Змеиная ночь

11

Эльнас Велонэ вошел в кабинет главного хранителя, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним.

За широким массивным столом сидел старый седовласый человек. На его носу были очки с маленькими круглыми стеклышками. Хозяин кабинета что-то писал длинным пером в огромном толстом фолианте. Он не поднял глаз на вошедшего и вообще никак не прореагировал.

Эльнас прошелся по паркетному полу, встал возле высокого стрельчатого окна и посмотрел в парк, окружающий библиотеку. Сейчас там было темно и тихо.

— Зачем тебе очки? Ты что, стал плохо видеть? — спросил Велонэ, не отрывая взгляда от темноты за окном.

— Это драконье стекло, — ответил хранитель, не прерывая своего занятия и не взглянув на незваного гостя.

Эльнас захотел приоткрыть окно. Он поднял глаза, увидел задвижку и протянул к ней руку. Но прежде чем коснуться металлического засова, он ощутил щекочущее тепло в центре ладони, и кривая слабая усмешка тронула его губы.

— Даже окна запечатал, — сказал он, повернувшись к хозяину кабинета.

Засов на окне сдвинулся, и деревянная рама плавно приоткрылась. Эльнас обернулся. Он открыл окно пошире и с удовольствием вдохнул влажный прохладный воздух, насыщенный терпким запахом хвои.

— Хорошо устроился, — прокомментировал он, глядя в темно-синюю ночь. — Огромная библиотека, уютный кабинет, тишина и покой, елочки за окном. Как всегда и хотел, да?

Хранитель продолжал писать, ничего не отвечая.

— Я только не понимаю: ты же всегда так любил этот город, столько труда в него вложил. Зачем же ты позволил жреческой мрази обосноваться здесь?

Эльнас долго ждал ответа, но его не последовало. Он прошел вдоль окон, затем вдоль стены и остановился возле каменной тумбы, на которой стоял канделябр с тремя горящими свечами. Он едва заметно махнул правой ладонью, и огоньки погасли. И тут же вспыхнули вновь. Эльнас улыбнулся.

— Знаешь, — сказал он, — я всегда поражался, как ты при своей непреодолимой любви ко всем этим ярмарочным фокусам умудряешься обходиться без зрителей.

И снова хозяин кабинета ничего не ответил.

— Хотя, с другой стороны, — продолжил Велонэ, — ты всегда хотел быть только наблюдателем. Сосредоточенный и отрешенный, подмечая каждую деталь действия и не вовлекаясь в него. Всегда в тени, незаметный и тихий, отгороженный от других своей силой и мудростью. — Он помолчал и добавил: — Тебе не кажется, что это невежливо? Я, твой старый знакомый, зашел навестить тебя, а ты не замечаешь меня.

— Ты прячешься здесь от опасности, — спокойно произнес хранитель. — А иначе, я думаю, ты вряд ли зашел бы ко мне. Тебе не нравятся люди, которые знают, кто ты такой на самом деле.

— А ты, конечно же, знаешь, кто я такой на самом деле?

— Ты Эльнас Велонэ, сын гувашской крестьянки и бедного оленевода. Ты человек, глубоко обиженный судьбой за то, что рожден бедным, слабым и некрасивым. Обижен миром за то, что он не шел тебе навстречу, осыпая тебя дарами. И, конечно, обижен людьми за то, что они презирали и не замечали тебя.

Эльнас подошел ближе к столу.

— Давно хотел спросить тебя, Гирин. Говорят, что в древности, когда тебя еще звали Тотамон, ты жил в Багряной пирамиде на берегу Итеру и якобы правил огромной империей, раскинувшейся на половину черного континента. Но однажды ты увидел, как жук-навозник катает свой шарик. Ты долго наблюдал за ним, а потом развернулся и ушел в никуда, в дикие земли, навсегда оставив свою империю. Это правда?

— Звучит не слишком правдоподобно. Поэтому сомневаюсь, что это может быть правдой.

— Сомневаешься? — усмехнулся Эльнас. — Разве ты еще можешь сомневаться?

Хранитель оставил насмешливый вопрос без внимания. Эльнас прошелся вдоль стола.

