Отдел "К": Дело о рождественских исчезновениях

Новогоднее чудо в Глуховске обычно пахло серой, перегаром и ледяной тоской.

Инспектор Отдела «К» Артём Калинин стоял около унылого двора на окраине «Спутника» — самого большого спального района города — и наблюдал, как чудо в лице двухметрового снеговика с углём вместо глаз методично долбило головой о стену панельной девятиэтажки. С каждым ударом с карниза сыпалась ледяная крошка, а в форточках на третьем этаже вздрагивали гирлянды. Снеговик не был творением рук человеческих: его слепила сама природа, а после, судя по всему, кто‑то щедро плеснул в него магической энергии праздничного стресса и всеобщей истерической радости. Получился элементаль тоски по лету с явными признаками агрессивного поведения.

Глуховск был городом, где магия не исчезла, а просто слегка прохудилась. Она сочилась из трещин в асфальте, копилась в узлах линий электропередач и особенно буйствовала в праздники. Отдел «К», где служил Артём, занимался как раз такими «протечками» — аномалиями, не вписывающимися в стройную картину обыденного мира. Большая их часть была безвредной и глупой: ожившие новогодние игрушки, гирлянды, игравшие похоронный марш, или, как в данном случае, снежные скульптуры, проявлявшие нездоровый интерес к архитектуре. Местные жители, поколениями жившие бок о бок с этой подспудной мистикой, относились к ней с философским спокойствием и врождённым скепсисом. Они ругались, вызывали коммунальщиков, а когда те разводили руками — звонили в «особый отдел». Чудес тут не ждали. Ждали устранения неполадок.

Артём как раз и был высококлассным мастером по устранению магических неполадок. Высокий, сутуловатый, в потёртой кожаной куртке поверх бронежилета, он производил впечатление человека, который забыл, что такое удивление. Его лицо, не лишённое усталой привлекательности, было бесстрастной маской. Только в уголках серых глаз залегли вечные морщинки — не от смеха, а от постоянного прищура, будто он всегда вглядывался в неприятную даль.

— Дядь, вы его, что ли, укротитель? — спросил паренёк в пуховике, сгруппировавшийся за спиной Артёма.

Со двора смотрела небольшая толпа: бабушки с авоськами, дети, которых не успели загнать домой, пара мужиков с явным желанием помочь чем‑то тяжёлым и тупым.

— Ликвидатор, — поправил Артём, не оборачиваясь. Он открыл алюминиевый кейс, вынул нечто, напоминающее гибрид безменовского пистолета и лазерного уровня.

— Это чё, волшебная палочка? — фыркнул кто‑то сзади.

— Дозированный эмпатический ретранслятор, — отчеканил Артём, вставляя в прибор холодно сияющий кристаллический аккумулятор. — В просторечии — «будильник». Он посылает импульс, который перегружает примитивную магическую матрицу, собранную на сильных эмоциях. Снеговик развалится. Чудо закончится. Все разойдутся по домам.

Он нацелился. Снеговик, почувствовав исходящую от прибора угрозу, оторвался от стены и повернул к нему свою морковную голову. Угли‑глаза полыхали тусклым, обидчивым светом.

— Он ж живой! — ахнула бабушка.

— Он не живой. Он — аномалия, — сквозь зубы процедил Артём. — Как галлюцинация, только из снега. И сейчас она пройдёт.

Он нажал на спуск. Прибор тихо взвыл, и в воздухе запахло озоном и… мятной жвачкой. Это был побочный эффект «будильника»: он вышибал дурную магию, подмешивая к импульсу безликий, но навязчивый «запах праздника» из какого‑нибудь рекламного ролика. Снеговик замер, затрещал по швам и медленно осел в бесформенную кучу снега, из которой торчала лишь одинокая, уже никому не угрожающая морковка.

Толпа вздохнула разочарованно. Чуда не случилось. Никакой битвы, никакого волшебства. Просто приехал угрюмый дядька с приборчиком и нажал кнопку. Таксист вызвал такси от мира фантазий.

— И всё? — недовольно протянул паренёк.

— И всё, — Артём щёлкнул предохранителем и убрал «будильник» в кейс. — Поздравляю с наступающим. Старайтесь меньше злиться и испытывать душевный подъём в радиусе пяти метров от снежных построек. Эмоции — это топливо для таких казусов.

