Ты не должен был ее увидеть

Скоро над крышами останется лишь печной дым. К утру женщины выйдут собирать посуду, мужчины станут разбирать остатки костров, дети отправятся искать в траве оброненные ленты и монеты.

Живые умели быстро исправлять беспорядок, который устраивали сами.

С последствиями чужого вмешательства было сложнее.

Девушка пошла вдоль берега.

Купальская ночь ещё не закончилась. Пока в Велине догорал последний костёр, граница оставалась тонкой: мёртвые слышали музыку живых, а живые видели во сне тех, кого давно похоронили.

Оставлять Тарву без присмотра было опасно.

Особенно теперь.

Под старой ивой девушка остановилась.

Её корни глубоко уходили в воду, а ветви свисали почти до земли. Вокруг ствола густо рос серебролист — тёмно-зелёный, с длинными узкими листьями и серебристой изнанкой.

Он держал берег.

Корни переплетались под песком, спускались по склону и уходили в русло, отмечая место, где один мир заканчивался, а другой ещё не начинался.

В ночь Купалы тонкие подводные побеги серебролиста вытягивались дальше обычного.

Девушка опустилась на колени.

На одном из стеблей не хватало листа.

Чуть ниже отсутствовал ещё один.

Первый обрыв уже затягивался серебристой плёнкой. Второй оставался свежим; на нём темнела капля крови.

Девушка коснулась её кончиком пальца.

В висках вспыхнуло чужое воспоминание.

Испуганный жеребец рвался сквозь туман. Грудью он задел кусты возле старого брода. Лист остался на шерсти, а позднее тёплая мужская ладонь сняла его возле загона.

Лист попал на берег живых, но ненадолго. Оставленный на деревянной перекладине, он побледнел, рассыпался серебристой пылью и с ветром вернулся к реке.

Затем воспоминание изменилось.

Чёрная вода.

Белые руки речных невест.

Арен уходил под поверхность, отбивался, пытался найти опору. Пальцы скользнули по мокрому корню и сомкнулись на тонком подводном побеге.

Стебель рассёк ему ладонь.

Арен дёрнул руку на себя.

Лист оторвался.

В тот же миг Тарва подхватила его и понесла к Велину.

Девушка убрала палец.

Теперь она понимала, как лист оказался у Арена.

Не понимала другого.

Он должен был рассыпаться, стоило пересечь середину реки.

Но кровь Арена проникла в серебристые прожилки, и серебролист не признал её чужой.

Такого прежде не происходило.

Серебролист отличал живых от мёртвых, дальний берег от ближнего, дозволенное от запретного.

Ошибиться он не мог.

— Что ты в нём признал? — тихо спросила девушка.

Тарва перебирала камни под корнями ивы.

Из глубины поднялся шёпот:

Арен.

Девушка резко выпрямилась.

— Не называй его.

Река продолжала говорить его имя.

То справа.

То слева.

То совсем близко, у самых корней.

Арен.

Арен.

Будто река пробовала давно знакомое слово.

Где-то в лесу треснула ветка.

Девушка не обернулась.

— Выходи, Роен.

Некоторое время ничего не происходило.

Потом между деревьями показалась маленькая фигура.

Сначала его можно было принять за ребёнка — худого, сутулого, с непокрытой головой. Но двигался он слишком медленно. Руки почти касались земли, пальцы были длинными и тёмными, как молодые корни.

Роен остановился между стволами.

Лица у него не было.

Под гладкой серой кожей проступали слабые очертания, будто кто-то пытался вылепить человеческие черты, но забыл, как они должны выглядеть.

— Он видел тебя, — произнёс Роен.

Голос исходил не от него: слова шуршали в листве над головой.

— Ты наблюдал?

— Все наблюдали.

— Я велела вам не подходить к Тарве в эту ночь.

— Мы не подходили.

Роен склонил голову.

— Он подошёл.

— Он не ступал на берег.

— Не весь.

Девушка посмотрела на него.

— Говори ясно.

Под серой кожей обозначились глаза и тут же снова исчезли.

— Ты слишком долго слушаешь живых. Уже хочешь, чтобы у всего было только одно значение.

Девушка протянула руку.

Тени между деревьями сгустились. Тонкие ветви потянулись к Роену и обвились вокруг его запястий.

— Я могу оставить тебя под корнями до следующего разлива.

