Знамя на пустыре

- В самом деле! – поддакнул ему микробиолог-пуэрториканец.

- Обещать не могу. Кецалей сильно истребили ещё древние майя, - с неприязнью глядя на коллегу, откликнулся Хулио.

- Конечно же, Хулио, - обворожительно улыбнулась ему Моника, смерив Ромео презрительным взглядом. – Мы понимаем, что никакой Вашей вины нет в том, что мы вряд ли увидим кецалей.

Экскурсанты вскарабкались на скалу, торчащую невысоко над лесом. Открылась панорама туманных пологих вершин с губчатой поверхностью густых крон, скрывающих нечто неведомое.

- А вот помёт оцелота, - сказал Хулио, указывая на подсохший серый комочек на скале. – У нас они – почти вегетарианцы.

Пуэрториканка с упоением растёрла на ладони дерьмо, пытаясь определить меню зверя, к великому негодованию мужа, которого изрядно покоробило.

- Старые деревья настолько перегружены тоннами эпифитов, зачастую, с огромными клубнями, что роняют при ветре огромные ветви, а это весьма опасно для незадачливых прохожих, - заметил Ромео.

К ужину все вернулись в кабаньос и, в ожидании приглашения, жена микробиолога извлекла из чемодана увесистый мольберт и уселась писать акварелью синих птичек, слетающихся к ней в неестественных количествах, подобно бабочкам в романе Маркеса. Иные садились к ней на плечо.

- Брось, дорогая, уже не время. Всё равно не успеешь, - обратился к ней муж, но она молча проигнорировала его реплику.

- От чего бы тебе не заняться рисованием, Моника? – ласково спросил Глеб.

- Может быть, ты стал завидовать её мужу? – улыбнулась Моника.

Солнце зашло за горный гребень и стало совсем свежо.

- К утру, глядишь, немного выше нуля будет, - потирая руки приговаривал Ромео, совершая круги вокруг Моники, томно развалившейся в шезлонге.

После вкусного и плотного ужина начало темнеть и Охотины предложили Монике пройти в лес понаблюдать за появлением ночных животных. Стрёкот цикад крепчал, но Моника отказалась, сославшись на усталость. Братья сказали, что сходят на полчаса недалеко. Ромео тут же принялся рассказывать Монике необычайно скабрезные, полные грубого насилия легенды о тапирах-ловцах женщин и их порочном потомстве от, изнасилованных ими, индейских женщин.

- Но к чему мне всё это выслушивать, дон Ромео? – с удивлённым видом спросила Моника.

- А к тому, что один такой тапир бродит здесь неподалёку и Вы ему приглянулись, - масляно улыбнулся Ромео.

- Это Вы, что ли, такой тапир?

- Нет, почему же, смутился он, - в джунглях засел настоящий, который наблюдает за сеньорой. По туземным поверьям, тапир – большой, лесной чёрный человек, который всегда добивается своего.

Рано утром, разочарованные отсутствием кецалей, пуэрториканцы уехали вниз на подоспевшем, вроде бы отремонтированном, пикапе, на котором прибыли и двое суровых проводников-индейцев из дальней деревни, которым предстояло провести оставшихся туристов по джунглям в сторону водопадов Чиласко (с ударением на «о»).

Трое скитальцев поспешили покинуть Лос Арболес и углубиться в наиболее дикие дебри Гватемалы. Без проводников найти тропу к противоположному, северо-западному углу национального парка им было бы отнюдь не просто. Миновав чисто бамбуковые заросли, проводники начали свистеть и подвывать по-кецальи и какие-то птицы отвечали им. Оба индейца уверяли, что это именно кецали, но из-за густоты крон, увы, птиц было толком не разглядеть. Лишь порой мелькало что-то пёстрое на кронах, вознёсшихся метров на шестьдесят с лишним. Так, мельком, увидели туристы пару прекрасных птиц - символа страны. Но убедительно показать, что это были кецали, а не авроры, проводники не смогли. Они рассказали на своём слабом испанском, что в этих краях до сих пор имеются браконьеры, добывающие кецалей. Перья стоят немало на чёрном рынке. Одного, весьма криминального типа, в округе народ побаивается, но посадить не могут за одно браконьерство – нет такого закона. Моника тщетно щёлкала затвором своего аппарата, надеясь приблизить птиц своим объективом. Пересекли множество ручьёв в глубоких оврагах, из которых можно было пить даже в этой перенаселённой стране. По таким ложбинам было заметно особое буйство древовидных папоротников, точно, как со знакомой Охотиным с детства гравюры из тома «Жизни Растений» Кернера. Правда на ней был изображён горный лес на Цейлоне. Гравюра та питала воображение юных братьев, побуждала мечтать о дальних путешествиях. Пересекли полосу поваленного леса. Антон уже было начал возмущаться, что «они и сюда добрались», но оказалось, что лет семь назад здесь прошёл ураган и оставил такую отметину на открытом ветрам перевале. От приземистого, но очень толстого дерева они спустились в лог к одинокой хижине для сотрудников заповедника. Это было место, едва защищённое пальмовой кровлей, стенами, грубо сколоченными из горбыля, и земляным полом. В середине единственной комнаты был сложен нехитрый очаг и проводники тут же раздули костёр, начав подогревать готовые рис с фасолью, взятые на базе. Затем вскипятили и обычный «желудёвый» кофе-кофесито.