— Да мы и не злились! Просто Серёга с пятого этажа вылил вчера на балконе остатки шампанского, вот оно, наверное, и впиталось, — предположила одна из бабулек.

Артём лишь вздохнул. Так и работалась магия в Глуховске — спонтанно, нелепо, через бытовуху и человеческую глупость. Никаких великих заклинаний, никаких школ волшебства. Просто накопленный стресс, радость, тоска или злость иногда, как статическое электричество, разряжались в окружающий мир, оживляя что‑то неодушевлённое или искажая реальность. Отдел «К» был своего рода аварийной службой, которая вытирала эти лужи с порога реальности. Артём в этой службе был идеальным сотрудником. Он не верил в смысл этих «протечек». Он просто чинил.

Забрав с собой морковку как вещественное доказательство (в протоколе это будет значиться как «объект‑катализатор»), он сел в служебный уазик. В салоне пахло бензином, старым кожзамом и его же собственным цинизмом. Он завёл мотор, глядя на двор, где дети уже растаскивали остатки снеговика для новых, более мирных проектов.

«С наступающим, — мысленно бросил он в адрес города, укутан packed в мишуру и сизый промышленный снег. — Жгите. Желайте. Только потом не удивляйтесь, если ваше желание вздумает кого‑нибудь придушить».

И, включив дворники, чтобы стереть с лобового стекла налипшую магическую и обычную грязь, он тронулся с места. Рабочий день был в разгаре, а до Нового года оставалось всего ничего. В Глуховске это означало, что самое интересное было ещё впереди.

Офис Отдела «К» в пять часов вечера 30 декабря напоминал брошенную орбитальную станцию. Тишина здесь была густой, липкой, нарушаемой только мерным тиканьем больших настенных часов — подарка какого‑то бывшего начальника с дурным чувством юмора. Их стрелки неумолимо приближались к празднику, как заключённые к краю стены.

Артём Калинин сидел за своим столом в дальнем конце открытого пространства, где царил образцовый беспорядок. Папки с отчётами о «фантомных хлопушках» и «агрессивно мигающих гирляндах» лежали вперемешку с инструкциями по противопожарной безопасности. На мониторе застыла половина заполненного формуляра о нейтрализации снежного элементаля. Артём дописывал её одной рукой, другой поднося к губам кружку с остывшим кофе. Напиток был таким же тёмным, горьким и лишённым иллюзий, как и его владелец.

За окном, в пятнадцати этажах ниже, Глуховск зажигался. Улицы, днём серые и слякотные, теперь тонули в агонии иллюминации. Миллионы разноцветных лампочек — от дешёвой китайской мишуры на балконах хрущёвок до пафосных светодиодных скульптур у мэрии — яростно сигналили в наступающую темноту, словно пытаясь выжечь саму зиму. Снег, падающий крупными, ленивыми хлопьями, в их свете казался не природным явлением, а дешёвым спецэффектом. Где‑то там гремела праздничная музыка из торговых центров, визжали дети, целовались парочки, надеявшиеся, что магия ночи как‑то изменит законы физики и химии их отношений. Весь город превращался в одну большую, плохо пропатченную аномалию.

Артём смотрел на это безумие и чувствовал лишь ледяную, знакомую усталость. Новогодняя магия. Какое громкое название для кучки примитивных психофизических сбоев. Весь этот шум, суета, принудительное веселье — они не создавали чуда. Они создавали топливо. Эмоциональные выхлопы миллиона душ: раздражение от толпы в магазинах, стресс от поисков подарков, истеричная радость от двух лишних дней выходных, глубокая, подвальная тоска одиночек. Всё это копилось в атмосфере Глуховска, как статическое электричество в синтетическом ковре. А потом разряжалось во что‑нибудь нелепое и потенциально опасное: в снеговика‑вандала, в гирлянду, начинавшую транслировать в эфир чужие ссоры, в шампанское, от которого людей тошнило не по причине плохого качества, а из‑за сгустка коллективной зависти, попавшего в бутылку на заводе.

Это не было волшебством. Это был сбой системы, брак на производстве иллюзий. Люди так отчаянно хотели верить в чудо, что их собственная вера, искажённая и испорченная, материализовалась в самые уродливые формы. Артём видел результат этого годами. И с каждым годом его цинизм закалялся, как сталь.