— Значит, по-твоему, я глупый немытый пахарь, обиженный на весь белый свет за то, что меня не там родили? — всё с той же усмешкой уточнил старый маг.

— Самое немыслимое, что и спустя столько лет ты продолжаешь хранить эту обиду в себе, лелеять её и черпать из нее силу. Ты так и не понял, что магия — это не путь возвеличивания себя над другими, не инструмент для повышения собственной значимости, не способ приобретения силы подавлять, принижать и уничтожать других людей. Магия — это всего лишь ещё один вид мастерства владения собой и совершенствования собственного духа, путь познания себя и окружающего мира. Ни больше и ни меньше. Но ты упрямо не понимаешь этого, и именно поэтому ты тот, кто ты есть.

— И кто я есть?

— Несчастный человек, сам себя загнавший в ловушку.

— Перестань. Ты тоже выбрал магию только для того, чтобы возвыситься над другими. Не лги ни мне, ни себе. Для тебя она — путь отгородиться от окружающей действительности, возвести непроницаемые стены между собой и реальным миром. Подняться над ним. Ты создал себе два идола — безупречность и неуязвимость — и идешь к ним всю жизнь. А по сути, ведет тебя к ним гордыня и страх.

Хранитель отложил перо и удивленно посмотрел на собеседника.

— Ради мудрого сердца, — сказал он с чувством, — Эльнас Велонэ, я же знал твоего учителя и уверен, что он объяснял тебе это. Причем здесь гордыня и страх? На каком-то этапе безупречность и неуязвимость становятся для мага такими же естественными и необходимыми, как дыхание. Если он будет уязвимым, то он не сможет быть безупречным, а если его действия не будут безупречны, его разорвет на части та огромная сила, что он заключает в себе. И маг погибнет.

— Я помню это, — согласился Эльнас. — Но ты доводишь это до крайности, если не сказать — безумия. Спрятавшись от всех, разорвав все связи с миром, отгородившись тремя рядами стен. А безупречность должна оставаться безупречной и в самой гуще рыночной суматохи или толпы дикарей.

— Я живу так, как мне хочется.

Велонэ усмехнулся.

— Честно говоря, Тотамон, я даже не понимаю, зачем ты вообще еще живешь.

— Потому что мне интересно, — улыбнулся хранитель.

— Интересно?! Похоронить себя за оградами, рядами деревьев и стенами, забыв род человеческий, читая книги на драконьем языке и рисуя повсюду свои сливы, — это, по-твоему, интересная жизнь?!

Хозяин кабинета снова улыбнулся.

— Да, я понимаю, это, конечно, не идет ни в какое сравнение с твоей попыткой стать монархом Агрона.

Эльнас нахмурился. Ему было крайне неприятно вспоминать об этом. Спустя десятки лет боль от пережитого унижения всё ещё терзала его сердце так, будто в нём ковыряли стальной спицей. Он помнил, как стоял в кандалах из «кровавой стали», сковывавших не только его тело, но и его магию, во дворе замка в окружении солдат перед сидящим на лошади тогда еще совсем юным, но уже надменным и гордым королем Радвигом. Он помнил каждое его слово — холодное и насмешливое. И уж тем более он помнил, как его раздели, вымазали дегтем, изваляли в перьях, надели на него дощечку с надписью «Цыплячий король» и бросили на три дня в яму, где любой прохожий мог плевать в него или бросаться тухлыми объедками. После чего его увезли на один из тысячи Кайхорских необитаемых островов и оставили там. Он клялся отомстить всему Агрону, изобретал жуткие изощренные планы возмездия и надменному Радвигу, и всем его прислужникам. Но всё сложилась иначе. Он никому не отомстил и навсегда остался для жителей южной страны нелепым глупым Цыплячьим королем. И он напрягся, ожидая, что хранитель Тиллской библиотеки сейчас припомнит это.

— Ты пытаешься идти сразу несколькими путями, — сказал Гирин, — и в результате не приходишь никуда. Ты хочешь властвовать над людьми и в то же время стать самым великим магом. Ты посещал остров Ревуна и спускался в лабиринт Великого Змея, пытаясь обрести невиданную силу, но ты не был безупречен и был ведом жалким желанием возвышения своего эго, и поэтому не прошел лабиринт.