- Уж не взыщите, что в нашей кофепроизводящей стране, кофе отличается скверным качеством. Правительство гонит на экспорт отменный кофе. Не зря говорят, что Гватемала - парник Соединённых Штатов. Даже красивых ананасов не купишь. Всё внутри страны лишь второсортное, - Ромео вздохнул.

- Большой брат, восстановивший им экономику после гражданской, жуёт их рябчиков, - сказал Глеб брату по-русски.

Рядом с хижиной красовался плетённый пальмовый сортир, с давно принесённым на чьём-то горбу, унитазом, специально для туристов. Истинных любителей природы такой «белеющий артефакт», конечно же, раздражал. После трапезы Моника поспешила посетить это заведение. В это время более молчаливый проводник неожиданно оживился, воскликнув:

- О, Диос - армадийо! (О, Боже - броненосец!)

И ринулся за каким-то приземистым зверьком с неимоверной скоростью. Тропы были скользкими, а вокруг хижины всё было истоптано, обнажив жёлтую глину. Броненосец метался рывками во все стороны и индеец, еле поспевающий за ним, тоже совершал крутые повороты, пока его скверные ботинки, с подошвой без рельефа, не вынудили его, пролетев добрую сажень в воздухе, задеть плечом шаткое отхожее место и распластаться возле него. В последний миг он почти ухватил за скользкий хвост броненосца, но зверь выскользнул, исчезая в глубокой норе. Всё было бы не столь драматично, если бы лёгкая плетёнка сортира не рухнула, открыв, восседающую на унитазе, Монику на всеобщее обозрение. В первые секунды лицо её выразило испуг и возмущение, но она быстро овладела собой и, как ни в чём ни бывало, встала во весь рост, натягивая джинсы. Глеб инстинктивно тут же поднял лёгкую конструкцию и поставил её в качестве ширмы между Моникой и, алчно уставившемуся на неё, Ромео. Когда Моника покинула возвышение с унитазом, Глеб с лёгкостью установил над «керамическим артефактом» почти не повреждённые плетённые стенки, а, вскочивший на ноги виновник происшествия, вернул на прежнее место и, повергнутую наземь, крышу.

- Какого чёрта? – недовольным тоном спросил индейца Ромео с оттенком превосходства в начальническом тоне.

- Армадийо вкусны, сеньор, простите, - смущённо отвечал индеец.

Охотины и сама Моника начали несколько искусственно смеяться, чтобы не дать повод Ромео начать отчитывать незадачливого индейца.

- Тоже мне – гурман, - проворчал Ромео. – Простите его, деревенщину, сеньора.

- Он не нуждается ни в чьём прощении. Кстати, от него толку в походе гораздо больше, чем от некоторых. Гид Хулио был тоже делом занят и не воображал себя клиентом, - едко заметила Моника.

