь его? — спросил он, обращаясь к Аяре.

— Впервые вижу.

— Как странно, а он утверждает, что отлично тебя знает. И твоего сына. И твоего мужа. — Капитан Далуф сделал короткую паузу и закончил: — Риана Боргеса.

Аяра чувствовала, как сын крепче прижимается к ее ноге, напуганный происходящим. Но она, к собственному ужасу, не находила в себе ничего: ни сил, чтобы сражаться, ни страха перед собственной смертью, ни даже переживания за участь, которая ждала её сына. Гнусное предательство этого человека опустошило её. Но она не презирала его. Она просто не понимала.

— Я не знаю его. И меня мало интересует, что он говорит. Если это всё, я хотела бы вернуться с сыном в наш номер.

Далуф медлил. Затем молча махнул ладонью, показывая женщине, что она может идти.

Аяра, не веря, что всё закончилось хорошо, развернулась на ватных ногах и, крепко сжимая руку сына, направилась к лестнице. Гвардейцы расступились, давая им пройти.

Капитан кивнул на Лумиса и коротко приказал:

— Этого вывести на улицу и прикончить.

Услышав это, Аяра затаила дыхание. Она ждала, что молодой маннай сейчас закричит: «Это она! Она! Я говорю правду, это жена Риана Боргеса!» Но крика не было.

Лумис наблюдал, как тяжелые капли его крови медленно падают на пол. Тупая пульсирующая боль где-то над переносицей не давала сосредоточиться. Теперь он почти хотел умереть. Не из-за боли, а потому что всё вдруг предстало перед ним в своей убогой бессмысленности. И его миссия, смерть проклятого Вамиры Онши в том числе. Всё стало казаться чем-то ничтожным, неважным. Никакого освобождения это не принесёт. Всё равно ведь останутся такие, как этот капитан, как те «желтоголовые» на Звездной улице. Он подумал о своих братьях и сестрах, «людях тени», — всё было неправильно.

Но когда гвардейцы дернули его, отвернув от капитана, чтобы увести к двери, он насмешливым и спокойным голосом громко произнес:

— Какой же ты всё-таки тупой! Далуф Эдгер. Ей-богу, туп как пробка. Всего лишь глупая обезьяна, которую жрецы заставили скакать по улице с железной палкой и набрасываться на людей.

В зале повисла обескураживающая тишина.

Оба гвардейца, державшие Лумиса, не сговариваясь, замерли и растерянно посмотрели на своего командира.

Но тот не пришел в ярость и, напротив, глядел на пленника с интересом. Капитан не раз в своей жизни видел бесстрашие обреченных, но здесь, насмешка этого убогого манная показалась ему особенно искренней и глубокой, как будто этот человек был действительно уверен, что ему ничего не грозит. Он молча сделал знак святым братьям повернуть пленника лицом к нему.

Лумис с едва уловимой усмешкой на окровавленных губах смотрел в глубоко посаженные глаза Далуфа.

— Ну что смотришь, храмовник? Чем-то недоволен? Ну так знай, что бог Ра тоже недоволен тобой. Самое ценное, что бог, хоть Ра, хоть Манн, дали людям, — это разум. И твой бог, храмовник, явно расстроен тем, что ты вышвырнул его дар в выгребную яму и все свои сорок лет так и скачешь по земле безмозглой обезьяной. Клянусь добрым Манном, жрецам для дела травли и охоты на людей следовало подыскать кого-то более сообразительного. — Лумис сплюнул на пол комок кровавой слизи.

— Что именно ты хочешь сказать мне, маннай? — спросил Далуф, удивившим всех окружающих, спокойным тоном.

— Только то, что эта женщина — такой же человек Манна, как и я. И для этого не надо осматривать её шею. Даже без «инфины» здесь всё очевидно. В её волосах нефритовая шпилька с полумесяцем на конце. Разве вы не знаете, храмовник, что и то, и другое относится к Солки? Его когти и кончик хвоста — нефритовые, а Месяц — место, где он отдыхает каждую девятую ночь. В её волосах одна голубая прядь — голубой шрам украшает Солки, место, где его плоть рассек ледяной кнут великана Аркуна. Её пояс с раздвоенным концом и тремя темными точками есть язык Алмазного Дракона — как известно, три раза его пытались отравить черные демоны юга. Семь складок её юбки есть семь крыльев Солки. На поясе на цепочке у неё золотая стрела — это символ летящего дракона. На пряжке ремня её сына рисунок в виде вертикального овала в большом горизонтальном — глаз дракона, о котором знают даже малые дети. Ну и последнее, храмовник: неужели ты настолько не знаешь женщин, что никогда не слышал о гриме и пудре, и не в силах вообразить, как может исчезнуть знак Алмазного Дракона с женской шеи?

Во время этой речи Аяра стояла, без движения, положив руку на плечо сына и прижав к себе. Она и, конечно же, сам Лумис знали, что всё сказанное им — ложь. Он выводил их из дома, помогал им в пути, и у него было время рассмотреть и её, и Саотре. И теперь каждая названная им деталь действительно присутствовала, за исключением того, что это не имело никакого отношения к Алмазному Дракону и религии маннаев. Никакого.