— По-твоему, великий маг не может властвовать над людьми?

— Великий маг — это оксюморон. Маг, который считает себя великим, — глупец. Глупец не может быть магом. Магу не нужно величие, для него само желание этого показалось бы смехотворным и нелепым. А кроме того, это означало бы отказ от свободы и безупречности, и в итоге — гибель.

Эльнас презрительно усмехнулся.

— Это всего лишь твое мнение. Мнение мечтательного отшельника, построившего собственный мир взамен реального.

— То, что ты называешь реальным миром, — всего лишь временное описание человеком той бесконечной, многоплановой, изменчивой структуры мироздания, по которой мы проносимся волной света. Я не ухожу от твоего «реального» мира и не строю своего собственного. Я просто учусь видеть за пределами нашего застывшего описания. Но сейчас говорить с тобой об этом бессмысленно. Ты не желаешь понимать, ведомый своими тяжелыми омертвевшими стремлениями к власти, к удовлетворению своей потребности признания твоей значимости другими людьми. И, к сожалению, это твое состояние не просто нелепо, оно и весьма прискорбно, ибо ведет к страданиям.

— Моим страданиям?

— Не только. К большому сожалению, это ведет к страданиям и многих других людей.

— Не нужно быть лицемерным, — с раздражением воскликнул Эльнас, — я уверен, что другие люди волнуют тебя еще меньше, чем меня.

— Ты ошибаешься, — спокойно ответил хранитель. — У меня предчувствие, что сегодня ночью ты убьешь маленького ребенка, мальчика, вырвав его из рук родной матери. И мне будет горько и тяжело на сердце из-за той боли, что им придется пережить.

Эльнас недоверчиво усмехнулся.

— Что за ерунду ты несёшь? Ты что, вдруг поверил глупым россказням жрецов обо мне? А если же ты веришь, что это правда, и так переживаешь, то почему тогда ты не остановишь меня? А заодно и ублюдка Вамиру, ведь ты, я думаю, знаешь, что творится за стенами твоего дивного парка. Людей забивают палками, как больных собак, вешают на крюках и скармливают пожирателям грехов.

В кабинете повисло молчание. Два мага пристально смотрели друг на друга.

— Так почему не остановишь? — спросил еще раз Эльнас.

— Потому что не могу, — ответил хранитель.

— Не можешь убить меня прямо здесь, чтобы спасти мифического мальчика? Не можешь выйти на улицы города и испепелить одуревших гвардейцев храма, чтобы спасти несчастных маннаев?

— Не могу.

— Я же знаю, что ты был одним из трех, кто создавал печать равновесия, наложенную на Тилл, и, думаю, тебе вполне по силам обойти её и применить свою магию.

— Дело совсем не в этом.

Эльнас понимающе скривил губы:

— Ясно. Это нарушит твою безупречность — безупречность, без которой ты жить не можешь. В этом дело, да?

— Я думаю, тебе пора уходить. Гвардейцы покинули библиотеку, и тебе больше незачем прятаться в моем кабинете.

Эльнас приблизился к столу, обошел его, встал возле левого плеча седовласого хранителя и посмотрел на листы раскрытого фолианта. Они были девственно чисты. Эльнас поискал глазами чернильницу на столе и не нашел. Он вопросительно посмотрел на хозяина кабинета. Тот молча снял с носа очки и протянул гостю.

Взглянув на листы через стекла очков, Эльнас увидел ярко-красные росчерки драконьего языка. Он прочитал несколько строк: «Сжимая меч в правой руке, он вошел в кабинет магистра. В первую минут ему показалось, что там никого нет и он почувствовал облегчение. Но затем он увидел, что хозяин кабинета сидит в огромном в кресле, подпирая лоб и закрыв глаза». Эльнас усмехнулся.

— Снова фокусы, — сказал он, возвращая очки хранителю.

— В фокусах нет ничего плохого. Забавная шутка, не более того.