Его взгляд скользнул по пустым креслам коллег. Все разбежались — готовиться, веселиться, делать вид. Только он остался. Здесь было тихо. Здесь не нужно было притворяться, что тебя радует бой курантов или дурацкий голос какого‑нибудь телеведущего из ящика. Здесь можно было просто быть собой — высокооплачиваемым дворником, который выметает последствия всеобщего эмоционального помешательства.

Он отхлебнул кофе, поставил кружку на стопку отчётов, оставив мокрый круг. Его пальцы сами потянулись к верхнему ящику стола. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно. Там, под папкой с грифом «Секретно», лежала маленькая, потрёпанная по краям фотография. Он не стал её вытаскивать, лишь приоткрыл ящик, чтобы увидеть снимок. На нём — мальчик лет восьми и девочка чуть младше, оба в смешных бумажных колпаках, уставившиеся на вспышку фотоаппарата с широкими, беззаботными улыбками. За их спинами — ёлка, вся в блёстках и ватной мишуре из советского прошлого.

Чудо. Он тогда загадал желание. Искренне, со всей силой детской веры. Он просил у этой ёлки, у Деда Мороза, у всей этой мишуры лишь одного — чтобы его сестрёнка выздоровела. Это было его новогоднее чудо.

Через три месяца её не стало.

С тех пор Артём знал правду. Новогодняя магия была не просто бесполезной. Она была опасной. Она давала ложную надежду. Заставляла поверить, что в мире есть какая‑то справедливая сила, которая исполняет желания. А потом эта сила демонстрировала тебе свою полную, абсолютную беспомощность. Или, что хуже, брала за исполнение какую‑то неочевидную, чудовищную плату.

Он резко захлопнул ящик. Звук отозвался коротким, сухим эхом в пустом зале. Фотография исчезла в темноте, как и должно быть. Память — не для праздников. Память — это холодный камень за пазухой, который не даёт согреться дурацким иллюзиям.

Он допил кофе до гущи, ощущая во рту привычную горечь. Лучше бы это был яд. Яд хотя бы действовал предсказуемо. Внезапно его взгляд упал на коробку с блестящим серпантином, которую забыла прибрать уборщица. Один серебристый усик вылез наружу и беспомощно шевелился под дуновением кондиционера. Смотрелся так же жалко и неуместно, как и вся эта затея с «волшебным праздником».

Именно в этот момент, в идеально рассчитанной тишиной точке между его мыслями, на столе зазвонил служебный телефон. Резкий, не терпящий отлагательств звук прорезал тишину, как нож — праздничный торт.

Артём взглянул на дисплей. Определился номер. Начальник.

Он медленно, с той самой профессиональной, вымученной безэмоциональностью, поднял трубку.
— Калинин.

Голос в трубке был ровным, но в нём слышалось напряжение, которое начальник никогда не проявлял просто так.

— Артём, ты ещё там? Хорошо. Собирайся. На Центральной площади — нештатная ситуация. Главная ёлка. Там… горит один огонёк. И никто не может его погасить. Физически.

В голосе начальника была та самая нотка, которую Артём ненавидел больше всего — нотка «возможного контакта с чем‑то, что не вписывается даже в наши дурацкие инструкции».

— Гирлянда сломалась, — констатировал Артём, уже мысленно проверяя список оборудования в уазике.

— Нет, — начальник сделал паузу. — Не сломалась. Она сама горит. Синим. И вокруг… холодно. Очень холодно. Поезжай. И будь осторожен. Это… не похоже на обычный сбой.

Артём положил трубку. Он сидел ещё секунду, глядя в темнеющее окно, где город продолжал свой громкий, яркий, фальшивый карнавал. Где‑то там, в самом его сердце, уже ждала его новая «неполадка»: синий огонёк, холод. Не похоже на сбой.

Он потёр переносицу, чувствуя приступ знакомой, циничной досады.

«С наступающим», — подумал он, поднимаясь с кресла и хватая со стойки ключи от уазика. — «Начинается».