Какое-то время они шли по заброшенной грунтовой дороге, проложенной лет тридцать назад, когда здесь проводились порубки. Крупные деревья по обе стороны колеи исчезли, что сделало лес несопоставимо скучнее, после первозданного участка. Разговорчивый проводник обнаружил свежие следы дюжего тапира, а угрюмый находил их много раз до самого вечера, каждый раз восклицая: «тапЫр!», за что получил от Охотиных кличку Тапёр. Иногда он брал пальцами свежий кал тапира, растирал, принюхивался. На недоумённый взгляд Глеба, Антон заметил, что это вполне нормальное поведение, как для опытных охотников, так и для скатологов. Знаток мог определить, когда животное опорожнилось, то есть – прикинуть расстояние, остающееся до него. Пошёл вялый дождь и красная глина на тропе, сменившая жёлтую, оказалась ещё более скользкой. Антон поинтересовался почему тропа здесь настолько торная, что не успевает зарастать. Объяснить этого проводники не смогли. Тогда Охотин стал задавать наводящие вопросы, но ответ был твёрдым: здесь проходит очень мало людей. От силы человек пять в год. Вскоре колея исчезла и начался великолепный первозданный участок с дубами под шестьдесят метров, увешанных тяжеленными эпифитами. В сумерки они подошли к более добротной хижине с дверью на висячем замке, ключ от которого имелся у проводников. Внутри было единое помещение, но с деревянным полом. Отдельно стояла плетёная пальмовая кухня и такое же отхожее место. Воду надо было таскать из отнюдь неблизкого ручья. Все, кроме Моники сходили в глубокий лог к ручью с ведром по очереди. Индейцы пытались не позволить клиентам носить воду, но Охотины настояли на своём. Ромео порывался сходить даже не один раз, спрашивая, не угодно ли сеньоре побольше горячей воды. Моника отнеслась к его вопросам без особого воодушевления. Оказалось, что в укромных местах индейцами были припрятаны соль, сахар и котелок. В спустившейся темноте оказалось, что вокруг хижины порхают сотни ярких светлячков, делающих ночной лес совершенно потусторонним.

- Блуждающие огни! – с восторгом приговаривала Моника.

Глеб каждый раз умилялся по поводу детской восторженности своей избранницы, иной раз замечая это вслух. Поначалу эта черта Моники импонировала и Антону, но вскоре стала казаться ему неискренней. После ужина все сразу улеглись спать в своих спальных мешках по периметру комнаты прямо на деревянный пол. Ближе к двери, по углам, легли оба индейца, а Моника спала в углу между Охотиными, лежащими вдоль длинных стен. Ромео лёг у стены напротив. Среди ночи Моника проснулась от того, что кто-то водил тяжёлой рукой по её седалищу. Сначала она удивилась: с чего бы это Глеб вдруг проснулся и подкатился к ней в помещении, набитом посторонними? Было совершенно темно, не считая едва заметных угольков, тлеющих в очаге. Тяжёлая рука скользнула в спальный мешок и ухватила госпожу Пиркхаймер за грудь, начиная разминать её. Моника взяла пальцы этой руки в свои руки и тут же поняла, что это не Глеб: то были короткие мясистые пальцы и ей стало ясно, кто забрался к ней в мешок. Моника перевернулась с бока на спину и нащупала другой рукой свою походную палку, вырезанную Глебом специально для неё, чтобы не скользить на глинистых склонах. Рука Ромео уже пыталась отогнуть свитерок Моники, чтобы забраться под него. В этот момент Моника крепко сжала палку у тяжёлого её конца и врезала едва выступающим из её кулака концом по голове Ромео, видя её очертания на фоне углей. Пылкий гид издал глухой стон и тут же, червём, откатился в своём спальнике через всю комнату к противоположной стене. Утром Ромео натянул свою панаму на лоб до предела, хотя они находились под крышей, да и хижина стояла под густым сводом леса. Этому удивились все, кроме Моники.

- Вам холодно, дон Ромео? – участливо спросил разговорчивый индеец, скрывая издёвку.

- Да. Надуло мне ночью в голову, - пробурчал в ответ Ромео. – Отогреюсь скоро.

- На солнце надо будет походить с открытой головой и всё как рукой снимет, - невозмутимо заметила Моника. – Но ещё лучше пойти за водой и окунуть голову в ручей, - добавила она совсем тихо, оказавшись рядом с Ромео.

Тот смутился окончательно, но решил последовать второму её совету, схватив пустой котелок. После завтрака потянулся чисто сосновый лес, и они подошли к границе заповедника. Здесь начинались хаотические порубки, но пока было совсем безлюдно. За час с лишним, по гужевой дороге, они дошли до финки, как называли здесь усадьбы, или латифундии, за которой уже автомобильная грунтовка вывела к крошечному поселку Чиласко с убогими дощатыми хижинами с пальмовыми кровлями, множеством неумытых детей, горами пластикового мусора повсюду. Но даже в таком обличии это село не было лишено очарования. В центре возвышалась простая церквушка, у которой, посреди дороги, спал тощий старый пёс.

- Готовая сцена для хорошего вестерна, - заметила по этому поводу Моника.

Туристов привели в зажиточную, по местным меркам, семью, владеющую приютом и ресторанчиком. Постоянный шум от посетителей едальни и неимоверного количества, носящихся вокруг, детей, гам и смрад от курятника напротив, вой собак и надрывающееся радио, не слишком обнадёживали.