Эльнас знал, что только через драконье стекло видны надписи, сделанные бесцветными чернилами специального состава, в который входила и кровь некоторых ящериц. Но он не видел чернильницы на столе и не мог понять, куда макает свое перо хозяин кабинета. Это смущало и раздражало его, но спрашивать об этом он не стал.

— Может, все же прежде чем я уйду, ответишь мне на мой вопрос? — поинтересовался Велонэ.

Хранитель библиотеки поднял на него взгляд. Его глубоко посаженные ярко-зеленые глаза казались чуть-чуть влажными. Точно над центром левой брови темнела аккуратная круглая родинка, которую Эльнас помнил еще с юношеских лет, когда впервые увидел этого человека. И еще он вдруг ощутил слабый аромат земляники, исходящий от хранителя, — аромат, который казался пронзительно родным и крепко связанным с давно утраченным детством.

— Это бессмысленно, — сказал хозяин кабинета. — Ты не ищешь ответ, ты ищешь возможность лишний раз напомнить мне, какой я ханжа и лицемер. В отличие, например, от тебя — человека, которому безразличны другие люди и который не пытается скрывать этого.

— Мы все эгоисты, — произнес Эльнас. — Мы всегда заботимся только о себе. И это и правильно, и естественно. Но мир за твоим окном — это всё, что у нас есть. И уйти от него, спрятаться — это политика труса. Ты выбрал ни во что не вмешиваться, не принимать ничью сторону, выбрал судьбу горнего мудреца, засевшего в своей хрустальной башне на блаженном острове, но ты не мудрец. Ты мумия, Тотамон, которая лежит в гробнице и надменно скалится над проносящимися за стенами гробницы годами. И пусть тело твое неподвластно гнили, твоя живая душа давно превратилась в тлен и песок. А что ты без души? Безупречными могут быть боги, но не люди. А жизнь — это всегда вовлеченность. Люди остаются живыми, пока во что-то вмешиваются и выбирают хоть какую-то сторону. Иначе они просто жалкие трусы.

— Тебе пора, — сказал хранитель.

В дверь осторожно, но отчетливо постучали. Дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась голова Рона.

Эльнас неотрывно смотрел на хранителя, который, уже не глядя на него, надел на нос свои очки и снова взялся за перо. Старый маг вышел из кабинета и с силой закрыл за собой тяжелую дверь.

Когда Гирин остался один, он выдвинул ящик стола, достал блюдце с тыквенными семечками и поставил его возле фолианта. На столешницу взобралась белая мышь. Она пробежала прямо к блюдцу, схватила двумя лапками семечко и принялась усердно грызть.

— Разве мы выбрали ни во что не вмешиваться? — с улыбкой спросил хранитель у мыши. — По-моему, мы только тем и занимаемся, что вечно вмешиваемся куда ни попадя.

12

Лумис шел по узкому переулку, где его плечи едва не касались стен противоположных зданий. Он торопился, пробираясь к центру города. Время было на исходе, и он уже решился прийти в храм собственной персоной. Однако перед выходом из переулка он ясно услышал стук тяжелых сапог по камням тротуара. Молодой человек замер. Звуки шли, кажется, слева и явно приближались. Он подождал еще немного, а затем решительно бросился вперед.

Гвардейцы тревожно застыли, увидев странного незнакомца, выскочившего из узкой щели между зданиями. Лумис тоже застыл и сделал испуганное лицо при виде по крайней мере пяти вооруженных до зубов святых братьев. Воины храма пришли в себя первыми. Ничего не говоря, они рванулись к молодому человеку. Глаза последнего расширились от ужаса, и он, развернувшись, попытался скрыться в том же переулке, откуда только что вышел. Но то ли от страха, то ли от слабости ноги его заплелись, и он едва не растянулся на камнях тротуара. Он кое-как выпрямился, но прежде чем он успел совершить еще одну попытку к бегству, мощная длань одного из гвардейцев схватила его за шиворот и сильным рывком швырнула спиной на середину улицы.

