Ты не должен был ее увидеть

Глава первая

По ту сторону Тарвы

В Велине говорили, что Тарва текла прежде людей и будет течь после них.

Она помнила времена, когда на высоком берегу не стояло ни одного дома, не дымились печные трубы и не звенел по утрам кузнечный молот. Вода свободно разливалась между холмами, касалась корней древних ив и несла на юг талый снег с земель, названий которых никто в Велине не знал.

Потом на её берегу появились люди.

Они не считали, что выбрали это место сами.

Старое предание рассказывало, что первые поселенцы долго шли через леса, пока однажды ночью не услышали воду. На рассвете они вышли к Тарве и увидели над рекой белый туман, сквозь который поднималось солнце. На влажном песке лежала большая серебристая рыба — ещё живая, хотя вода отступила от неё на несколько шагов.

Люди вернули рыбу в реку.

В тот же вечер они поставили на высоком берегу первые шатры, а позднее возвели дома, расчистили поля и построили мельницу там, где течение было особенно сильным.

Так появился Велин.

Его жители верили, что Тарва позволила им остаться.

Она кормила поселение, поила луга, несла лодьи к дальним городам и возвращала путников домой. В её заводях дети учились плавать, на мелководье женщины полоскали холсты, а рыбаки перед первым выходом касались воды ладонью и называли имена тех, кто ждал их на берегу.

Так Тарва знала, кого следовало вернуть.

Жизнь каждого велинца начиналась возле реки.

На девятый день после рождения мать или старшая женщина рода приносила младенца к воде. Летом — прямо на берег, зимой — в тёплый дом, куда заранее вносили кувшин воды из незамерзающего родника под старой ивой.

Ребёнка раздевали, омывали речной водой и впервые произносили над ним имя.

Не громко.

Только так, чтобы услышали род и Тарва.

Несколько капель оставляли на лбу и груди младенца, а старшая женщина говорила:

— Прими нового живого. Запомни его имя и не зови прежде срока.

Лишь после этого имя можно было произносить за пределами дома.

Умирали в Велине тоже под голос Тарвы.

Тело обмывали её водой, смывая следы последней болезни, дальней дороги или долгой старости. На грудь умершему клали гладкий речной камень, чтобы душа не забыла путь к берегу, если задержится между мирами.

Перед погребением старший в роду называл имя покойного в последний раз и произносил:

— Ты знала его живым. Узнай теперь ушедшим.

Так Тарва принимала человека дважды.

В начале жизни — чтобы запомнить.

В конце — чтобы отпустить.

Поэтому велинцы не говорили, что река спит, даже зимой, когда лёд становился толще человеческой ладони. Не называли её доброй, если вода была спокойна, и не проклинали, когда она поднималась до нижних домов.

Тарве кланялись.

Перед первым посевом ей отдавали горсть зерна. Перед дальней дорогой оставляли хлеб. После удачной охоты опускали в воду первые капли крови добытого зверя. Если река забирала лодку, улов или человека, её не обвиняли вслух.

У воды была долгая память.

Старики утверждали, что Тарва помнит первое дыхание каждого младенца, последнее слово каждого умирающего и все клятвы, данные на её берегу.

Особенно нарушенные.

Велин стоял на ближнем берегу — большое поселение, если спрашивать велинцев, и довольно скромное, если верить приезжим из княжеских городов.

Дома здесь строили из тёмного дерева. Крыши покрывали тёсом и прижимали длинными жердями, чтобы зимний ветер не унёс их в лес. За домами тянулись огороды, амбары, сушильни и скотные дворы. Верхнюю улицу занимали ремесленники и торговцы. Ниже, ближе к воде, жили рыбаки, лодочники и семьи тех, кто работал на мельнице.

От Велина расходились три дороги. Одна вела к пастбищам, другая — через поля в соседние земли, а третья исчезала в лесу и использовалась так редко, что к середине лета почти полностью зарастала папоротником.

По размерам с общим домом могло сравниться разве что конюшенное подворье отца Арена.

Не то чтобы человек мог по-настоящему владеть лошадьми — сами лошади об этом явно не знали. Но отец Арена разводил их, объезжал, продавал и отдавал в работу, поэтому его называли коневладельцем, когда хотели выказать уважение, и старым конюхом, когда были ему должны.

