Сводные. Люби и (не) умирай

Глава 10. Ярослава. Семейные разборки.

Я раскинулась на кровати в своей комнате. В воздухе приятно пахнет лавандой от свечи на тумбочке. Я лениво накручиваю синюю прядь на палец, чувствуя, как она скользит по коже. Лениво изгибаюсь в полудреме — ноги переплетаются с простыней, а рука тянется к телефону, что живым сердцем вибрирует на матрасе. Подношу его к уху.

— Привет, дорогая, ну что ты решила меня игнорить? — раздается теплый, обволакивающий душу голос Авроры, и мне вдруг хочется плакать.

— Ава, ты не поверишь, что сегодня выкинул Захар, — шепчу я, перекатываясь на бок и грациозным движением откидываю синие пряди с лица. — Я была в фотостудии, позировала для того фотосета. Ну, я рассказывала тебе, где я в таком платье с перьями, как супермодель, блин. Плут только и твердит: «Ярослава, повернись, изогнись, дай мне этот взгляд, дай мне тот взгляд…». Это было так круто!

— Ближе к делу, детка, — смеется Аврора.

— Ну так вот. Я завершила сессию, переоделась, спускаюсь вниз и кого я там увидела?! Захара!

Аврора хихикает в трубку.

— Расскажи подробнее, что дальше, Яра? Не томи!

Я вздыхаю, переворачиваюсь на спину, а ноги поднимаются вверх, опираясь на изголовье кровати.

— Спалил он меня, Ава! Он видел все. И как начал орать: «Что ты здесь забыла? Это не место для тебя». Я задыхаюсь от этой опеки, она меня душит!

Сажусь, подтягивая колени к груди, и локоны ниспадают каскадом на плечи. Палец небрежно скользит по экрану телефона, проверяя заряд.

— Братская любовь… — вздыхает Аврора, и в динамике слышится звук разрываемой обертки из-под конфеты.

— Аврора, Захар отчитывал меня, а я еле сдерживалась, чтобы не взорваться! — мой раздраженный голос набирает силу. — Наорал, так еще и усадил в машину, как провинившуюся девчонку. И всю дорогу испытывал меня своим молчанием. Лучше бы читал мораль. А я сижу и думаю — ну почему он не видит, что я не хрупкая ваза? Он душит мою свободу, Ава, оберегает так, что аж тошно. Помнишь, как в прошлый раз он запретил мне ехать на фестиваль одной? Сказал, что сам повезет, и в итоге мы с Максом сбежали.

— Яра, он просто боится за тебя. Да еще ситуация у вас сложная… Что будешь делать? — Аврора вздыхает в ответ.

Я шевелю пальцами ног и любуюсь безупречным педикюром.

— Не знаю. Хочу вырваться, почувствовать себя свободной. Может, пора поставить его на место… Ладно. Расскажи, как у тебя с тем парнем из бара...

— Да никак, — грустно отвечает подруга и отхлебывает чай. — Зато наш новый лаборант, практикант или как там его, кажется, за мной шпионит. Но он довольно милый.

— Шпионит? — искренне удивляюсь я.

— Или это все мое воображение…

— Понятно, а ты купила то прикольное платье, которое стоит вагон денег?

— А то! — вспыхивает подруга. — Теперь моя жаба бьется в истерике, а хомяк в — оргазме!

— Ахереть! — удивляюсь я. — Ну ты всех затмишь!

— На то и расчет… — но ее слова обрываются, когда дверь моей комнаты приоткрывается с тихим скрипом. Я замираю, напрягаясь всем телом, и пряди падают на лицо, когда я резко сажусь.

Захар.

Его силуэт широкой тенью заполняет дверной проем, и воздух в комнате тяжелеет от моего нарастающего гнева.

— Ава, я перезвоню, — шепчу подруге и откладываю телефон, не дожидаясь ответа.

Мгновенно вскакиваю с кровати, скидывая босые ступни на паркет и гневно смотрю на наглого нарушителя моего спокойствия.

— Ты опять? — шиплю ему, острым, как осколок стекла, голосом. — Что тебе надо, Захар?

Он делает шаг вперед. Темные глаза, обычно теплые, сегодня странно мерцают, и я не могу уловить, что в них скрывается.