- Колоритно, конечно, но не отдохнёшь здесь, - проворчал Глеб. – А завтра нам предстоит долго сидеть за рулём.

- Не ворчи. Они здесь рано ложатся спать, - сказала Моника.

- Не уверен. Ресторан, единственный в округе – такое место, куда стекаются все бездельники, любящие посплетничать. Что-то вроде маркесовского Макондо – гватемальский вариант.

- Окна без москитьер, заметьте. Одни ставни, - произнёс Антон, глядя на головы детей, подтягивающиеся к подоконнику, чтобы взглянуть на грингос. Их вид вызывал у детей природы искреннее веселье.

- Говорят, москитов тут нет, - натянуто улыбнулся Ромео, машинально ощупывая свою шишку на лбу сквозь панаму.

Вторая половина дня промелькнула незаметно в ленивом ничегонеделании. Поглазели на роющихся повсюду свиней, кур, детей, побродили до окраины леса и назад. В сумерки шумы постепенно стихли и ночь прошла совершенно спокойно. После завтрака давно знакомый пикап, прибывший из Сан Аугустин-Акасагуастлан, провёз их недалеко к началу тропы, ведущей к самому высокому в стране водопаду Чиласко. Спуск в ущелье был долог и крут. Мусора, увы, хватало повсюду, хотя вдоль тропы установлены мусорные баки. Но вид сверкающего ста тридцатиметрового водопада среди пышного леса тумана, полного папоротников, впечатлял.

- Сорить - в крови у тропических народов, ещё недавно пользовавшихся лишь обёртками из листьев вместо пластика, - заметил Антон.

- Дикари, - брезгливо вставил креол Ромео.

- А разве у вас в столице совсем не сорят? – спросила его Моника.

- И там индейцев хватает, - развёл руками Ромео.

- Не понимаю, чем это индейцы хуже других, - пожал плечами Антон.

- Высокой преступностью в стране мы обязаны им, - сказал Ромео.

- Колонизаторы захватили лучшие позиции уже давно и накопили богатство, ограбив коренных жителей. Разве не так? – спросил Глеб.

- Не будем ворошить давнюю историю. Важно, что мы имеем сейчас, - попытался уйти от ответа Ромео.

Затем пикап отвёз их в Сан Аугустин, где они расстались с Ромео и Моника, к его удивлению, чмокнула его в щёку, что было вполне по-местному: даже впервые знакомящиеся представители разных полов, едва касаются сжатыми губами щеки другого. В тот день Охотины устали от перегруженной основной трассы с пробками, но затем, за Рабиналем, свернули по утомительным серпантинам полупустой малой дороги к городу Санта Круз дель Киче. Вокруг тянулись холмы, поросшие соснами самых разных видов. Такого разнообразия было не найти во всей Канаде. В этом городке они заночевали, чтобы утром попасть в знаменитый, согласно путеводителям, своими пасхальными церемониями городишко Чичикастенанго. Гостиница «Лас Пальмас» оказалась «с повышенной акустикой», но зато просторной и прохладной. В узкий двор очень трудно было загнать джип, оставлять же машину на улице на ночь в Гватемале было рискованно.

- Зато здесь на стенах висят старинные гравюры... Заметь Глеб, что я не надоедала тебе с осмотром развалин поздних майя в Кахъюб под Рабиналем, - сказала Моника перед сном.

- За что я чрезвычайно тебе признателен, археолог ты мой, - усмехнулся Глеб. – Но мы сегодня, в самом деле, притомились гнать по обрывистым местам с крутыми поворотами.

- «Название Чичикастенанго происходит от местного растения типа чертополоха и означает «Место чертополоха», - вычитал Антон из своего путеводителя. – Подходящее место для штаб-квартиры шотландского ордена.

Во время ужина выяснилось, что хозяин гостиницы начинал чистильщиком обуви, а потом пахал, как проклятый, на низкооплачиваемых работах в Штатах, где немного накопил. Когда ему удалось приобрести дом под частную гостиницу, он стал преклоняться пред «северным большим братом» и даже молить Бога за успех Соединённых Штатов, чем объяснялся кусочек полосатого флага на домашнем алтаре...

- Интересно, - заметила позже Моника, - означает ли это также любовь к грингос?

