- -
- 100%
- +
- Во многом Вас понимаю, сударь, - ответил я, - подобный союз двух монархий против островной псевдомонархии, как и против республики Франция был бы более уместным. Но я не забываю и слова генерала Скобелева некогда сказавшего, что «славяне и тевтоны никогда не разделят мировую Империю. Одна из этих двух рас должна подчинить себе другую». Надо сказать, что агрессия веками исходит отнюдь не с нашей стороны. Что касается генерала фон Леттов-Форбека, то честь ему и хвала – достойнейший военачальник! Когда немцы спасали в Малороссии русских офицеров от захвата большевиками, офицеры добро помнили, и уверяли меня однажды, что психологически немец-монархист ближе имперцу-русскому, нежели республиканец- лягушатник и сноб-англичашка.
- Возможно всё это так, полковник, но вся суть в нынешнем безбожии, - он ненавязчиво перевёл разговор. - Дух безбожия отнимает у немцев Библию и веру, мы становимся нацией неверующих. Ведь «Школа критического осмысления Библии» сделала возможной эту проклятую войну, ибо для истинно христианской нации было бы немыслимо вести войну так, как вела её нынешняя атеистическая Германия с доктриной о стратегии на уничтожение, битвы на уничтожение, террором, который призван парализовать мирное население, а точнее - низшую расу неприятельской страны, способствовать скорейшей победе германского оружия. Я – патриот, но не нынешней Германии. Фридрих Великий – король-рыцарь и Бисмарк – мои идеалы. Помимо этого, заметны следующие казусы: Франция стала антикатолическим государством, а Германией правит могущественное католическое меньшинство. Куда же это годится?
- Тевтонская военная доктрина пропитана духом громовержца Тора, а российская вдохновлена Христом. Мы были Христовым воинством, и наш Государь остался рыцарем и в таком веке, - отозвался я мрачно. - И те же два начала сказались и на военных доктринах обоих народов.
- Да… Рудольф Фрейхерр фон Сэботтендорфф в самом конце войны учредил мюнхенское отделение Общества Тулле, включив в устав антисемитизм и право на санкционированное убийство. Он провёл много лет в Турции и близко познакомился с порядкам ордена ассасинов201, - продолжил мой собеседник. – Теперь и антикоммунизм объявлен одной из сторон деятельности Общества Тулле.
- Что же, антикоммунизм не могу не приветствовать, - недоверчиво вставил я.
- В 1919 году мюнхенское Общество Тулле учредило Германскую рабочую партию, главой которой через год стал некий Адольф Гитлер, переименовав её в Нацистскую партию.
- Название это немного режет слух. А господина Гитлера не имею чести знать. Что он из себя представляет? – вяло поинтересовался я: все они так многословны!
- Я его мало знаю. Лишь понаслышке. Мне интереснее другая личность: Карл Хаусхофер, который долго служил германским военным советником в Японии после Русско-японской войны. Традиции Японии произвели на него неизгладимое впечатление. Он глубоко изучил японский, а также санскрит и около года изучал буддизм в Тибете. Сразу после войны он создал в Берлине Общество Врил, которое к задачам Тулле добавило поиски некоего врила, которым якобы обладают сверхсущества, живущие под землей. Наиболее вероятным местом проживания этих существ он считает Тибет – родину арийских переселенцев из Тулле. Хаусхофер разработал свою геополитику, согласно которой каждая раса может достичь могущества, лишь расширяя своё жизненное пространство завоеванием соседних земель. Он возглавил Институт по геополитике в Мюнхене и начал влиять на Адольфа Гитлера202. Что Вы об этом думаете?
- Не имею своего мнения по этому поводу, - заметил я.
- Мне кажется, что львы и тигры в цирках Европы понимают команды лишь по-немецки и это неспроста, - рядом возникла, загадочно улыбающаяся, Евгения.
- Вы имеете что-то против порядка? – удивлённо спросил немец.
- Нет, но мне не очень приятны ваши дома: чистые, опрятные, но по-немецки слащаво убранные, - ответила Бельская.
- Mit den Russen ist es immer so. Unordnung und keine spur von organization203! – проворчал обиженный Отто. Уверен, что письменный стол отца этого выходца из прусской юнкерской семьи украшал бронзовый бюст Бисмарка.
Де Растиньяк разговаривал с Старогородским и, когда я приблизился к ним, то услышал нелицеприятный спор. Ксаверий Павлович поведал своему собеседнику о своей службе в крымских винодельных угодьях, а также прислуживании в ходе царских обедов.