— Можешь.

Он не сопротивлялся.

— Но тогда не узнаешь, почему Тарва назвала его дважды.

Девушка замерла.

Листья над головой перестали шелестеть.

— Дважды?

— Один раз — когда несла к живым.

Роен повернул гладкую голову к реке.

— Второй — когда звала обратно.

Тени ослабли.

Роен легко высвободил руки.

— Она не звала его обратно.

— Тогда почему его кровь оказалась не чужой для дальнего берега?

Девушка ничего не ответила.

Роен отступил к деревьям.

— Он вернётся.

— Нет.

— Живые всегда возвращаются туда, где едва не умерли. Хотят доказать, что смерть ошиблась.

— Он забудет.

— Тебя?

Под серой кожей проступила улыбка — слишком широкая.

И сразу исчезла.

— Или себя?

Девушка шагнула вперёд, но Роен уже скрылся среди деревьев. Только ветви ещё некоторое время покачивались там, где он прошёл.

Она осталась одна возле старой ивы.

В Велине погас последний костёр.

Купальская ночь закончилась.

Граница должна была стать плотнее.

Но не стала.

• • •

До рассвета оставалось совсем немного, когда из леса пришла первая умершая.

Это была невысокая пожилая женщина в тёмной рубахе. Подол испачкала земля, из-под красного платка выбивались седые пряди. Женщина шла быстро, почти сердито, но время от времени останавливалась и оглядывалась, словно не могла решить, правильно ли выбрала дорогу.

В правой руке женщина сжимала деревянную ложку.

Девушка увидела её ещё между дальними деревьями.

— Мейна, стой.

Старуха вздрогнула.

— Мы знакомы?

— Теперь да.

— Не припомню.

— Скоро это перестанет иметь значение.

Мейна сощурилась, разглядывая девушку в зелёном.

— Не люблю, когда со мной говорят загадками. В Велине от них и без тебя пользы мало.

Она попыталась пройти мимо.

Девушка встала на её пути.

— Ты заблудилась.

— Ничего подобного. Я домой иду.

Мейна указала ложкой на противоположный берег.

— Верхняя улица. Третий дом после колодца. У ворот ещё колесо прислонено — зять второй месяц обещает починить и всё никак не соберётся.

— Твой дом не там.

— Мне лучше знать, где мой дом.

— Он был твоим.

Мейна посмотрела на неё сердито.

— Нира одна осталась. Мальчик у неё слабенький, всё плачет. А муж её, Тевен, хороший человек, но пользы от хорошего человека возле младенца примерно как от нового топора в колыбели.

У девушки едва заметно приподнялась бровь.

— Он держит ребёнка.

— Уронит.

— Не уронит.

— Ты его плохо знаешь.

— А ты больше не можешь ему помочь.

Мейна сжала ложку.

— Я могу сварить Нире отвар. Могу уложить мальчика. Могу объяснить Тевену, с какого конца держат ребёнка.

— Нет.

— Что значит — нет?

— Ты умерла.

Старуха замерла.

На мгновение её лицо стало совершенно пустым.

Потом она фыркнула:

— Глупости.

— Мейна.

— Я только прилегла возле печи.

— И не проснулась.

— Я устала. Всю ночь с Нирой сидела.

— Ты умерла ещё до заката.

Мейна опустила взгляд на себя.

На груди тёмной рубахи проступило большое бесцветное пятно. Земля осыпалась с подола, хотя ткань не касалась почвы.

Старуха пошевелила пальцами.

Ложка осталась в руке.

— Значит, я всё-таки не доварила кашу, — прошептала она.

За рекой заплакал младенец.

Мейна вскинула голову.

— Слышишь?

— Слышу.

— Он меня зовёт.

— Он голоден.

— Это почти одно и то же.

Мейна шагнула к воде.

Девушка преградила ей дорогу.

— Нельзя.

— Это мой внук.

— Он живой.

— Именно поэтому ему нужна я.

Старуха прижала ложку к груди.

Девушка посмотрела на неё внимательнее.

Дерево потемнело от времени. Черенок был отполирован пальцами, на его конце виднелись три неглубокие зарубки. Чаша ложки была маленькой и необычно плоской.

В дереве держалось слишком много памяти.

— Кто её сделал? — спросила девушка.

Мейна насторожилась:

— Зачем тебе?