Святые братья окружили молодого человека, и он, несколько оглушенный жестким приземлением на камни мостовой, попытался подняться, перепугавшись, что его сейчас забьют ногами до смерти. Его снова схватили за шиворот и грубым рывком подняли на ноги. За спинами святых братьев Лумис увидел еще по крайней мере дюжину, а то и больше приближающихся гвардейцев. Ещё дальше он рассмотрел повозку, запряженную двумя неспешными лошадьми-тяжеловозами. На повозке громоздилась клетка из железных прутьев, и он понял, что наконец наткнулся на того, кого надо. Это был один из официальных отрядов храма, собирающих нечестивых маннаев для «очищения». Сейчас его бросят в клетку, и его миссия будет близка к завершению.

— Кто там? — раздался голос, который, несомненно, давно уже привык к командирскому тону.

Гвардейцы расступились, и Лумис увидел высокого широкоплечего темноволосого человека с усталым лицом и угрюмым взглядом. Лумис тут же узнал сурового и беспощадного капитана Далуфа.

— Пытался бежать, — сообщил один из святых братьев.

Командир отряда подошел к Лумису почти вплотную, пристально вглядываясь в его лицо. Затем он сделал знак рукой, и Лумиса бесцеремонно оттащили назад и нагнули вперед. Капитан отодвинул грубую материю балахона и при свете уличных фонарей увидел на шее маленький темный вытатуированный знак лежащей восьмерки — «инфина». Он сделал еще один знак, и Лумиса выпрямили и поставили лицом к лицу с капитаном.

— Имя, — потребовал Далуф.

Лумис собрался ответить, но новый приступ лихорадочной дрожи и жуткой головной боли не дали ему этого сделать. В глазах у него заплясали цветные пятна. Усилием воли он открыл рот, желая назвать имя, но боль в горле и дрожание нижней челюсти помешали ему, — только струйка слюны вытекла из уголка рта.

На лице капитана проступило отвращение.

— Больной какой-то, — прокомментировал один из гвардейцев.

— Ну его к Сэгу, — сказал Далуф. — Отведите его вон туда, — он указал на переулок, из которого Лумис недавно вышел, — и оставьте его там, от греха подальше. Навсегда.

Два гвардейца, державшие Лумиса за руки, понимающе кивнули и поволокли его в указанном направлении. Головная боль немного отпустила молодого человека, и он, придя в себя, осознал, что его собираются убить.

— Подождите, — прошептал он.

Никто не обратил на это внимания, даже если услышал. Далуф в окружении гвардейцев стоял, засунув большие пальцы рук за широкий кожаный пояс, и спокойно наблюдал, как ненавистного манная тащат через улицу к темной щели между домами.

Лумис подумал о ноже у себя за спиной. Наверно, ему достало бы сил и ловкости, даже в таком состоянии, вытащить оружие и расправиться с двумя гвардейцами рядом с ним. С другой стороны, это были не простые горожане, непривычные к оружию и реальным схваткам, а специально тренированные бойцы. Жрецы прилагали массу усилий к тому, чтобы обладать действительно боеспособной армией, и добились в этом некоторого успеха. Лумис понимал, что с ножом против солдат, вооруженных длинными мечами и, главное, умеющих их использовать, у него нет шансов. Но ему это было и не нужно — он хотел, чтобы они привели его в Гелиокон на обряд очищения. Вместо этого они собираются прирезать его в темном переулке.

— Подождите! — заорал он. — Капитан Далуф, прошу вас, не убивайте меня!

Гвардейцы, тащившие гнусного еретика, замерли. Возможно, их остановило, что маннай обратился к их командиру по званию и имени. Они оглянулись на капитана. Тот сделал нетерпеливый жест продолжать. Его нисколько не удивило, что один из горожан знает его имя. Храмовую гвардию возглавляли три капитана, которые уже, в свою очередь, непосредственно подчинялись жрецам высшего ранга, и все трое были известными людьми в городе.

Лумис попытался вырваться. Его движения оказались яростными и неожиданными для его убийц. Он сумел освободиться от хватки одного из гвардейцев, но второй тут же с силой толкнул его, сбивая с ног. Молодой человек отлетел к стене. С грохочущим сердцем он услышал зловещий шелест вытаскиваемых из ножен клинков. Оглянувшись, он увидел, что оба гвардейца приближаются к нему с мечами в руках, решив, видимо, не утруждать себя затаскиванием манная в переулок, а покончить с ним прямо здесь. Лумис сел и в умоляющем жесте выставил перед собой руки.