- Но, мне кажется, сударь, что дворяне за столом не прислуживают даже особам монаршей крови, - вдруг резанул чванливый граф.
- Вы хотите выставить меня лакеем? Прислуживают, сударь, в ресторане, а Августейшей семье служат, – с неподдельным удивлением возразил Ксаверий.
- Отнюдь нет. Этого я не утверждал. Вы правы… Я и сам – монархист.
- Так вот, уместнее уж тогда меня сравнить не с лакеем, а с гоф-фурьером – это раз. А во-вторых, я – не дворянин, Ваше Сиятельство, а лишь разночинец.
- Право, простите, я не хотел… - смутился француз.
- Кстати, обращение на «ты» я сношу исключительно от августейших особ. Точнее - почитаю за привилегию и особое отличие. Я был бы огорчён, если бы сам Государь, или кто-нибудь из Его детей, пусть самых младших, вдруг сказал мне «Вы». Да, я - пассеист. Даже не ретроград.
Анри де Растиньяк слушал его дальнейшие пояснения очень рассеянно. Взгляд его устремился на длинную худую фигуру в чёрном фраке, появившуюся в дверях.
- Дамы и господа, - раздался красивый, поставленный голос Евгении, - перед вами владелец этой замечательной квартиры – барон Гийом де Кресси. До сих пор мне было поручено принимать и развлекать вас. Отныне передаю сию прерогативу господину барону.
- Приветствую вас, мои дорогие гости! – произнёс барон гнусавым, вялым голосом. – Что я могу вам сказать, кроме того, как призвать к истреблению снеди и напитков, которыми уставлены столы? Будьте, как дома. К сожалению, не могу составить вам компанию в поглощении яств, поскольку много лет питаюсь очень своеобразной пищей, в силу своих особенностей.
Это был человек по меньшей мере сорока пяти лет отроду с брезгливой миной на помятом бледном, но породистом лице с длинным хрящеватым носом. Его безжизненный взгляд пугал, когда встречаешься с ним глазами.
- И такая роскошная женщина живёт с этим ничтожеством? – тихо спросил самого себя граф. - Воистину, половые предпочтения женщины неисповедимы…
Впрочем, с моим знанием французского, могу лишь очень приблизительно передать то, что он пробормотал себе под нос.
- A bas Guillaume! – с нелепой юношеской бравадой вдруг громко воскликнул граф в адрес барона, что я не смог не понять, но позже мне пояснили. Было сказано «долой Гийома!», но никто не обратил на возглас графа внимания.
- Евгения Александровна, а могу ли я спросить у Вас, чем именно вынужден питаться наш барон? – спросила вдруг Бельскую миловидная особа, которую мне представили, как Юлию Аларину.
- Насколько мне известно, исключительно шоколадом с кофе, - небрежно бросила в ответ Евгения. – Впрочем, я не слишком вникала в его меню.
Услышав эти слова, Растиньяк возрадовался, что сразу было заметно по его живому, подвижному лицу. Очевидно, он подумал, что Евгения терпит барона за его деньги, ведь подобная квартира в центре столицы была большой роскошью. Но, когда де Кресси неожиданно страстно припал губами к руке Бельской дольше, чем позволяли приличия, лицо Анри де Растинька вновь помрачнело.
- Вы бывали в России, барон? – насела на де Кресси со своими вопросами Аларина.
- Однажды довелось. Москва показалась мне менее цивилизованной, чем я ожидал. Улицы её безнадёжно узки, их изогнутость бессмысленна, а дома, по большей части, убоги. Публика же, выглядит провинциально. После Петербурга этот город не производит никакого впечатления, - разразился скрипуче-гнусавой тирадой барон.
- Уверяю Вас, месье, что это лишь на французский взгляд так. Русскому же сердцу милее Москва – древняя столица, - не удержался я.
- Очень может быть, - ещё более вяло отозвался барон. Каждый жест его казался последним усилием старца на смертном одре.
- Вы правы, полковник, - очаровательно улыбнулась мне Аларина.
- Заметил я одну странность в русском характере: русский человек может удивительно быстро сделаться безрассудным до жестокости, скверным, но и вновь измениться. В этом бесхарактерность русских, этих больших, извините меня, детей, - добавил де Кресси, примиряюще улыбнувшись.
Я заметил, что рядом возник Заруцкий, который зорко следил за Алариной ревнивым оком. Мне показалось, что эта тихая, но внушающая приязнь, женщина полностью завладела помыслами бравого капитана-марковца. Вдруг к Бельской подошёл тот самый грузный купчина.