— Ложка удерживает тебя здесь.

— Не ложка меня удерживает. Нира удерживает. И мальчик.

— Расскажи.

— Некогда мне сказки рассказывать. У меня каша на огне.

— Огонь давно погас.

Старуха дёрнулась, словно получила пощёчину.

Потом провела большим пальцем по трём зарубкам на черенке.

— Её Велан вырезал, — сказала она.

Голос стал тише.

— Муж мой. Когда Нире было четыре зимы, она заболела. Жар такой стоял, что волосы на голове были мокрыми, а сама она дрожала. Ничего не ела. Воду выпьет — и ту обратно.

Мейна посмотрела на ложку.

— Велан тогда три дня возле неё сидел. Руки у него для такой работы были слишком большие, всё говорил, что ложка выйдет кривая. А сам вырезал маленькую, плоскую, чтобы по капле давать отвар. И эти зарубки сделал.

Она коснулась первой.

— За первый день, когда жар не ушёл.

Второй.

— За второй, когда она глаза открыла.

Третий.

— За третий, когда попросила хлеба.

На лице Мейны появилась короткая, упрямая улыбка.

— Этой ложкой мы её и выходили.

Девушка молчала.

— Велан давно умер, — продолжила старуха. — А ложку я оставила. Нира выросла, вышла замуж. Когда мальчик родился, я снова её достала. Подумала: раз однажды ребёнка удержала, и теперь удержит.

— Поэтому ты умерла с ней в руке.

— Я кашу мешала.

— Ты держала не кашу.

Мейна подняла на неё глаза.

— А что?

— День, когда спасла дочь.

Старуха сжала губы.

— Она была маленькая.

— Теперь она взрослая.

— Для матери это ничего не меняет.

— Меняет для мёртвой.

Мейна шагнула назад.

— Не называй меня так.

— Ложка привела тебя не к Нире, а к памяти о том дне, когда ты была ей необходима.

— Я и сейчас необходима.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Девушка протянула руку к ложке, но Мейна прижала её к груди.

— Не трогай.

— Ты не сможешь перейти, пока держишь её.

— Тогда не перейду.

— Останешься у Тарвы. Каждую ночь будешь слышать плач ребёнка и никогда не сможешь взять его на руки.

Мейна побледнела.

— Я смогу перейти реку.

— Один раз.

— И что?

— Войдёшь в дом. Нира увидит тебя такой, какой помнит, обрадуется и позовёт по имени.

Старуха слушала, не дыша.

— Потом ты попросишь подержать ребёнка. Она даст его тебе. Ты возьмёшь мальчика и впервые почувствуешь тепло.

Мейна закрыла глаза.

— А после?

— После начнёшь забирать его.

Старуха резко открыла глаза.

— Я никогда…

— Не по своей воле. Мёртвые не могут согреваться сами: они берут тепло у живых. Сначала понемногу. Потом всё больше.

Мейна посмотрела через реку.

В одном из домов Велина горел слабый свет. В окне появилась женщина с распущенными волосами. Она ходила по комнате, прижимая к груди младенца. Рядом неуклюже семенил высокий мужчина с пелёнкой в руках.

— Тевен держит её не той стороной, — пробормотала Мейна.

— Нира поправит.

— Она сама едва стоит.

— Утром придут соседки.

— Какие?

— Илвина мать уже приготовила отвар. Старая Хейна принесёт молоко. Тевен трижды уронит пелёнку, но ребёнка не уронит.

Мейна всхлипнула.

— Он хороший.

— Ты сама сказала.

— Но бесполезный.

— Это проходит быстрее, чем смерть.

Из старухи вырвался короткий смешок.

Он сразу превратился в рыдание.

Мейна опустила голову. Слёзы не текли по её щекам — вместо этого по поверхности Тарвы расходились маленькие круги.

Девушка ждала.

— Они забудут меня? — спросила Мейна.

— Не сразу.

— А потом?

— Потом будут помнить не всё.

— Что останется?

Девушка посмотрела на Велин.

Она видела верхнюю улицу, третий дом после колодца и колесо возле ворот. Ниру у печи. Тевена, который пытался укачать ребёнка и делал это слишком быстро. Соседских детей, однажды пробравшихся в дом Мейны за пирогами. Лавку, на которой старуха каждый вечер чистила грибы и ругала проходивших мимо мальчишек за грязные сапоги.