— Ярослава, послушай, — разносится его низкий голос, но в нем нет сегодняшней властности, а слышится что-то более мягкое, почти умоляющее. — Тебе не надо так... позировать. Обнаженной. Это глупо, ты же знаешь, какие там люди. Они разные, а ты девушка… красивая.

Его слова неприятно бьют, и я чувствую, как жаркий гнев вскипает внутри.

— Глупо?! — кричу я, хватая подушку с кровати и швыряя ее в Захара. — Ты мне не брат, Захар! Хватит душить меня своей опекой! Найди себе девушку, а не шлюху на одну ночь, и успокойся.

Подушка ударяется в его грудь и падает, а он даже не шевелится, только смотрит, и этот взгляд — он не такой, к которому я привыкла. Не железный, не приказной, а... растерянный, будто он сам не понимает, зачем пришел.

Но я уже очень зла и выяснять его дурацкие причины не намерена. Я стремительно двигаюсь к нему, сжав кулаки, но он ловит мои запястья быстрым движением. Сильные, горячие пальцы обхватывают мою кожу огненными браслетами.

Я замираю, дыхание сбивается от негодования, и время словно замедляется.

Его прикосновение не грубое, как днем, когда он тащил меня из студии, а мягкое. Пряди падают на лицо, я откидываю их легким движением головы, и наши взгляды сталкиваются.

Сердце бьется быстрее, и я не понимаю, почему его пальцы, все еще сжимающие мои запястья, заставляют кожу гореть, а мысли путаться. Невольно хмурюсь и пытаюсь осознать, почему он не отпускает меня, а я все еще не вцепилась ему в глотку зубами?

— Что с тобой? — шепчу неуверенным голосом, и сама не знаю, чего жду — ответа или шага ближе. Он молчит, только смотрит. Затем отпускает мои запястья, резко, как будто обжегся, и отходит назад, в тень дверного проема.

— Просто... будь осторожнее, Яся, — его привычный бас неожиданно странно ломается, и Захар кашляет.

Он разворачивается и уходит, не проронив больше ни слова, оставляя меня в комнате, где воздух все еще дрожит от его присутствия.

Что это было?

Инстинктивно касаюсь пальцами запястья, где еще горит тепло его рук. Падаю обратно на кровать. Я смотрю в потолок, пытаясь понять, что только что произошло между нами, и почему его уход оставил странный осадок.

Утро врывается в комнату, как незваный гость, разрывая тонкую пелену сна резкими криками с первого этажа. Я подскакиваю на кровати, сердце бьется от внезапного пробуждения.

Крики и упреки рвут тишину! Я узнаю голоса: отец, с его низким, гневным рыком, и Захар, чей обычно твердый тон сегодня трескается от растерянности.

Тело напрягается, а в груди разливается холодная и липкая тревога. Я не просто боюсь — я чувствую, как мой хрупкий мир, где я обычно балансирую между своими желаниями и отцовскими запретами, рушится, как карточный домик.

Быстро накидываю футболку и натягиваю домашние шорты. Внутри все клокочет, эмоции бурлят!

Что-то не так. Это не просто ссора. Я чувствую, как их гневные слова вонзаются не только друг в друга, но и в мою душу, что разрывается между любовью к отцу и любовью к брату. Я прислушиваюсь, медленно подхожу к лестнице.

— Ты таскаешь в дом девок, Захар, и даже не проверяешь, кто они такие, блядь!

— А каким образом мне их проверять? Справки спрашивать?! Мне тоже надо жить, отец! — Захар отвечает злым и дрожащим от обиды голосом.

— Это из-за тебя наш дом взлетел на воздух!

Эти слова бьют, как молния, и я чувствую, как ноги слабеют, а в горле встает горький ком.

Что происходит?! Почему отец обвиняет Захара?

Я бегу вниз легкими шагами босых ног. Я люблю отца — его решительность, его объятия и запах табака. Но Захар — мой старший брат и что бы я ему не говорила, это не отменяет мою любовь.

И теперь они ругаются, а я — между ними, как мост, который вот-вот рухнет.

В гостиной я вижу их. Отец хватает Захара за футболку, прижимает к стене, его лицо — одна сплошная ярость, а Захар, с горящими негодованием глазами, сбрасывает его руки. Они сцепляются, как волки в схватке.

Сердце рвется на части!

— Папа, Захар, хватит! — но голос тонет в их рычании.