- Это один из немногих финансовых тузов русского зарубежья, - тихо сказала Аларина Заруцкому, - промышленник Сысой Евлампиевич Скотобойников.
- Вы хотели меня представить господину барону, - обратился Сысой к Бельской, - на предмет возможной денежной поддержки, - и добавил тихо, чтобы слышно было только ей, но я стоял, случайно, совсем близко. – Делаю это исключительно ради Вас, Женечка. Уж соизвольте принять от меня поутру букет свежих розочек.
- Пусть будет по-Вашему, Сысой Евлампиевич, - очаровательно улыбнулась ему Евгения, подводя его к барону.
Взгляд графа де Растиньяка зловеще сверлил купца.
- Премного благодарен Вам, господин Скотобойон, - исказив имя Сысоя, ответил Гийом де Кресси, улыбаясь недоброй улыбкой, ибо иначе он не мог. Неадекватное выражение его, обычно заторможенных, глаз оживилось на удивление.
В этот миг Растиньяк поймал пламенный взор Смураго, устремлённый на Евгению, и понял, что у него в этой гостиной уже два соперника, если не три, ибо Алябьев давно не сводил очей с Бельской, забывая о взорах окружающих. Всё это весьма бросалось в глаза. Внезапно всем стало ясно, что у Бельской появился ещё один воздыхатель в лице полупьяного Нащокина. Кроме того, Заруцкий временами засматривался на Евгению, тряся своей дурацкой чёлкой, и тогда Аларина выводила его из подобного заторможенного состояния, отвлекая внимание на себя. Если кто-то и последовал совету владельца квартиры истреблять съестное на столах, то это был толстенький Введенский, которого, судя по всему, не слишком волновали особенности собственной фигуры и ширина талии. Отто Хорст Лемке подошёл к Растиньяку и тихо сказал:
- А Вы заходили, граф, в отхожее место в этой квартире?
- Нет, а в чём дело? – удивился Анри.
- Там рядом и ванна и… стоит… биде204… - страшным шёпотом произнёс немец.
- Ну и к дьяволу всё это, сударь. Мне и так очевидно, что за фрукт владелец этого дома и, что он злоупотребляет своей властью и деньгами! – раздражённо ответил граф.
- Говорят, - шепнул мне на ухо Введенский, - барон – Синяя Борода нашего века. Якобы в сокрытой комнате у него томятся наложницы, которых этот вампир истязает.
Я не придал значения очередной сплетне, отмахнувшись от болтуна.
Всё это мне порядком надоело и захотелось уйти домой, но я вспомнил, что должен дождаться того самого таинственного инженера, о котором была речь. Похоже, что Бельская нервничала, поглядывая на часы, стоящие на роскошном псише205 времён Консульства. Казалось, что и непроницаемый барон тоже кого-то ожидает. Я присел в полутёмном уголке, чтобы немного отдохнуть от назойливых собеседников, как вдруг встретился глазами с неподвижно сидящим там Блудовым, которого прежде в гостиной не приметил. Я сухо кивнул ему, но штабс-капитан выразил явное желание разговорить меня. Не имея ни малейшего желания беседовать с этим малоприятным человеком, я готов был уйти, извинившись, но внезапно слова его остановили меня.
- Вот Вы, Глеб Гордеевич, всё избегаете меня, или со мною ссоритесь, а между тем, возможно, что Вам было бы небезынтересно услышать о Вашем брате, с которым мне пришлось немало прошагать по горам Туркестана. Или Вам ничего не говорит имя Дмитрия Гордеевича Охотина?
- Как? Вы знаете моего брата, который оказался в Туркестане? – я был шокирован. Недавно я узнал о Дмитрии от Семилетова с другом, а теперь и от этого типа: Провидение не оставляет нас, Охотиных.
Вслед за этим Блудов лаконично поведал мне о переходе с семьёй Дмитрия из Памира в Афганистан факты, очень совпадающие с семилетовскими. Кто бы мог подумать, что все они были там вместе, а теперь оказались в Париже! Я поблагодарил его, но не стал упоминать Семилетова, который был нашим секретным агентом, а доверия к Блудову я не испытывал.