Утром они очень быстро оказались в Чичикастенанго, где им сразу очень понравилось. В городке даже и без подготовки к пасхальной церемонии, царила атмосфера полнейшей мистики. Им казалось, что они очутились в особом мире, по меньшей мере, на столетие раньше. В соборе было грязновато, постоянно толпы, правда, с примесью сытых туристов. Священники майя чинно расхаживали в традиционных шортах до колен, чёрно-красных жилетах, со странными повязками на головах, косицами с лентами в них и украшенных сандалиях. Выйдя из собора, Охотины и Моника услышали рассказ англоязычного гида:

- К каждому празднику собор украшают по-своему. Обычно, на стены вешают много добротных тканей. Нередко, в нашей стране, примешиваются дохристианские традиции майя. На Пасху происходит церемония выноса деревянных святых на носилках, которых наряжают в пышные ткани, а особенно Христа и Богоматерь. Вокруг них создают арки из яркоокрашенных перьев так, что христианские святые уже более напоминают божество Кецалькоатля.

Народ был одет колоритно - в пёстрых тканях, часто - в сомбреро. Даже в шляпах индейцы еле доставали до плеча Охотиных. Вечером в городке царил полумрак. Существования электричества толком заметно не было, а мостовые, лотки рынка уносили воображение в эпоху не позже конца девятнадцатого века. Настроение у путешественников было хорошим, и Глеб пригласил всех отужинать в ресторане довольно дорогой гостиницы, полной атмосферы латиноамериканской вычурной помпезности. В зале уже сидела кучка туристов из Израиля, которые, как оказалось, имеют бизнес в Амстердаме и Чикаго по изготовлению и продаже фарфора. Услышав английскую речь за соседним столом, они спросили Глеба, не из Канады ли они. Немного удивившись, Глеб любезно ответил.

- Скоро первое ноября, - сказал им упитанный еврей лет пятидесяти, - и повсюду празднуют День всех святых. Но есть одно место, где этот праздник отмечают особым образом. Завтра мы туда поедем. Это – посёлок Тодос Сантос, то есть –«Всех Святых». Недалеко отсюда и мы вам от души советуем присоединиться к нам. Уверяю – не пожалеете. У нас свой автобус и найдутся свободные места.

- Спасибо, у нас свой автомобиль. Но мы неприменим учесть Ваш совет. Наверное, Вы имеете в виду День поминовения усопших? Было бы занятно там побывать, - сдержанно ответил Глеб, которому показалось, что его собеседник поглядывает на Монику как-то плотоядно.

- Ну и прекрасно. Там ещё встретимся. Не забудьте оказаться там до первого числа. Нам посоветовали остановиться в чистом приюте для туристов от общественной организации в защиту прав женщин. Имейте в виду.

Моника загорелась отправиться в Тодос Сантос. Когда путешественники вернулись в свою убогую гостиницу, странноватый хозяин заметил недопитую бутылку вина, которую они прихватили из ресторана, и выразительно сказал, глядя на Глеба:

- О, бИно!

Пришлось отдать ему бутылку.

Утром они долго ходили по рынку, наблюдали вынос святых из кладбищенской церквушки. Столпилась немало туристов, преимущественно –французов, которые, в страшной толчее, подавляли своей дебелой массой ватных тел мелких, тёмных индейцев. Уставшие от долгих переездов, Моника и Охотины были рады провести ещё один день в этом удивительном месте. Но ноябрь был на носу и пора было сниматься для перегона в Тодос Сантос.

Выезжая из узких ворот гостиничной стоянки, где на джип места не совсем хватало, Антон не имел ни малейшего обзора улицы, и слегка стукнул, внезапно возникшего, велосипедиста, который упал на асфальт, но тут же вскочил на ноги. У Охотина отлегло от сердца, но пострадавший оказался алчным занудой. Сперва он пытался найти ушибы на теле, затем прорехи на своей рубахе. Это ему не удалось, но он заявил, что велосипед теперь плохо работает, что мелкие стальные, литые детали его велосипеда погнуты.

- Это при том, что Ваши кости в порядке, - рассмеялся Глеб. – Очевидно, детали были погнуты раньше. Как может быть, что нашем бампере нет вмятин от Вашей стали? Мы даём Вам сто кецалей – целых тринадцать долларов и – до свидания.

Но тринадцать кецалей его не устроили, и он стал требовать целых шестьсот. Охотины отказались. Тогда дотошный тип записал номер их джипа и заявил, что будет искать адвоката. На том и остановились.

- Странно, что этот чудак не взял предложенные деньги, - сказала Моника.