Я бросаюсь между ними, толкаю их руками, но я — всего лишь тень в этом урагане. Отец, в слепой ярости, отмахивается плечом, и я отлетаю к стене, сбивая барный стул. Боль в спине вспыхивает, а слезы жгут глаза. Дыхание рвется, сдавленное паникой и астмой, что всегда поджидает в такие моменты. Я вижу, как до них доходит. Гнев сменяется ужасом, и они бросаются ко мне, падая на колени.

— Яся, прости, — голос отца ломается, а Захар касается моего плеча.

Я дрожу, а слезы неосознанно катятся по щекам. Тянусь к карману, доставая ингалятор. Вдох — холодный, как спасение, возвращает воздух в легкие, но не в душу.

Они обнимают меня. Их руки разные, но одинаково сильные, пытаются унять мою дрожь. Отец прижимает меня к груди, его тепло знакомое, родное. Я чувствую, что он корит себя за случившееся. Захар гладит мои волосы, перебирая синие пряди.

— Я вас обоих люблю, — всхлипываю я, пытаясь подавить дрожь в голосе. — А вы... Вы заставляете меня переживать, будто я теряю вас. Почему вы так себя ведете?! Что произошло?

Смотрю на них и чувствую, как любовь к ним разрывает меня, а их разборки, ножом режут по живому. Отец целует меня в макушку, его губы нервно дрожат. Захар отводит взгляд, но его рука еще остается на моем плече задерживается.

— Я потеряла маму, но без вас я не выдержу. Я умру…

Глава 11. Захар. Тщетный поиск.

Машина ревет, а отец гонит, будто сам дьявол несется за нами по пятам. Он подрезает какого-то лоха в кроссовере, шины визжат. Я вжимаюсь в сиденье, пальцы до белизны стискивают подлокотник.

Октябрьский ветер врывается в щель окна, хлещет по лицу, но внутри меня полыхает пожар, что жжет ребра и душит горло. Яся. Ее лицо вспыхивает в воспоминаниях. Синие пряди, глаза, что рентгеном смотрят прямо в мою душу. Она любит нас, но мы с отцом подвели ее. Отец бросает на меня серьезный взгляд, его глаза, как два лезвия, готовые вспороть меня за косяк.

— Захар, ты что, блядь, рехнулся? — рычит отец хриплым голосом.

— Ты толком ничего не рассказал! При чем здесь мои девчонки?!

— При чем тут твои бабы? Да при том, что одна из них, твоя чертова подстилка, подложила нам бомбу в подвал! — его слова бьют, как кулак в челюсть, и я задыхаюсь, не от скорости, а от того, как эта правда вгрызается в меня.

— Одна, отец! — ору я, и голос срывается. — Я приводил домой только одну! Остальные — в отелях, в дырах, где никто не спрашивает имен! Объясни, какого хрена ты на меня гонишь? — Сердце колотится, как басы на рейве, а в груди сплетаются тревога и злость, что я, возможно, реально облажался. Из-за меня Яся могла... Черт, даже думать об этом не могу.

Мирон фыркает, выворачивает руль, обходит грузовик. Машина дергается, будто хочет сбросить нас обоих в ад.

— Мой компьютерный фрик перевернул весь мир. Всех сантехников, ремонтников в округе. Он проверил каждого, и никто не вызвал подозрения, кроме… Твоей бабы, которая тоже была в нашем доме! — цедит он. — Олег прогнал ее биометрию по всем камерам города, от метро до чертовых парковок. Взломал базы соцсетей, копался в медицинских записях — от стоматологов до гинекологов. Искал хоть какой-то след. Ноль, Захар! Эта сука — как призрак, только с губами, которые ты, видать, хорошо запомнил. Она была в нашем доме до того, как все разнесло к чертовой матери.

Его голос все также режет, и это невыносимо. Мысль, что из-за меня Яся могла погибнуть, почти убивает меня самого.

Мирон тормозит так резко, что я чуть не влетаю в приборку.

— Я не хотел обсуждать это при Ясе, она и так на грани, сын, — он рычит, почти шепотом, но от этого еще страшнее. — Помнишь имя той девки? Ну же, напряги свою башку.

Я стискиваю кулаки, кровь стучит в висках.

— Не помню, отец, — выпаливаю я, ощущая, как голос дрожит, будто я пацан, которого поймали за курением. — Это была просто ночь, одна из тех, когда ты не думаешь, а просто... черт, живешь.