Арен предпочитал второе.

На другом берегу Тарвы не было ни домов, ни пашен, ни дорог.

Там начиналась высокая трава. За ней стояли ивы с длинными серыми ветвями, а почти сразу за ивами поднимался лес. Деревья росли тесно, словно не хотели пропускать человека в глубину.

Днём тот берег казался просто пустым.

В сумерках — чужим.

Велинцы переправлялись туда за редкими травами, грибами и древесиной, но старались вернуться до заката. Никто не мог толком объяснить почему. Одни говорили о болотах, другие — о волках. Третьи отвечали, что умный человек не обязан совать голову во всякую тёмную чащу, чтобы доказать отсутствие там нечистой силы.

Особенно не смотрели на дальний берег в ночь Купалы.

Именно поэтому каждому хотелось хотя бы раз это сделать.

• • •

С самого утра Велин готовился к празднику.

На нижнем лугу ставили длинные столы, приносили скамьи и готовили ямы для костров. Дети таскали хворост, попутно колотя им друг друга, пока взрослые не отнимали ветки и не отправляли маленьких помощников собирать цветы.

Пользы от этого тоже было немного: половина цветов оказывалась затоптана, другая исчезала в волосах тех же детей.

Женщины пекли хлеб, нарезали сыр, перебирали ягоды и варили густой напиток из мёда и трав. Над домами стояли запахи дыма, свежего теста, мяты и нагретого солнцем дерева.

Парни укрепляли помост у воды и спорили, какое из брёвен кривее. Старшие мужчины наблюдали из тени и время от времени сообщали, что раньше молодёжь умела работать. Молодёжь соглашалась: раньше и деревья, вероятно, росли прямее.

Девушки собирались во дворах, плели венки и обсуждали всё, что случилось в Велине за последний год, включая события, о которых их участники ещё не успели узнать.

Во дворе Альны пахло яблоневыми листьями, мятой и зверобоем.

Она сидела на низкой деревянной скамье, поджав под себя ногу, и в четвёртый раз пыталась вплести в венок тонкий жёлтый стебель. Стебель ломался. Альна хмурилась, отбрасывала его и брала следующий с таким выражением, будто между ними шла давняя личная вражда.

— Не затягивай так сильно, — посоветовала Илва, сидевшая на траве напротив. — Твой суженый ещё до свадьбы задохнётся.

— Если он не переживёт один венок, мужем будет слабым, — ответила Альна.

— Даже сильным мужчинам иногда нужен воздух.

— Это пока никем не доказано.

Девушки рассмеялись.

Их собралось шестеро. Вокруг лежали охапки полыни, мяты, васильков и мелких белых цветов. Одна девушка выбирала для венка только светлые, считая их знаком чистых намерений. Другая вплела столько красных ягод, что её работа больше напоминала праздничный пирог.

Илва добавила в свой венок крапиву.

— Чтобы будущий муж заранее понимал, с кем имеет дело, — объяснила она.

— Увидев венок, он сбежит, — сказала Альна.

— Значит, судьба избавит меня от труса.

— А тебе вообще зачем гадать? — спросила одна из девушек у Альны. — У тебя всё давно известно.

— Может, я хочу проверить.

— Тарва обидится.

— Почему?

— Решит, что родовому рушнику ты доверяешь больше, чем ей.

— Так и есть.

— Тогда зачем плетёшь венок?

Альна оглядела собственную работу. Венок был неровным, но крепким. Среди зелёных листьев желтел зверобой и синели три крупных василька.

— Чтобы река не подумала, будто я её совсем не уважаю.

— Очень предусмотрительно.

— Я вообще предусмотрительная.

Илва фыркнула:

— Особенно когда полезла на крышу за кошкой и не смогла слезть.

— Я слезла.

— Тебя снял Арен.

— Значит, всё было предусмотрено правильно.

Подруги дружно застонали.

Альна улыбнулась и опустила взгляд на венок.

Певцы едва ли стали бы сравнивать внешность Альны с первым снегом, драгоценными камнями или молоком — и хорошо, потому что ни одно из этих сравнений ей не подходило.

Волосы у неё были густые, каштановые, с золотистыми прядями, особенно заметными на солнце. Тяжёлая коса доходила почти до пояса. На переносице и щеках рассыпались веснушки, а глаза меняли цвет в зависимости от света: то казались ореховыми, то приобретали зеленоватый оттенок.