Они въехали по непокрытой дороге на нагорье Кучумонтанес и, на его пустынной, платообразной поверхности, полной пересекающихся грунтовок, растерялись. Никаких знаков здесь не было, а если их и устанавливали, то подростки, или пьяные, успешно крушили их. Вдруг по всему нагорью сел туман.

- Ощущаю себя Винни Пухом, бродящем в тумане между трёх сосен, - улыбнулся Антон.

Проезжая деревню с убогими клетухами - загонами для скота со стенами в виде груд горбыля, они остановились, чтобы спросить встречного индейца куда им свернуть. Старик ответил с довольно нелепыми жестами, мол, primero abajo – сперва вниз, а дальше махал: вверх-вниз ехать, хотя места впереди виднелись совершенно плоские. Потом он долго ещё что-то невнятно говорил.

- Убивающая расплывчатость объяснения, - ворчал Антон. – И полное впечатление, что ты должен остановиться и ехать в обратном направлении. Но, скорее всего, это не так.

- Просто в этой глуши они говорят по-испански хуже нас, - сказала Моника.

- Он упомянул «самое большое дерево», - вставил Глеб. – Надо будет вскоре уточнить у кого-нибудь.

Километров пять скачки по ухабам не попадался ни один прохожий, но, наконец, им удалось спросить у другого старика о направлении к Тодос Сантос. Он туповато качал на все вопросы головой. Тогда Глеб спросил о дереве.

- Здесь много-много высоких деревьев, - ответил чудак.

- Прекрасно, но где именно самое высокое? – не унимался Глеб.

- Да, здесь очень высокие деревья, - невпопад продолжил старик.

Стало очевидным, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут. Даже со своими двумя ведущими осями джип чуть было не завяз в глубокой жиже посреди грунтовки, спустившейся в низину. Вскоре плато скосилось на один бок, и дорога пошла под уклон. Ни единого дерева заметно не было. Какое-то время ехали мимо многочисленных индейцев, ремонтирующих дорогу с помощью нехитрых орудий труда, основным из которых была кирка. Глина была настолько скользкой, что они оставили включёнными два ведущих моста. К полудню, в полном тумане, они остановились, чтобы перекусить и даже сделали чай на примусе. Настроение соответствовало видимости, а главное, после кружения по плато, не было полной уверенности, что они правильно поняли карту и едут в нужном направлении.

- А как изгадить природу нагорья умудрились! - ворчал Антон. – Всё, что могли вырубили – уж и кустика не встретишь, а эрозия довершает своё дело. Скоро они ничего тут сеять не смогут.

- Кучумонтанес – кучу гор, превратили в кучу дерьма, - вставил Глеб по-русски.

Но вскоре они увидели одинокий, покосившийся указатель, гласящий о том, что до Тодос Сантос остаётся всего пятнадцать километров. Правда, по такой мокрой глине, им потребовалось около сорока минут езды…

После огромных агав, среди разреженных можжевельников и белых скальных сбросов, Тодос Сантос встретил их приятным дымком от дровяных костров: кухни использовали преимущественно древесину, которой на склонах плато пока ещё хватало. По пути Моника вычитала, что завтра здесь начинаются знаменитые скачки и была весьма вдохновлена, но, оказавшись в гостинице, она заявила:

- Более грязного посёлка и приюта в жизни не видела!

Глеб сказал, что им следует оставить джип во дворе гостиницы и пойти искать что-нибудь получше. Если удастся найти, то они отделаются ужином в этой гостинице, чтобы владелец не возмущался простоем автомобиля на его территории. Они прошли вдоль всего деревенского «проспекта», но нашли лишь ещё более грязную гостиницу. О «чистом приюте для туристов от общественной организации в защиту прав женщин» никто вокруг и не слыхивал, а ту израильскую группу они больше не повстречали, хотя посёлок оказался вовсе невелик... Поужинали сладким картофелем в грязной, прокопченной забегаловке с плохим освещением. Как и на всех улицах этого поселка, так и в помещениях, света было недостаточно для того, чтобы читать, не портя глаз. Половину деревни электричеством снабжал старый, смердящий соляркой, движок… Вздохнув, Антон отложил свой пухлый путеводитель. Но, похоже, недостаток освещения мог волновать здесь лишь школьников, познающих азы грамоты. Выходя из этого возраста, никто не утруждал своих глаз. Вечером Глеб спросил мрачноватого владельца гостиницы от чего гватемалтеки, которые не любят грингос, на плато Кучумонтанес часто раскрашивают свои дома под американский полосатый флаг, или рисуют мелкие флаги на стенах.