Он хмыкает, жмет на газ, обгоняя еще одного идиота, и дорога перед нами стелется черной лентой, ведущей в никуда.

— Подробности, Захар. Что было в тот вечер? Не беси меня, выкладывай. Давай, думай!

— По-моему, Таня или… блядь, я выпил немного тогда в клубе.

На самом деле текила неплохо дала в голову... А та девчонка очень удобно оказалась рядом и станцевала для меня на барной стойке. Она была хороша...

— Черт! Ты же понимаешь, что обычных девок легко найти, но не эту. Как она вышла на тебя? Давай, думай!

Я взрываюсь, нервы лопаются, как гнилая резина. Конечно, я допер, что раз Олег не может найти ее следы, она очень даже необычная!

— Чего тебе, Мирон?! Хочешь знать, как я ее драл? Она на четвереньках, я сзади! Или как глубоко она брала в рот? Если тебе не до этого, то я больше ни хрена не помню!

Но тут — как вспышка в мозгу, как будто кто-то врубил свет в темной комнате.

— Погоди... Она не отлучалась. Ни на секунду. Это я свалил в душ, минут на десять, может, пятнадцать. Думал, она просто лежит, ждет, но...

Я замолкаю. Отец зло ухмыляется.

— Вот оно, Захар. Пока ты полоскал свой хер, эта тварь спрятала сюрприз в нашем подвале. И теперь мы найдем ее, даже если придется разворотить этот долбаный город до основания. В каком клубе ты ее подцепил?

— В «Прицепе». Это бар.

— Чеши туда и постарайся разузнать о ней. Нам повезло, надеюсь, ты это осознаешь. Чертов скачок электричества спас наши задницы.

Я сижу, придавленный его словами, а в голове — Яся. Ее лицо, ее запах, легкость, как будто она может улететь, если я не буду держать крепко. Я виноват. Если эта девка — причина, по которой наш дом взлетел на воздух, то я подвел не только Мирона, но и ее. И это жжет сильнее, чем шрам от ожога.

Мирон резко тормозит у бара, шины скользят по асфальту, и я чуть снова не влетаю лбом в приборку.

— Пристегиваться надо. Но уже смысла нет. Выметайся, Захар, — рычит он своим обычным прокуренным голосом, как будто проглотил наждачку. — И не облажайся снова, сынок, помни, ты тут не для того, чтобы член свой порадовать.

Он ухмыляется. Я киваю, вываливаюсь из машины, и она с ревом уносится в ночь, оставляя меня в облаке выхлопа и собственных мыслей, что продолжают жечь мозг.

Бар гудит, битком набитый потными, желающими повеселиться в тихий пятничный вечерок, телами. Я проталкиваюсь к стойке, локти работают, как поршни. Заказываю шот текилы. Жидкость обжигает горло, а внутри бурлит вулкан. Заказываю еще. Я облажался и осознавать это тяжелее всего!

Оглядываю толпу, лица смазываются, как в плохом сне, и тут замечаю ее — Лизу. Тонкая, с розовыми волосами, она стоит у дальнего столика, смеется, запрокидывая голову, как будто весь мир у ее ног. Я помню ее. Мы тусовались вчетвером, и я уехал с той девчонкой, имя которой не помню, что теперь, похожа на привидение с идеальной задницей и таким большим ртом… Черт. Сердце дергается, как провод под током, и я заказываю коктейль — что-то с джином, пахнущее мятой. Девчонки такое любят. Подхожу к Лизе, протягиваю ей бокал причудливой формы, пальцы чуть дрожат, но я держу лицо, как будто мне плевать.

— Привет, Лиза. Где твоя подружка? Давно не виделись.

Она удивляется мне и берет коктейль. Ее ногти блестят, как алмазы. Лиза улыбается, но в этой улыбке прослеживается кошачье любопытство.

— О, Захар, ты прям по делу, — смеется она, и голос приятно вибрирует, лаская слух. — Маша сегодня в «Атмосфере», тусит, как королева. А как у вас тогда прошло? Она прям сияла, рассказывала всякое, — Лиза подмигивает, ожидая подробностей.

— Она делилась подробностями? Черт, что она могла рассказать? — я отмахиваюсь, криво ухмыляясь, как будто мне не до этого. — Да так, ночь как ночь.