Лицо было открытым и живым: чуть широковатые скулы, прямые брови, упрямый подбородок. Когда Альна улыбалась по-настоящему, возле левого глаза появлялась маленькая складка.

Арен обычно замечал её раньше самой улыбки.

Он вообще знал об Альне множество вещей.

Он знал, что Альна не ест подгоревшую корку, но всё равно оставляет её напоследок, будто надеется передумать. Что злится быстро, а прощает ещё быстрее — если человек не пытается выпросить прощение. Что боится грозы, но никогда в этом не признаётся. И что, когда волнуется, перебирает пальцами край рукава.

Сейчас она именно это и делала.

— Он придёт, — сказала Илва.

— Кто?

— Конь. Очевидно же, кого ты ждёшь.

— Я никого не жду.

— Тогда зачем уже третий раз смотришь на ворота?

— Проверяю, хорошо ли они стоят.

— И как?

— Пока держатся.

Илва наклонилась ближе:

— Может, Арен решил, что ему и на праздник приходить необязательно. Рушник уже всё сделал за него.

Альна посмотрела на подругу чуть резче, чем собиралась.

В детстве история с рушником казалась ей красивой.

Родовое полотно хранилось в доме старшей женщины семьи Арена, в тяжёлом сундуке под слоями белого льна и сухих трав. Его разворачивали только в особые дни: при рождении ребёнка, заключении брака или смерти того, чьё имя было на нём вышито.

Никто уже не помнил, кто начал эту работу. Края полотна потемнели от времени, некоторые старые имена почти стёрлись, а новые, по рассказам старших, появлялись сами — иногда медленно, по одному стежку, иногда за одну ночь.

Имя Арена проступило вскоре после его рождения.

Имя Альны обнаружили семь лет спустя, когда рушник достали для похорон его матери.

Она принадлежала другому роду, но её имя лежало рядом с именем Арена. Красная нить входила в узор, похожий одновременно на переплетённые ветви и речное течение.

Старшие женщины увидели в нём брачный знак.

Так, во всяком случае, эту историю рассказывали Альне. С того дня её будущее стало известно всему Велину.

Сначала это её радовало. Арен был старше на два года, умел лазить на самые высокие деревья и однажды ударил мальчишку, который бросил в Альну ком грязи.

Позже выяснилось, что ударил он его потому, что грязь попала ещё и на его новую рубаху. Но к тому времени Альна уже успела счесть происшествие доказательством глубокой преданности.

Они росли рядом.

Привыкли друг к другу.

Велинцы говорили об их свадьбе так, будто она уже состоялась, просто гости пока не успели собраться.

Альна любила Арена — или была почти уверена, что именно так называется чувство, когда ждёшь знакомых шагов, узнаёшь голос среди десятка других и первым делом ищешь человека глазами, входя в переполненный дом.

Но иногда ей хотелось, чтобы он выбрал её сам.

Не из-за красной нити на старом полотне, не по решению родов и не потому, что их общая жизнь уже была расставлена перед ними, словно миски на праздничном столе.

Ей хотелось однажды услышать, что Арен останется с ней, даже если рушник истлеет, а нить исчезнет.

Арен ничего подобного не говорил.

К их будущему он относился спокойно — как к приходу зимы или работе в конюшнях. Всё наступит в положенное время, и тревожиться заранее не имело смысла.

Иногда Альна завидовала этому спокойствию.

— Я не жду его, — повторила она.

— Конечно.

— И на ворота не смотрю.

— Уже нет. Теперь на дорогу.

Альна бросила в Илву васильком.

Та поймала его и торжественно вплела в свой венок.

— Вот увидишь, Тарва пошлёт мне твоего Арена.

— Возвращать будешь сама.

— Сначала проверю, пригоден ли он для хозяйства.

— Для хозяйства пригоден. В разговоре временами бесполезен.

— Значит, идеальный муж.

На этот раз Альна рассмеялась вместе со всеми.

Когда смех утих, она снова посмотрела на дорогу.

Ворота по-прежнему стояли хорошо.

Арен не появлялся.

• • •

Он был в дальнем загоне.