К нам подсел Введенский и развеял сгущающуюся атмосферу весёлым рассказом:
- Недавно я беседовал с князем Волконским и он поведал мне презабавнейшую историю в бытность свою в Совдепии. Оказывается, согласно официальному докладу председателя Коллегии охраны памятников, бумаги, отобранные в доме Волконского в восемнадцатом, были израсходованы в уборной ЧК. А когда члены комиссии увидели портреты на стенах дома Волконского, главный спросил: «Генералы? Содрать их». «Но это ведь декабристы» - заметил кто-то. Далее произошёл следующий диалог: «Знаем мы этих октябристов. Содрать!» «Ведь это же первые революционеры». «Оставить... А это что за генерал?» - он указал на портрет Николая I работы Дау. «Это?.. Это Дау. Написано же…». «Ну Дау, так Дау. Пусть висит».
- Что может быть хуже Чеки? – риторически спросил Блудов.
- Мобократия времён Февраля, беснующаяся на улицах Питера. То бишь - власть толпы, - многозначительно поднял указательный палец вверх профессор.
- Признаки начала исчезновения целой, некогда великой, нации на лицо. В России полнейший хаос и не суть, когда всё началось, - отстаивал свою точку зрения Блудов.
- Но большевики развиваются очень бурно, пытаясь воскресить новое и более сильное государство, - вмешалась вдруг Юлия Аларина, бесшумно возникшая рядом.
Я не собирался с ней спорить, тем более что вовсе не знал её, и поспешил отойти в сторону». На полях была приписка: «Много позже я узнал, что она оказалась красной шпионкой и по её вине пропал бедный Роман Заруцкий, славный марковец, обладатель георгиевской планки с золотыми черепами206, связавший с ней свою судьбу и, угодивший в лапы ЧК».
«Бедный поручик Алябьев сидел совсем потерянный, поскольку Евгения не обращала на его попытки завязать с ней разговор и понравиться ей ни малейшего внимания, а, откуда-то взявшаяся дева, тип которых, по старой памяти207, именуют «фокстрот-девица», одолевала его своим щедрым вниманием развязанного характера. Дошло до того, что она бухнулась на колени, покрасневшего поручика, болтая изящными ногами с заголившимися коленями. Она поправляла свои коротко стриженные, смазанные бриолином, волосы и дымила ему в нос длинной тонкой папиросой, зажатой пунцовыми, густо накрашенными, губами. Иногда доносился их смехотворный разговор, из коего явствовало, что провинциальное семейство не смогло позволить себе преподать Модесту французский должным образом. Поручик начал искать выход в обильном поглощении алкоголя без всякого разбора и вскоре понёс всякую чушь.
- Господин полковник, а там… кто он такой? – спросил он вдруг меня.
- О ком Вы, поручик? – нехотя переспросил я.
- Ну, Маслов тот, Вадим? – он указал глазами на Ведищева.
- Капитан Ведищев Мефодий Степанович, который уже был Вам представлен, поручик. Капитан сражался в рядах дроздовцев, как и я сам. На Вашем месте, я бы срочно прекратил пить спиртное, - ответил я, так и не поняв, что имеет в виду юноша208.
- Ради всего святого, господин полковник! Простите меня грешного! – с особой выспренностью воскликнул поручик, чуть ли не со слезами.
- Бог простит, - сухо отозвался я, - ведите себя подобающе русскому офицеру.
- Искры Божьей-то и нет во мне! От того мне так худо! - Алябьев залился пьяными слезами, зажимая в трясущемся кулаке пузатую рюмку с коньяком. К нему подскочила фокстрот-девица и принялась рыдать вместе с ним.
- Глеб Гордеевич, а не могли бы Вы познакомить меня с промышленником Лианозовым? – проворковала вдруг мне на ухо Евгения.
- Понимаю, что для прожектов Вашего инженера Вам требуются денежные мешки, но, увы, я даже не знаю адрес этого человека. Если же он снова появится у нас, заинтересовавшись в сотрудничестве с РОВС, то я попрошу его связаться с Вами.
- Эх, наша бражно-раздольная разухабистость. Эта вечная игра бесовская скоморошья: всюду плясцы, глумцы, да сквернословцы. Но Россия – это и прянишность церквушек нарышкинского барокко, белоснежное величие домонгольских храмов. Бывало взберёшься на любой бугор и – благодать российская предстаёт взору твоему: колышущиеся поля ржаные, пестрота березняка, сосны рыжеют… А теперь что нам остаётся? Простор Елисейских полей созерцать? Нет уж, меня увольте, - разглагольствовал Нащокин, проходя мимо. Он уже слегка пошатывался.