Глава 2: Огни на ёлке

Центральная площадь Глуховска в канун Нового года была похожа на гигантский, плохо отрежиссированный спектакль. Под белёсым куполом неба, подсыпавшего скупыми порциями снежной пудры, кипела жизнь, лишённая всякой тайны и наполненная до краёв ритуалами. Скороговоркой трещали барабаны уличных торговцев, продающих шарики «как стеклянные» по цене пластиковых. Над всем этим висел густой запах жареных каштанов, сладкой ваты и подгорелого масла — запах обязательного, приобретённого веселья.

И над всем этим царила Она. Тридцатиметровая красавица‑ель, привезённая, как гласила городская легенда, из сибирской тайги, где она когда‑то скучала в окружении волков и медведей. Теперь она стояла, закованная в километры гирлянд, увешанная тысячами шаров, как новогодняя заключённая. Её верхушка, украшенная холодной, бездушной звездой из сапфирового стекла, почти терялась в низкой облачности.

Артём Калинин пробивался сквозь толпу, ощущая себя диверсантом на вражеском празднике. Его кожаная куртка и сосредоточенное, непраздничное выражение лица заставляли людей невольно расступаться. Он шёл мимо детей, катающихся на ледяной горке с визгом, который резал слух; мимо парочек, деливших один стаканчик глинтвейна и свои нехитрые планы на ночь; мимо одиноких стариков, наблюдавших за суетой с выражением вечного, спокойного недоумения на лицах.

Непосредственно у ограждения, опоясывавшего гигантскую ёлку, царил уже другой порядок — порядок служебный. Тут толпились волонтёры в одинаковых ярко‑синих куртках с надписью «Магия в каждом дне!», которые выглядели измотанными и слегка обманутыми в ожиданиях. Двое мужчин в комбинезонах «Горсвета» с озабоченным видом копались в открытой металлической распределительной коробке, из которой тянулись толстые жгуты проводов. И стоял он — смотритель.

Мужчина лет пятидесяти, в потрёпанной дублёнке и ушанке, с лицом, на котором хроническое недовольство жизнью высекло глубокие, неизгладимые борозды. Он курил, не обращая внимания на запрещающую табличку, и его взгляд, скользивший по толпе, был полон такого ледяного презрения, что, казалось, мог задушить гирлянды.

И была гирлянда.

Артём остановился, поднял голову. С первого взгляда всё казалось обычным: лавина огней, мигающая в бешеном, предписанном программой ритме — красный, жёлтый, зелёный, белый. Но затем взгляд цеплялся за аномалию. Примерно на уровне пятого этажа, чуть левее центра, горела одна‑единственная гирлянда. Не мигала. Не переливалась. Горела ровным, густым, неестественно глубоким синим цветом. Цветом полярной ночи, тёмного льда и чего‑то бесконечно далёкого. Она не вписывалась в общий безумный хор огней. Она была тихой, настойчивой, чужеродной нотой.

Отдел «К» не возник по приказу свыше и не родился из громкого мистического инцидента. Он вырос, как плесень в подвале старого здания — тихо, незаметно, из ощутимой потребности залатать дыры в самой реальности. Изначально его не было в штатном расписании: была папка — толстая, серая, с грифом «Для служебного пользования» — в сейфе начальника городского УВД капитана Грошева. Надпись на корке: «Протоколы о заведомо ложных вызовах и групповых психогенных расстройствах. Сводка».

Собирать её начал в конце 50-х молодой, дотошный оперативник Игорь Столяров. Он не верил в чертовщину, он верил в логику. Логика подсказывала: если в разных концах огромного индустриального Глуховска, в разное время, абсолютно разные люди — от сталеваров до учительниц — рассказывают одно и то же (например, про «кикимору в паровом коллекторе» или про «говорящую воду в колонке»), значит, есть причина. Не сверхъестественная, а земная: утечка газа, плохая вентиляция, массовое отравление суррогатом или, на худой конец, злая шутка. Столяров ездил, проверял, составлял акты. Чаще всего находил объяснение. Но не всегда.

Оставался осадок. Несводимый остаток. Как в истории с кочегаром ТЭЦ-2, который клялся: уголь в топке взвыл человеческим голосом и сложился в лицо. Утечки газа не было, алкоголя — нуль. Коллеги подтверждали: слышали. Столяров написал «массовая аудитивная галлюцинация, вызванная переутомлением и монотонным шумом агрегатов» и положил отчёт в папку. Но мысль грызла: а если это не галлюцинация? Если это свойство места? Если индустриальный гигант, пожирающий тысячи тонн топлива, порождает не только пар и электричество, но и призрачную «боль», которая иногда материализуется?