— Нира будет помнить, как ты не позволяла ей работать во время грозы, — сказала девушка. — Тевен — как ты каждый раз называла его хорошим человеком таким голосом, будто это тяжёлый недостаток. Дети запомнят твои пироги и то, что ты всегда знала, кто разбил окно, даже когда не видела.

Мейна тихо фыркнула.

— Я видела.

— Они были уверены в обратном.

— Глупые.

— Ещё будут помнить эту ложку.

Старуха посмотрела на неё.

— Если ты её отпустишь.

— Можно оставить Нире?

— Нет. Она перешла вместе с тобой. Если вернуть её в дом сейчас, ложка станет звать тебя обратно.

— А если утопить?

— Память останется. Зов исчезнет.

Мейна долго молчала.

Потом поднесла ложку к губам и коснулась её лбом.

— Велан сердиться будет.

— Он давно ждёт тебя.

Старуха замерла.

— Он там?

— Не здесь.

— Всё такой же упрямый?

— Мёртвые редко меняются так сильно, как надеются живые.

Мейна усмехнулась сквозь слёзы.

Затем протянула ложку.

Девушка приняла её обеими руками.

Дерево оказалось тёплым. Перед глазами вспыхнула тесная изба: мужчина с большими руками склонился над куском ольхи, маленькая девочка горела в жару, а молодая Мейна держала её за плечи.

Потом воспоминание погасло.

Девушка опустила ложку в Тарву.

Та не поплыла.

Вода сомкнулась над деревом, три зарубки вспыхнули серебром, и ложка ушла на дно.

Мейна вскрикнула, но не потянулась следом.

На её лице появилось удивление.

— Тише стало, — прошептала она.

— Да.

— Я больше не слышу кашу.

— Потому что её нет.

— А мальчика слышу.

— Скоро перестанешь.

Мейна посмотрела через реку в последний раз.

— Его Рином назвали, — сказала она. — Скажи реке, чтобы не звала его прежде срока.

— Тарва уже слышала его имя.

— Тогда пусть запомнит хорошо.

Девушка протянула ладонь.

После недолгого колебания Мейна вложила в неё свою руку.

Они пошли вдоль берега.

С каждым шагом старуха становилась прозрачнее. Земля исчезла с подола, платок потерял цвет. Возле поворота Тарвы Мейна остановилась.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Девушка посмотрела на неё.

— Тебе это больше не понадобится.

— Может, я хочу знать, кто не пустил меня домой.

— Когда встретишь Велана, тебе будет о чём говорить и без меня.

— Это верно.

Мейна улыбнулась.

Теперь она выглядела моложе. Не девушкой, но женщиной, которая ещё не знала, что однажды будет стоять у реки с деревянной ложкой и спорить со смертью.

— Всё равно спасибо, — сказала она. — Хотя разговариваешь ты неприятно.

— Мне говорили.

Туман поднялся из воды и скрыл старуху.

Когда он рассеялся, на берегу остались только влажные следы.

Через мгновение исчезли и они.

• • •

Небо над Велином начинало светлеть.

На ближнем берегу Арен поднялся на холм.

Он пришёл один. Без друзей, без отца и без женщины с красной нитью. Остановился среди высокой травы и долго смотрел через реку.

Девушка стояла в тени ив.

Теперь он не мог её видеть. С первыми лучами рассвета всё, что принадлежало границе, снова скрывалось от человеческих глаз.

Но Арен смотрел именно в то место, где она находилась.

Будто знал.

Его правая рука была сжата.

На ладони оставался узкий порез от подводного стебля. Внутри кулака лежал серебристый лист, напитанный его кровью.

Она должна была забрать лист прежде, чем солнце поднимется над деревьями.

Должна была заставить Арена забыть эту ночь, девушку на дальнем берегу и голос, приказавший ему вернуться.

Так было правильно.

Так она поступала прежде.

Но Тарва продолжала тихо повторять его имя.

Арен.

Арен.

Арен.

Девушка закрыла глаза.

Перед ней снова возник его взгляд.

Живой, растерянный, слишком прямой.

«Кто ты?»

Она давно не помнила, когда человек в последний раз спрашивал об этом не из страха и не перед смертью.

По поверхности реки прошла тонкая зелёная рябь.

Из глубины донёсся голос Лайны:

— Он вернётся, Эйра.