— Прошу вас, подождите! — закричал он.

Его мысли лихорадочно плясали, когда он пытался найти выход. Сейчас его зарубят без жалости и даже без злобы, просто как скотину. Он снова подумал о ноже. Потом — о своей миссии. Он давно подготовил себя к смерти, но когда до нее осталось лишь несколько мгновений, панический ужас сжал его сердце.

— Будьте милосердны, умоляю вас, не убивайте, — запричитал он. — Умоляю!

Но гвардейцы уже даже не оборачивались, чтобы в очередной раз получить одобрение своего командира на исполнение приказа. Лумис посмотрел куда-то в сторону, — он понял, что обречен. Его правая рука скользнула за спину, проникла в замаскированную прорезь на балахоне и схватила нож. Нечто похожее на холодную усмешку промелькнуло на его лице: по крайней мере, он заберет с собой хотя бы одного нападающего, решил он. И в следующий миг он нашел выход. Безжалостный и подлый, но он колебался лишь мгновение. То, для чего он готовил себя, было более важным. Более важным, чем жизнь одного человека.

— Капитан Далуф! — закричал он и скривился от резкого приступа боли в правой части головы. — Я знаю, где прячется важная маннайка. Я скажу вам.

На этот раз гвардейцы замерли и обернулись. Капитан приблизился и встал между ними.

— Кто? — холодно спросил он у сидевшего у стены человека, равнодушие к которому теперь сменилось презрением.

Лумис блестящими от слез глазами смотрел на него.

— Прошу вас, не убивайте меня, — проговорил он.

— Если ты не лжешь, мы возьмем тебя на очищение. И там, если в твоей гнусной душонке осталось хоть маленькое место для настоящего бога, ты будешь очищен от скверны и останешься жить. Кто она?

Капитан понимал, что поимка важного по тем или иным причинам манная будет воспринята высшими жрецами крайне благожелательно, что, в свою очередь, может благотворно отразиться и на нем лично. Поэтому сообщение этого жалкого больного еретика заинтересовало его.

— Аяра Талвин, — задыхаясь, произнес молодой человек.

— Аяра Талвин? — капитану это имя не показалось знакомым и он почувствовал разочарование.

Но прежде чем он дал приказ гвардейцам закончить начатое, Лумис добавил:

— Да, жена Риана Боргеса.

Далуф застыл, услышав имя человека, который столь часто досаждал жрецам, всячески противоборствуя их, с его точки зрения, беззаконию и произволу. О да, они бы с огромным удовольствием увидели бы его голову, насаженную на кол. До сих пор самого его не удалось найти, но и его жена была бы весьма неплохим приобретением. Капитан вкрадчиво спросил:

— Где она?

Лумис какое-то время смотрел в глаза Далуфа, пытаясь найти там гарантии, что его не убьют, когда он все расскажет.

— Она вместе с сыном в одной из гостиниц прячется, я отведу вас туда.

Капитан ледяным взглядом воззрился на жалкого еретика.

— Убейте его, — сказал он.

Гвардейцы занесли мечи для удара. Лумис выставил перед собой раскрытую ладонь.

— Стойте, стойте! — умоляюще произнес он. — Господин капитан, я все скажу! Не убивайте меня. Они в гостинице «Бархатный сон» на Сиреневой улице.

Капитан глядел на молодого человека, словно ждал чего-то еще. Гвардейцы так и стояли с поднятыми мечами. В этот момент Далуфу припомнилось, как Катаон Ямнус недовольно произнес: «Только одиннадцать?!». Конечно, с самого начала, только ради количества, следовало взять этого убогого манная в храм, но его трясущийся болезненный вид вызвал у капитана отвращение, а потому он захотел покончить с ним на месте. Однако теперь Далуф поздравил себя с тем, что принял вначале это решение. Он получит жену и сына Риана Боргеса, и это можно было считать удачей.

— Твое имя? — спросил он для порядка.

— Лумис.

— Я думаю, ты понимаешь, Лумис, что если ты солгал, дожить до «очищения» тебе вряд ли удастся.