Молодой гнедой жеребец метался вдоль ограды, вскидывал голову и бил копытом по земле. На тёмной шкуре блестела пена. Дышал он тяжело, хотя с самого утра его никто не выводил на работу.

Накануне жеребец сорвался с привязи на дальнем пастбище. Нашли его только на рассвете возле старого брода. Верёвка на шее была оборвана, на груди тянулась длинная царапина, а ноги до колен покрывала речная грязь.

Отец Арена первым попытался подойти к нему и едва не получил копытом в плечо.

После этого он прибегнул к старинному способу укрощения испуганных лошадей — отправил за сыном.

Арен вошёл в загон без хлыста и верёвки.

Он был выше большинства велинских мужчин и заметно шире в плечах. Сильные руки дала ему работа, начавшаяся раньше, чем он научился убедительно на неё жаловаться.

За лето кожа потемнела от солнца. Тёмно-русые волосы Арен обычно подрезал ножом сам, поэтому они лежали неровными прядями и постоянно падали на лоб. Черты лица были правильными, но не мягкими: прямой нос, чёткая линия скул, тёмные брови. На подбородке белел небольшой шрам — память о первом жеребце, которого он решил объездить без разрешения взрослых.

Особенно людям нравились его глаза.

Серые, с тёплым карим ободком вокруг зрачка, они казались насмешливыми даже тогда, когда сам Арен шутить не собирался.

Арен об этом знал и пользовался без стыда.

— Не загоняй его к стене, — сказал отец, стоя за оградой.

— Не буду.

— Не подходи сзади.

— Знаю.

— Может укусить.

— Знаю.

— И ударить.

Арен обернулся:

— Ты хочешь помочь или перечисляешь способы, которыми я могу умереть?

— Хочу, чтобы ты потом не говорил, будто я не предупреждал.

— Если он меня убьёт, я обязательно учту.

Отец нахмурился, но уголок рта у него дёрнулся.

Арен снова повернулся к жеребцу.

Он не смотрел коню прямо в глаза. Шёл медленно, чуть боком, держа руки на виду. Под сапогами тихо хрустела сухая земля.

Гнедой отступил.

Арен остановился.

— Тише, — произнёс он. — Никто тебя здесь не тронет.

Жеребец всхрапнул.

— Кроме моего отца. Он с утра особенно кровожаден.

— Я всё слышу, — сообщил отец.

Ухо жеребца дрогнуло.

Арен осторожно протянул ладонь.

Прошло несколько долгих ударов сердца. Конь вытянул шею, втянул воздух и коснулся губами его пальцев.

— Вот так, — тихо сказал Арен. — Умнее некоторых.

— Я всё ещё слышу.

Арен подошёл ещё на шаг, провёл ладонью по морде жеребца, затем по шее. Шкура была горячей от солнца, но под гривой чувствовался странный холод.

Не прохлада пота — настоящий речной холод, словно конь только что вышел из глубокой воды.

Арен нахмурился.

— Где именно вы его нашли?

— У старой ивы возле брода.

— Следы были?

— Его следы.

— Человеческие?

Отец помолчал.

— Не заметили.

На груди жеребца возле царапины прилип узкий тёмно-зелёный лист. Арен осторожно снял его.

Лист был длинным, с серебристой изнанкой и мелкими прожилками, похожими на тонкие нити. В окрестностях Велина такие растения не росли. По крайней мере, Арен никогда их не видел.

— Это откуда?

Отец взглянул через ограду.

— Трава.

— Это лист.

— Тем более.

— У нас таких нет.

— Значит, есть. Просто до сегодняшнего дня ты жил несчастным человеком, не знающим всех местных листьев.

Арен повертел находку между пальцами.

От неё пахло водой и чем-то горьким, почти металлическим.

— Может, с другого берега.

Отец перестал улыбаться.

— Может.

Они оба посмотрели в сторону реки, хотя из-за домов её не было видно.

В Велине не считалось постыдным бояться некоторых вещей. Постыдным было говорить о страхе слишком громко и привлекать внимание того, чего боишься.

Отец первым отвернулся.

— Запри его в дальнем стойле. После праздника посмотрим ещё раз.

— Сегодня кто-нибудь останется в конюшнях?

— Сегодня весь Велин будет у воды.

— Я могу остаться.

— И позволить Альне всю ночь гадать, куда ты пропал?