- И что тогда остаётся? В Триэсерию возвращаться? Так, порешат они Вас там и все дела, - сказал Смураго.
- Но Россия это и Бальмонт, Блок, - с томной мечтательностью проговорила Евгения. - Без таких людей, как они всё прахом пойдёт. Давно нет Достоевского. Остался один Бунин…
- Кстати, Бунин отзывался о любимых Вами, Евгения Александровна, Бальмонте, Сологубе и даже Блоке исключительно нецензурно и его можно понять. Да, да! Этот непревзойдённый мастер слова способен и так выражать свою мысль. Символизм же он совершенно не выносит, - заметил Смураго, оказавшийся подле Евгении.
- Ведь не зря же воскликнула Цветаева: «Пал без славы орел двуглавый», - дразнящим тоном говорила Юлия Аларина Заруцкому, стоя за спинкой его стула и, весьма фривольно, облокотившись на его плечо.
- Потаскуха она – твоя Цветаева, - зло бросил в ответ Роман.
- Не кошунствуй над именем поэта! А дальше знаешь, что сказано?
- И не хочу слышать. Чехов не зря говорил о декадентах присущей ему иронией: «Какие они декаденты, они здоровеннейшие мужики! Их бы в арестантские роты отдать». Декаденстский лепет о красоте порока, восторг пред некромантией – тьфу!
- «Царь! - Вы были неправы. Помянет потомство ещё не раз – византийское вероломство Ваших ясных глаз...»
- Ну и дура твоя Цветаева! Такая же слепая в политике, как и все они – богема чёртова. Возьми того же Баламута-Бальмонта, или любого из поэтишек.
- Какой ты грубиян! Что бы ты понимал в поэзии!
- Уж не курсистка-истеричка в потёртой котиковой шубке я, слава тебе, Господи, - брюзжал подвыпивший Роман, очевидно ставший за этот вечер на короткой ноге с Алариной. - Опостылело мне всё!
- Хорошо, отбросим Цветаеву. Но уж черносотенец Никольский должен быть тебе близок. Так вот, он сказал не так давно, что без мощной и прочной государственности попросту немыслимо само существование России. И потому как истинный патриот, для которого Россия - превыше всего, он не идёт и не пойдёт против большевиков! Разве это не убедительно? – не унималась Аларина.
- Ты вспомни лучше, что красные твои не смогли даже песен своих создать. Те же слова «Слышали деды, война началася...» взяты из старой казачьей. Исказили прекрасную песню, подстроили под себя и, вместо красивейших слов: «Мы смело в бой пойдём за Русь Святую и, как один, прольём кровь молодую» вставили: «за власть советов и, как один, умрём в борьбе за это»! А как испохабили легендарный марш дроздовцев «Из Румынии далёкой шёл Дроздовский славный полк...» Вместо них появились слова: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд...» Мелодию-то непросто придумать, вот и сохранили её иуды. Паразитируют на нашем культурном наследии!
Оказалось, что в гостиной уже находились Сергей Эфрон с Мариной Цветаевой, которые, возможно, слышали нелестные слова Заруцкого. Вошли они незаметно и скромно сели в уголке. Одеты оба были страшно бедно. Говорили, что недавно заехали из Праги209 посмотреть, что и как.
- И тогда я понял, что все наши метафизические чаяния, наши лучшие надежды на будущее собраны в учении Карла Маркса! Просто мы этого не поняли, а большевики – да, - неуверенно, но с многословным пафосом говорил Сергей Эфрон, обращаясь к Бельской. Тягучий напор его речи утомлял.
- Быть мужем даровитого поэта210 ещё не означает разбираться в политике, мой дорогой Сергей, - усмехнулась в ответ Евгения.
- Вы не правы, мой милый, - улыбнулась Цветаева мужу.
- Но, дорогая, я говорю об очевидных вещах…
- Когда я спросила Волошина, что ему больше всего понравилось в Париже, он ответил, что Эйфелева башня. В ответ на моё негодование, он добавил, мол, это единственное место, откуда её не видно, - постаралась смягчить очередное унижение мужа Марина Цветаева своим глуховатым, негромким голосом.
- Но последние три года, обруганная за уродство и никчёмность, Эйфелева башня стала символом Парижа. Хотите Вы того, или нет, - заметил де Растиньяк. – А с 1906 года на этой железной леди размещаются военные радиопередатчики.
- Пусть так, но мне она не нравится по-прежнему… - заторможено проговорила Марина Цветаева.