Девушка открыла глаза.

На другом берегу Арен разжал ладонь и посмотрел на серебристый лист.

Эйра стояла неподвижно, пока солнце поднималось над Велином.

— Не должен, — сказала она.

Но Тарва уже несла его имя обратно.

Глава третья

Дальний берег молчит

До рассвета Арен трижды решил, что пора идти домой.

Первый раз — когда на дальнем берегу погас зелёный огонь.

Второй — когда над лугом прокричала первая птица, а сырой холод пробрался под мокрую рубаху.

Третий — уже на краю холма, повернув к дороге.

После этого он спустился к реке.

Над Тарвой лежал туман. Он стелился низко, скрывал середину русла, и казалось, будто дальний берег оторвался от земли и повис в молочной пустоте. Из неё выступали только вершины ив — тёмные и неподвижные.

Арен остановился на холме.

Несколько часов назад отсюда были видны костры, столы и люди в праздничных рубахах. Теперь примятая трава поблёскивала росой, а возле погасших кострищ валялись обгоревшие ветки и забытая кем-то лента.

Тарва выглядела обыкновенно.

Это злило.

Арен спустился ближе к воде.

На дальнем берегу никого не было.

Он обошёл несколько кустов, хотя понимал, насколько бессмысленно искать следы человека через широкую реку. Потом остановился напротив старой ивы и долго смотрел туда, где ночью стояла девушка.

Память услужливо вернула подробности.

Высокий ворот тёмно-зелёной одежды. Узкие рукава. Медные волосы, почти чёрные, пока по ним не скользнул огонь. Бледная кожа, высокие скулы.

И глаза.

Зелёные, с золотыми искрами.

Арен провёл ладонью по лицу.

Он видел её всего несколько мгновений. За это время невозможно было запомнить столько.

Значит, либо смотрел дольше, чем ему казалось, либо часть воспоминаний придумал уже потом.

Эта мысль была почти утешительной.

Он посмотрел на правую руку.

По ладони тянулся тонкий порез. Кожа вокруг ныла, но не распухла. Рана выглядела обыкновенно, если не считать слишком ровных краёв.

Арен полез за пояс и достал лист.

Тёмно-зелёный, длинный, с серебристой изнанкой. За ночь он не высох и не свернулся; только капля крови на остром конце стала бурой.

Это тоже ничего не доказывало.

Под водой росло множество трав. Какой-нибудь побег мог зацепиться за рубаху, а Арен — сорвать лист, пока отбивался от корней.

Или от рук.

В памяти снова прозвучал женский смех — далёкий и близкий одновременно. Пальцы сомкнулись на щиколотке. Под водой мелькнуло белое лицо и венок, запутавшийся в мокрых волосах.

Арен сжал лист.

Холод прошёл сквозь пальцы.

Он разжал пальцы.

На дальнем берегу дрогнула ветвь.

Арен вскинул голову.

Между ивами мелькнуло что-то тёмное.

Он сделал шаг к воде.

Из тумана вылетела большая серая птица. Скользнула над рекой, едва не задев крылом поверхность, и скрылась выше по течению.

Арен выругался себе под нос.

Ему было двадцать четыре года. Он с детства плавал в Тарве, ночевал в лесу, ловил сорвавшихся лошадей и однажды прошёл четыре версты со сломанной ключицей.

А теперь стоял у воды и принимал птицу за женщину.

— Хорошо хоть не разделся.

Голос отца раздался за спиной.

Арен спрятал лист за пояс и обернулся.

Велар спускался с холма, опираясь на длинную палку. Сам называл её посохом, хотя Арен помнил день, когда отец подобрал дерево возле старого сарая и решил, что выбрасывать хорошую вещь жалко.

— Зачем мне раздеваться? — спросил Арен.

— Не знаю. Ночью ты полез в реку одетым. Решил, что сегодня попробуешь иначе.

Велар остановился рядом.

Он был ниже сына, но шире в груди. Седина уже тронула волосы, а старая травма заставляла сильнее опираться на левую ногу. При этом любой, кто видел Велара впервые, понимал: стареть тот собирался медленно и с большим неудовольствием.

Отец посмотрел на воду.

— Нашёл?

— Что?

— То, ради чего ты не вернулся домой.

— Я прогуляться вышел.

— Значит, не нашёл.