Лиза хмыкает, потягивая коктейль через трубочку. Я уже вызываю такси, не слушая ее болтовню. «Атмосфера». Надо найти эту Машу, пока она не растворилась, как дым.

Этот клуб — это не просто тусовка, это место для тех, у кого карманы трещат от бабла. Неон бьет по глазам разноцветными лазерами, музыка долбит, а толпа движется в разнобой. Я ищу Машу — ее лицо, смутно запомнившееся, с острыми скулами и губами. Час, два, три — я обхожу бары, вип-зоны, танцпол, но ее нет. Как будто она испарилась! Лиза ошиблась. Усталость наваливается, и я вываливаюсь из клуба.

Такси везет меня обратно к пентхаусу Калмыкина. Я равнодушно пялюсь в окно.

И тут — как удар под дых! Возле уютного сквера, недалеко от закрытой территории пентхауса, я вижу Ясю. Она стоит под фонарем, а рядом — Максим! Этот скользкий тип с улыбкой, как у продавца подержанных тачек. Он обнимает ее, шепчет ей что-то на ухо, и Яся улыбается в ответ. Ее лицо светится, как будто он подарил ей луну. Мое сердце рвется, как тонкий пергамент, а внутри все полыхает. Это не просто ревность, а что-то более глубокое, грязное, как будто кто-то вырывает у меня кусок души прямо сейчас!

Яся. Моя Яся.

Она не моя… Но, черт возьми, почему тогда я хочу бить этому Максиму морду, пока он не перестанет дышать? Стою, вцепившись в ручку двери такси, и не могу отвести взгляд. Ненавижу себя.

Я бью кулаком по колену, боль отрезвляет. Я выхожу из машины. Шаги тяжелые, как будто я тащу за собой бетонную плиту. Направляюсь к ним.

Его губы касаются ее уха, и Яся улыбается. Черт, улыбается так, будто он только что открыл ей райские врата! Ревность жрет меня заживо! Это не просто братская забота, а что-то темное, голодное, глубинное и затаившееся, как монстр, что хочет разорвать Максима на куски… Я-то знаю, просто уверен, что он причинит ей боль рано или поздно. Но я всего лишь брат, и это все осложняет, потому что я не имею права думать о ней так.

Подхожу ближе, и они замечают меня, Яся замирает. Ее глаза расширяются, как у олененка в свете фар. Максим лениво отстраняется, но все еще держит свою руку на талии Ярославы. Это добивает меня, как удар ниже пояса.

— Яся, уже три ночи, — стараюсь держать голос ровным, как брат, что просто беспокоится. Но трещина внутри выдает все. — Пора домой, отец будет переживать, что ты шляешься с кем попало.

Она хмурится, ее губы кривятся в милой гримасе, что всегда меня разоружает.

— Захар, я уже взрослая, — отрезает она, легким, как перышко, голосом, но с острым краем. — Сама решу, когда и куда мне идти. Тем более, Максим не «непонятно, кто». Ты его отлично знаешь.

Ее слова мне не нравятся и ревность закипает жгучей, неконтролируемой лавой. Я давлю это чувство, прячу за маской тревожного брата.

Я тянусь к руке Яси, но Максим твердо и уверенно перехватывает мою кисть. Он смотрит на меня с гребаной ухмылкой, что делает его похожим на акулу.

— Захар, успокойся, — шутливо говорит он гладким, как масло, голосом. — Ярослава в моих надежных руках. Я позабочусь о ней лучше, чем ты можешь себе представить.

Эти слова все равно, что бензин в огонь, и я взрываюсь. Я рычу, низко, гортанно, и толкаю его в грудь. Кулак летит, целясь в челюсть. Максим вовремя отмахивается, контратакует. Локоть врезается в мой бок. Боль пронзает, но я не чувствую ничего, кроме этой ярости, что ослепляет, делая меня зверем.

Мы сцепляемся, кулаки мелькают, как в уличной драке, его удар попадает в скулу, соленая кровь течет. Я бью в ответ в живот, выбивая воздух из его легких. Кажется, весь мир за нами наблюдает, а внутри меня — хаос, ревность жрет, потому что он трогает ее, шепчет ей, заставляет улыбаться, а я не могу, не имею права!

Ярослава что-то кричит, явно не понимая причину моего внезапного гнева, ведь ничего страшного на самом деле не случилось, но я начал разборки!