— Она знает, где я.

— Женщина может знать, где мужчина, и всё равно сердиться, что его там нет.

Арен усмехнулся:

— Ты поэтому никогда не женился второй раз?

— Я поэтому до сих пор жив.

Арен положил лист на верхнюю перекладину ограды и занялся жеребцом.

Когда через несколько минут он снова поднял глаза, листа уже не было.

Наверное, его унесло ветром.

Хотя воздух оставался неподвижным.

• • •

К вечеру Велин изменился.

Рабочие дворы опустели, на улицах зажглись первые огни. Девушки вышли из домов в светлых рубахах с вышитыми воротами, длинных юбках и широких тканых поясах. Незамужние распустили волосы или заплели одну косу, украсив её лентами и цветами.

Мужчины вынесли к реке кувшины с мёдом, копчёную рыбу, сыр и круглые караваи. Кто-то принёс бубен, кто-то — свирель. На нижнем лугу сложили три костра. Самый высокий предназначался для огненного колеса, которое в конце обряда должны были пустить с холма прямо в воду.

Арен появился, когда девушки уже начали поглядывать на дорогу чаще, чем на свои венки.

Он успел вымыться и переодеться. Чистая льняная рубаха сидела на нём непривычно хорошо, хотя рукава всё равно пришлось закатать: Арен утверждал, что длинная ткань мешает ему жить. Волосы он пригладил водой, но одна прядь почти сразу упала на лоб.

Альна увидела его раньше остальных.

Она не помахала.

Только выпрямилась и поправила зелёную ленту в косе.

Арен подошёл, поздоровался с девушками и оглядел венки.

— Какой твой?

— Угадай, — предложила Альна.

Он безошибочно указал на самый крепкий и немного перекошенный.

— Этот.

— Почему?

— Остальные выглядят так, будто их плели для красоты.

Подруги прыснули.

Альна прищурилась:

— А мой?

— Твой переживёт зиму.

— Я старалась.

— Вижу.

Она ткнула его венком в грудь.

Арен поймал Альну за запястье прежде, чем она успела отдёрнуть руку.

Они ненадолго замолчали.

Пальцы у него были тёплые, ладонь шершавая. На тыльной стороне руки темнела свежая царапина.

— Это жеребец? — спросила Альна.

— Ветка.

— Ветка в конюшне?

— Очень злая.

— Я могу приложить траву.

— Ты хочешь вылечить царапину или отомстить за венок?

— Одно другому не мешает.

Арен отпустил её не сразу.

— Позже, — сказал он.

Альна кивнула.

В такие минуты Альна почти не сомневалась ни в рушнике, ни в будущем, ни в том, что однажды они будут стоять рядом уже не на празднике, а у порога собственного дома.

Ей только хотелось, чтобы таких минут было больше.

Громкий крик со стороны воды разорвал вечер.

— Человек в реке!

Музыка оборвалась.

Люди повернулись к берегу.

В камышах ниже старого брода действительно мелькнуло что-то белое. Течение то показывало округлое плечо, то прятало его под водой.

Женщина возле костра вскрикнула и позвала сына.

Началась короткая, страшная суета.

Кто-то бросился считать детей. Кто-то побежал вдоль берега. Несколько мужчин вошли в воду.

Арен сорвал рубаху через голову и прыгнул с низкого уступа, не дожидаясь верёвки.

Тарва сомкнулась над ним.

Он вынырнул возле камышей, ухватил белую ткань и потянул к себе. Она поддалась неожиданно легко.

Из воды появилась круглая соломенная голова с нарисованными углём глазами.

Берег замолчал на несколько ударов сердца.

Затем кто-то хрюкнул от смеха.

Арен вытащил на мелководье купальское чучело. Оно было одето в старую женскую рубаху, один рукав которой течение почти полностью сорвало.

— Нашли утопленницу, — сообщил мужчина с берега. — Невеста тебе, Арен.

— Молчали бы, — ответил он, вытирая воду с лица. — Я ради неё новую рубаху намочил.

За спинами взрослых начали медленно отступать несколько мальчишек.

Отец одного из них заметил движение:

— Стоять.

Мальчишки замерли.

— Чьё чучело?

— Общее, — сказал самый маленький.

— Значит, и наказание будет общим.