Арен отвернулся к Тарве.

— Ты видел вчера кого-нибудь на другом берегу?

Велар помолчал.

— Деревья.

— Кроме деревьев.

— В темноте?

— Да.

— С такого расстояния?

— Я видел.

— Я не спорю.

— Ты сейчас именно это делаешь.

— Нет. Пытаюсь понять, почему мой сын с утра стоит у реки в мокрой рубахе и задаёт вопросы, будто потерял здесь козу.

— Девушку.

— Что?

— Там была девушка.

Велар перевёл взгляд на дальний берег.

— Из Велина?

— Я бы её узнал.

— Из соседних деревень?

— Не знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь меня?

Вопрос был разумным и потому особенно раздражал.

— Вдруг ты тоже видел.

— Не видел.

Отец ответил сразу — без насмешки и долгого раздумья.

Арен всмотрелся в его лицо, пытаясь понять, не скрывается ли за коротким ответом что-то ещё.

Велар заметил.

— Не смотри так. У меня нет тайного списка девушек, которые гуляют по дальнему берегу в Купальскую ночь.

— Я просто спросил.

— А я просто ответил.

Они немного постояли молча.

Туман расползался над водой. На противоположном берегу проступили корни ив, тёмные пятна мокрого песка и густая трава.

Обычный берег.

— Ты спал? — спросил Велар.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Когда ты был ребёнком, хотя бы пытался врать.

— Когда я был ребёнком, ты был доверчивее.

Отец хмыкнул.

— Пойдём. Килен с рассвета обещает связать молодого вороного. Летан утверждает, что в жеребца вселился лесной дух.

— Летан считает духом всё, что сильнее него.

— Тогда для него мир населён духами.

Велар повернул к дороге.

Арен задержался.

Вода тихо шуршала по камням.

Девушка не появилась.

Он сказал себе, что другого и не ожидал.

Разочарование осталось.

• • •

Конюшни Велара стояли у северного края Велина, где дома редели, а за последними огородами начинались выгоны. За длинной оградой располагались три строения: старое стойло для рабочих лошадей, отдельный сарай для кобыл с жеребятами и большая конюшня, которую Велар достраивал столько лет, сколько Арен себя помнил.

Каждой весной отец объявлял, что теперь всё закончено.

Каждое лето он находил ещё одну стену, которую следовало укрепить, окно, которое нужно расширить, или крышу, возведённую людьми, ничего не понимавшими в крышах.

Во дворе уже работали.

Килен выносил грязную солому. Летан тащил ведро, расплёскивая воду себе на сапоги. Из-за ограды доносился сердитый лошадиный храп.

— А вот и хозяева, — сказал Килен. — Я начал думать, что сегодня кормить всех буду один.

— Ты начал думать? — Велар остановился. — День уже принёс больше чудес, чем Купальская ночь.

Килен не обиделся. За двадцать лет работы у Велара он научился различать настоящую ругань и утреннюю.

Летан поставил ведро.

— Вороной опять бьётся.

— Потому что ты к нему лезешь, — сказал Арен.

— Я только воду принёс.

— Для него это достаточная причина.

Они вошли в конюшню.

Внутри было прохладнее. Пахло сеном, кожей, древесной пылью и тёплым лошадиным телом. Сквозь узкие окна падали солнечные полосы, в них кружилась пыль.

Молодой жеребец метался в дальнем загоне.

Он был почти чёрным, с узкой белой отметиной на лбу и слишком длинными для своего возраста ногами. Ноздри раздувались, шея блестела от пота. Каждый раз, когда Килен приближался с верёвкой, жеребец бил копытом по перегородке.

— Уберите верёвку, — сказал Арен.

— Пока уберём, он ногу себе разобьёт.

— А если свяжем, будет биться о пол.

— Значит, крепче связать.

Арен молча посмотрел на него.

Килен вздохнул и отложил верёвку.

Арен снял с крюка недоуздок.

— Не заходи, — сказал Велар.

— Почему?

— Ты не спал.

— Он об этом не знает.

— Зато я знаю.

— Тогда стой рядом и переживай.

Арен открыл калитку загона.

Жеребец резко повернул голову.

Арен вошёл и закрыл за собой.

Он закатал рукава. Рубаха всё ещё была влажной и неприятно липла между лопатками. На предплечьях проступили следы ночных царапин.