— Прекратите! Захар, Максим, хватит! — она втискивается между нами, толкает руками в стороны. Ее прикосновение отрезвляет меня, но внутри все еще полыхает гнев. Ярослава смотрит на меня глазами полными разочарования и слез.

— Максим, извини, я... пойду с Захаром. Прости. До завтра.

— Захар, — рычит Максим, — мы ведь договорим?

— Не сомневайся, — бросаю в ответ.

Яся неодобрительно качает головой и поджимает губы, осуждающе вглядываясь в мои глаза.

Она крепко хватает меня за рукав, уводит прочь. Яся легкими быстрыми шагами идет впереди, держит, словно боится, что я сорвусь, и все начнется заново.

Мы идем молча. Ее рука наконец отпускает мою, когда мы входим в скоростной лифт. Я вижу, как Яся обижена, сердита. Плечи напряжены, белокурые пряди падают на лицо, скрывая глаза.

Она не понимает, почему я так взбесился, почему не дал ей побыть с Максимом. Это рвет меня еще сильнее, потому что я не могу сказать правду — что ревную, что хочу ее для себя, что ее улыбка для другого — как нож в сердце!

— Захар, что с тобой? — шепчет она наконец ломким голосом. — Ты ведешь себя, как...

Яся не договаривает, и я молчу, потому что если открою рот, то скажу все, что нельзя, и разрушу нашу жизнь.

Мы входим в пентхаус, ночь обещает забытье, но внутри меня уже поселился ад, что не утихает.

Яся молча поднимается на второй ярус и хлопает дверью.

— Видел ваши разборки, — произносит Костян и сует мне в руки джойстик от «Плейстейшен». — Знаешь, я бы тоже ему въебал. Не нравится мне этот тип, но он чист. Не придраться.

— Бля, не начинай, Костян. Партию в «Мортал Комбат» и я спать, — тру уставшие глаза и падаю в удобное кресло.

Глава 12. Мирон. Я должен все знать.

🔞 ⚠️ Внимание, в главе преобладает жестокость, насилие и все то, что предпочитает Мирон. А вы знаете, каким он иногда может быть…

Прошлое. Четырнадцать лет назад.

Я прихожу в себя, и мир плывет, как после удара по яйцам. Голова трещит, а тело лежит на куске ржавого железа. Я все еще в этом заброшенном цеху.

Моргаю, фокусируя зрение, и вижу Жорже — моего верного ублюдка, с знакомыми шрамами на морде и горящими глазами. Он настойчиво сует мне в руки гаджет и уже тараторит с португальским акцентом, что скользит по словам, как смазка по члену.

Рассеянно беру кусок пластика и цепляю к уху.

— Босс, я думал, ты сдох.

Рядом сидит Демид и смотрит на меня бегающими глазами.

— Мирон, ты оклемался? Этот гад вколол тебе какую-то хрень, мы его еле утихомирили, чуть не ушел, — его голос срывается.

— Бля, твоей тачке, кажется, пиздец, — влезает Сеня, ожидая от меня ответ, словно мне это сейчас важно.

Взгляд цепляется за стул в центре. На нем привязан этот ублюдок, но без балаклавы.

Я разглядываю его, как свежую добычу. Высокий, спортивный. Даже через водолазку видно, как мышцы бугрятся в попытках вырваться. Шрамы на шее тянутся, уходя за ворот. Волосы черные, мокрые от пота и дождя, прилипшие ко лбу, а глаза — узкие и серые.

Я вскакиваю, ярость жжет внутри. Комната вертится, стены пляшут, и я хватаюсь за край железного листа, чтобы не грохнуться.

— Сука, — шиплю я, собирая волю в кулак, мышцы напрягаются, но тело помнит, кто здесь альфа. Гулкими шагами направляюсь, пошатываясь, к нему. Смотрю в глаза, что обещают мне смерть, но точно знаю — сегодня умрет он.

— Год назад мою жену, Анжелику Романову, убил профи в кафе, — рычу я низким вибрирующим от злобы и нетерпения голосом. — Пуля в грудь, чисто, без шума. Ты знаешь, кто это был. И ты мне скажешь.

Он зло ухмыляется, но я не придаю этому значения. Жорже и Демид неплохо подправили ему морду. Так даже лучше, красивее.