Переломным стал 1968 год. Зима. В старом районе «Камвольно-суконного комбината» (КСК) случилась серия инцидентов. Сначала у жильцов пропали домашние животные: не сбежали, а исчезли без следа, оставив на подоконниках комочки инея идеальной формы. Потом в подъездах слышались шаги и детский плач, хотя детей там не было. А потом старая липовая аллея у проходной зацвела — в январе. Цветы были белые, восковые, без запаха; насекомые их обходили. Через три дня они осыпались ледяной пылью.

Вызвали милицию, пожарных, санэпидемстанцию. Никто ничего не нашёл. Паника росла, пошли разговоры о «порче» и «проклятии фабрики». Собирались толпы. Капитан Грошев, поседевший и уставший от абсурда, вызвал к себе уже майора Столярова и положил перед ним раздутую папку:

— Всё, Игорь. Я старый. Тут либо мы с тобой кончаем с кукухой, либо в городе начинается Средневековье. Собирай команду: тихих, умных, скептиков. Разбери это навсегда. Как хочешь — так и называй. Только больше ко мне с этим не лезь.

Так появилась «Особая следственно-оперативная группа № 7» — в узких кругах «Группа Столярова», позже — Отдел «К». Буква «К» изначально значила «Казуистика» (разбор запутанных дел). Скоро сами сотрудники стали расшифровывать её иначе: «Казусы». А потом — просто «Кошмары».

Столяров набрал людей по принципу прочности психики и гибкости ума. Вошли:

инженер-физик с оборонного завода, уволенный за «неортодоксальные гипотезы в области полевых взаимодействий» (он отвечал за приборы);

врач-психиатр, разочаровавшийся в официальной науке после серии «психических заражений» в больнице;

архивариус краеведческого музея, знаток местных легенд, понимавший: миф — часто искажённая инструкция по выживанию;

и сам Столяров — следователь, обязанный увязывать всё в юридические рамки.

Метод был прост: рационализация и локализация. Они не охотились на призраков, а искали причину аномалии и способ её нейтрализовать. Чаще всего виновата оказывалась материя: залежи магнитной руды, вызывающей галлюцинации; проржавевшие трубы, издающие «стоны»; споры грибка, провоцирующие агрессию. С этим боролись технически.

Но иногда причина упиралась в другое: в «место силы», исковерканное годами страданий (КСК стоял на старом кладбище); в коллективный эмоциональный выброс (после аварии в шахте район перестал заводить механические часы); в древний обряд, чей энергетический след активировал новое строительство. Тогда применяли «неортодоксальные методы»: контр-ритуалы, энергетический сброс модифицированными приборами, психологическую нейтрализацию — убеждение, переключение внимания, создание нового, более стойкого паттерна. Они работали как сапёры, обезвреживая не бомбу, а саму идею взрыва.

Зачем это нужно государству? Ответ был прагматичен: для порядка. Аномалии мешали производству, сеяли панику, порождали суеверия, способные перерасти в религиозный или антисоветский бунт. Отдел «К» стал санэпидстанцией идеологической и психологической сферы: вычищал «ментальную заразу» и поддерживал стабильность. В сухих отчётах всё сводилось к «редким природным явлениям», «техногенным факторам» или «массовым психозам». Главное — чтобы «кошмар» не повторился.

Со временем Отдел обрастал архивами, оборудованием, собственными мифами. Столяров вырастил смену — таких же трезвых, неулыбчивых людей, для которых магия была не чудом, а разновидностью природной опасности, подлежащей предсказанию и купированию. Они составили классификацию угроз, протоколы реагирования, карты аномальных зон Глуховска.

Отдел «К» стал невидимым швом, скрепляющим ткань реальности в городе, где она особенно тонка и рвётся при каждом сильном душевном порыве. Они были дворниками, выметающими последствия коллективных кошмаров. И до поры до времени система работала.

— Калинин, Отдел «К», — отрекомендовался Артём, подойдя к группе у коробки и показав удостоверение. Взгляды волонтёров оживились смесью надежды и любопытства. Взгляд смотрителя лишь стал ещё более мрачным. — Что по протоколу?