— Оно само уплыло.

— А в лодку оно тоже само забралось?

Мальчик задумался:

— Возможно.

По берегу прошёл облегчённый смех. Женщина, уже успевшая решить, что в реке её сын, сперва прижала ребёнка к себе, а затем отвесила ему подзатыльник за то, что он не отозвался сразу.

Праздник постепенно ожил.

Кто-то предложил оставить чучело в воде, раз уж оно так стремилось утонуть. Другие говорили, что после такого его непременно нужно сжечь, иначе ночью оно вернётся и попросит досушить рубаху.

Арен выбрался на берег.

Вода стекала по волосам, плечам и груди. От холода кожа покрылась мурашками, хотя вечер оставался тёплым.

Альна протянула ему рубаху.

— Когда-нибудь ты сначала подумаешь, а потом прыгнешь?

— Если сначала думать, человек может успеть утонуть.

— Сегодня это была солома.

— Солома тоже заслуживает спасения.

— Особенно если она одета лучше тебя.

Арен посмотрел на мокрое чучело.

— С этим трудно спорить.

Альна накинула рубаху ему на плечи.

Её пальцы задержались возле его шеи.

— Я испугалась, — сказала она тише.

Арен перестал улыбаться.

— Я умею плавать.

— Тарве всё равно, что ты умеешь.

Он хотел возразить, что река знает его с рождения, что её водой его омыли, прежде чем впервые назвать по имени.

Но почему-то вспомнил холод под гривой жеребца и незнакомый зелёный лист.

— Всё хорошо, — сказал он.

Альна кивнула.

Однако взгляд её ещё долго оставался тревожным.

• • •

Когда солнце коснулось верхушек леса, жители Велина выстроились вдоль берега.

Шум постепенно стих.

К воде вышла хранительница родов — пожилая женщина в тёмном покрывале, опиравшаяся на посох из светлого дерева. Она хранила память не одного семейства, а всего поселения: знала, кто кому приходился роднёй, какие обещания давали умершие и за какие старые проступки живые до сих пор расплачивались плохими урожаями, больными детьми или несчастливыми браками.

В руках она держала деревянную чашу с зерном.

Рядом шли две девочки. Одна несла хлеб, другая — кувшин молока.

Хранительница остановилась там, где вода касалась песка.

— Тарва, текущая прежде нас, — сказала она.

Голос был негромким, но услышали все.

Она зачерпнула зерно и бросила его в реку.

— Прими то, что выросло у твоих берегов.

В воду опустили хлеб.

— Тарва, несущая наши лодьи, напои поля, сохрани дома и верни тех, кто уйдёт по твоему течению.

Девочка вылила в воду молоко. Белое облако расплылось между камнями, на мгновение задержалось и растворилось.

— Тарва, помнящая имена, не отвернись от Велина.

Люди склонили головы.

Теперь каждый должен был вспомнить свой род.

Не только тех, кого любил, но и тех, чьи лица знал лишь по рассказам: кто построил первый дом, умер на чужой земле, пропал в лесу или не вернулся с войны; кто оставил после себя доброе имя и кто — долги, доставшиеся потомкам.

Арен вспомнил мать.

Она умерла, когда он был ребёнком. От неё осталось немногое: тканый пояс в сундуке, бронзовая застёжка и запах сухой мяты, который иногда чудился ему в конюшнях.

Лица он почти не помнил.

Это пугало его сильнее самой смерти.

Рядом стояла Альна. Её рукав касался его руки. Она закрыла глаза, губы беззвучно шевелились, перечисляя имена.

Арен подумал, что однажды она станет частью его рода не только на полотне. Её имя будут произносить рядом с его, а их дети станут стоять на этом берегу и вспоминать обоих.

Мысль была спокойной и правильной.

Она должна была согреть.

Хранительница ударила посохом о землю.

Музыка вспыхнула разом.

Зажгли костры.

• • •

Сначала танцевали дети.

Они носились вокруг огня, размахивали руками и падали чаще, чем требовал танец. Потом к ним присоединились девушки, за девушками — парни. Над лугом зазвучали свирели, бубны и песни.

В мёд кто-то добавил слишком много трав. После второй чаши мужчины начинали говорить громче, после третьей — вспоминать подвиги молодости, которых свидетели почему-то не помнили.