Что-то странное было в круглом лице этой маленького роста, рыжеватой серо-зеленоглазой женщины с мальчишеской походкой, стриженной «под пажа», но что именно я так и не уловил. Лоб её был заметно высок и крут даже под чёлкой, подёрнутой дымкой первых серебристых нитей. Пальцы крупных рук её грубоваты, покрыты заусенцами и унизаны какими-то цыганскими перстнями и браслетами. Казалось, что собственные руки часто мешают ей. Глаза её, за поблескивающими стеклами пенсне, насмешливо-неуловимые и какие-то прозрачные. Чаще всего она смотрела на окружающих без линз и становилось очевидным, что она очень близорука и слабое зрение отторгает её от общения, поскольку она старалась не подавать вида, не нагибаться, чтобы рассмотреть что-либо, не подносить печатный лист к носу. Эта женщина могла вдруг показаться красивой, а через минуту чуть ли не безобразной. Анне Ахматовой, которую я хорошо запомнил, внешне она явно проигрывала. Но те немногие стихи Цветаевой, которые я успел однажды прочесть, поражали своей новизной и оригинальностью мысли больше привычно-символистских ахматовских. В одном из них было по-доброму сказано о последнем Государе, в отличие от приводимого язвительной Алариной. Мысли поэтов непредсказуемы.
- Так, позвольте Вас спросить, госпожа Цветаева, что Вы изволите думать о Государе Николае Втором? – в лоб задал вопрос нетрезвый Заруцкий.
- Следует всегда быть на стороне слабого. В этом высокое предназначение интеллигенции. Взять те же разговоры о Волошине в Крыму, что он прятал у себя то красных от белых, то - наоборот. Говорили, что непринципиальная позиция, мол. Но и я бы поступила на его месте точно так же211.
- Укрывал красных… Эта мягкотелая интеллигенция сама себе могилу и вырыла, - рубанул Заруцкий.
- Но ведь подобное отсутствие ясной позиции по-своему аморально. В этом вся наша интеллигенция, - добавил я.
Марина Цветаева смерила мою униформу прозрачным, несфокусированным взглядом в котором выражалось, скорее всего презрение, и промолчала.
- А каковы Ваши взгляды, Марина Ивановна, на позднюю русскую историю? – спросила Аларина с невинным видом.
- Очень интересуюсь историей и Рима, и Эллады - какие удивительные, целые эпохи. Но ближе всего я чувствую средневековье: я как будто бы вижу пёструю толпу монахов, рыцарей, трубадуров, чувствую их движение, живу в нём... – рассеянно ответила Марина.
- Но вопрос был о русской истории, а не о трубадурах с труверами, - уточнил Роман Заруцкий с ехидной улыбкой.
Было похоже, что с такими людьми, как капитан, или я Цветаева просто не желает разговаривать: она вновь промолчала и разговор зашёл в тупик. А может быть она успела расслышать грубость Заруцкого в свой адрес.
- Вы хорошо себя ощущаете в среде наших эмигрантов во Франции? – спросил вдруг поэтессу Смураго.
- Среди свежих эмигрантов – да, - задумчиво ответила она. – Но не среди засидевшихся годами во Франции. Гордясь своим русским, они говорят на невероятной тарабарщине, прибавляя русские суффиксы к французским словам, спрягая и склоняя эти слова по правилам русской грамматики. Аварии для них – аксиданы, а их жёны хорошо кудрят, а не шьют… Почему-то многие из них непременно - офицеры Императорской гвардии или гвардейского экипажа, и к своим русским фамилиям они приписывают аристократическую приставку «де» - «де-Пряжкин», «де-Иванов». Но подлинная аристократия чуждается таких гвардейцев.
- Но всё же, бросайте вашу Прагу и перебирайтесь к нам в Париж – столицу эмигрантской политической жизни, - с любезным видом предложила Бельская.
- Может быть Париж и центр эмигрантский, но зато Берлин, как мне кажется, стал средоточием русской зарубежной литературы, а Прага - центром русской эмигрантской науки и студенчества212. Там, в каждом домике, непременно светящееся окно в ночи: русский студент! Живут чуть ли не впроголодь, цены невероятные, а русских ничто и никогда не научит беречь деньги: в день получки - пирушки, неделю спустя - задумчивость. Студенты, в большинстве - бывшие офицеры. За редкими исключениями живут Россией, мечтой о служении ей, - произнесла Цветаева. – В отличие от Парижа, в Праге нет сплетен, интриг среди эмигрантов. А это важнее всего.