Один из электриков, с сизым от холода носом, махнул рукой в сторону коробки:

— Да всё по протоколу! Щиток обесточен. Рубильник вот, видите? Вниз. На всей линии ноль вольт. А она горит. Физика отдыхает. Мы уже и предохранители проверяли, и кабель… Сухое место, замыкания быть не может. Она просто… берёт энергию откуда‑то ещё.

— Откуда? — спросил Артём, уже доставая из кейса компактный мультиметр с доработанным датчиком эфирного фона.

— Хрен её знает! От воздуха! — фыркнул электрик.

Артём поднёс датчик к проводам, ведущим к проблемной гирлянде. Стрелка на приборе дёрнулась и замерла, показывая не вольты, а нечто, обозначенное как «Ф. П.» — фоновый потенциал. Показания были низкими. Никакого мощного выброса энергии. Тогда он направил датчик в сторону самой горящей синим гирлянды. И тут стрелка дрогнула и поползла вниз, в отрицательную зону.

— Температура? — спросил он.

— Минус пятнадцать у коробки, — сказал электрик. — А вот там, возле неё… — он неуверенно махнул рукой вверх, — говорят, холоднее.

Артём переключил прибор в режим термометра с выносным зондом. Направил луч лазерного указателя на ту самую синюю гирлянду. Цифры на экране начали падать: минус восемнадцать, минус двадцать два, минус двадцать семь. Они стабилизировались на отметке в тридцать градусов ниже нуля, образуя невидимый, леденящий шар вокруг нескольких лампочек. В полутора метрах от неё показывало всего минус десять.

— Локальное падение температуры, — констатировал он вслух голосом, лишённым всякого удивления. — Критическое. Образует чёткую аномальную зону.

Он повернулся к смотрителю:

— Когда зажглась?

Тот тяжело вздохнул, выпустив струю дыма:

— Час назад. Может, полтора. Просто взяла и загорелась. Сначала моргала, как все, потом… бац. Синяя и ровная. Как глаз.

— Перед этим что‑то необычное было? Гости, разговоры, может, кто‑то к ёлке подходил, трогал?

Смотритель язвительно усмехнулся:

— Да все тут подходят, трогают! Дети, дураки… Один мужик вчера пытался залезть, чтобы игрушку снять на память, охранник оттащил. Ничего «необычного». Всё как всегда. Глупость одна.

— А вы? — Артём пристально посмотрел на него. — Не замечали ничего? Ощущений?

— Ощущение, что я здесь дурак, на морозе торчу, пока все нормальные люди дома сидят, — отрезал смотритель. — Больше никаких ощущений.

Артём кивнул, переводя взгляд на волонтёров. Девушка с синими от холода губами и усталым, но добрым лицом сказала:

— Мы… мы почувствовали, как вдруг похолодало. Именно здесь, у ствола. И свет… он не греет. Он, кажется, тепло забирает. На него смотришь, и тоска какая‑то берёт.

— Тоска, — повторил Артём, записывая в планшет.

— Да не тоска, а фигня всё это! — огрызнулся смотритель. — Лампочки перегорели и светят так. Чудо, блин. Нашли чем голову морочить.

Артём снова посмотрел на синий огонь. И в этот момент его накрыло. Волна ледяного озноба, которая шла не снаружи, а изнутри, из самой глубины грудной клетки. Холод, пронизывающий до костей, до мурашек в душе. На миг ему показалось, что синий свет пульсирует, как живой, и в его густом свечении мелькают тени — длинные, искажённые, нечеловеческие. В ушах возник звон, высокий и тонкий, как хрустальная нить.

Он с силой моргнул. Звон стих. Тени исчезли. Просто огонёк. Просто аномалия.

«Сказочник, — мысленно отрезал он себе. — Не выспался. Наглотался праздничного бреда. Локальное понижение температуры, фантомные разряды в сетчатке. И точка».

Он хлопнул крышкой кейса:

— Всё, с первичным осмотром закончил. Ставим ограждение поближе, никого не подпускать к стволу на пять метров. Электрикам — продолжать наблюдение, но не лезть. Я…

Он не договорил. Потому что в этот самый момент одинокая синяя гирлянда на тридцатиметровой ёлке вспыхнула так ослепительно, что на миг затмила всю остальную иллюминацию площади, отбросив на снег и лица людей резкие, ультрамариновые тени.