Дорога для двоих. Под сенью сосен и дубов

– Довольно! Не бывать сему союзу! Ты наследник древнего рода, а не какой-то влюблённый юнец одуревший!

– Государь батюшка, – Лесозар выпрямился во весь рост, вставая из-за стола, – воля ваша велика, но сердце моё неподвластно ей. Не принуждайте меня к тому, што противно душе моей! – а затем добавил уже прежним возвышенным тоном. – Ты знаешь, я истину глаголю, изложенную в душе моея!

Коренник глядел на младшего сына, раздувая ноздри, а Липолета, видя, как накаляется обстановка, попыталась смягчить разговор:

– Помысли, дитятко, о последствиях. Разве не знаешь ты, сколь краток век человеческий? Пошто обрекать себя на вечную скорбь?

– Лучше претерпеть скорбь, нежели без любви тлеть! – ответил Лесозар с видом страдальца, у которого отбирают последнюю надежду.

– Безмозглый дуралей! – царь снова ударил кулаком по столу, и все блюда с яствами подпрыгнули. – Запрещаю тебе с нею видеться, ясно ли!?

Лесозар резко отодвинул стул так, что тот упал спинкой назад, и в этот момент в его глазах вспыхнул ярко-золотистый свет, а сквозь человеческий облик на пару мгновений проглянули истинные черты – острые, как древесные сучки, пальцы и уши, напоминающие листья клена.

– Не смей воспрещать мне! Она – солнце жизни моея! И от сего чувства не отрекусь! Николи3[1] не уразумеешь ты сего, ибо ничаво не видишь, окромя законов своих ветхих! – его голос сорвался на крик.

Юноша, не глядя ни на кого, стремительно направился к выходу из трапезной. Дубовая дверь с громким, как выстрел, хлопком захлопнулась за ним, сотрясая стены Терема, а эхо долго ещё раскатывалось по залу.

Коренник в очередной раз в бессильной ярости тяжело ударил кулаком по столу, да так, что вся посуда вовсе упала на пол. Очевидно, лишь так он в данный момент мог выплеснуть всю свою злость из-за дурацкой прихоти своего младшенького.

– Безмозглый юнец! Ещё и дверьми хлопать вздумал! Хлыстом ивовым бы его отходить по хребтине хорошенько, мигом о дурости своей позабудет!

Плеть, сплетенная из ивовых побегов, при ударе причиняющая не только физическую боль, но и лишающая лесной силы, нередко применялась в доме Царя в качестве наказания за различной степени проступки.

Тут со своего места поднялся старший царевич:

– Батюшка, дозволь мне с братом перемолвить. Авось, ещё не всё утрачено.

Его спокойный и практичный тон подействовал умиротворяюще на Царя, и Коренник, все ещё пышущий гневом, мрачно кивнул:

– Ступай. Вразуми его, дабы и думать забыл о сей смердюшке!

Борослав поклонился и вышел из трапезной, его шаги были твердыми и бесшумными. С юношеских лет он привык к этим скандалам, каждый раз начинавшихся со всяких мелочей и заканчивавшихся одним и тем же – младший брат уходит, хлопнув дверьми, мать безуспешно пытается утихомирить отца и плачет от бессилия, а отец продолжает гневно ворчать и выдумывать всяческие кары, нередко физического характера, которые впоследствии доходили до адресата. Старший царевич за двести тридцать лет изучил Лесозара вдоль и поперек, и точно знал, куда он мог отправиться после ссоры с отцом – в лес, который чувствовал своего младшего царевича и принимал его боль от оскорблений и унижений, которые он был вынужден сносить ежедневно, сам не понимая за что. Борослав привык поддерживать брата и всегда старался смягчить удар в моменты отцовской немилости, что происходило в Лесном Тереме с пугающей частотой. Он все бы отдал, лишь бы его младший брат никогда не знал силы удара отцовского слова…а иногда и кулака, но поделать ничего не мог – лесного духа, живущего на этой земле уже пятый век было бесполезно уговаривать и переделывать.

Выйдя из Терема, Борослав уверенной походкой направился по Лешачей Тропе вперед в поисках брата. Далеко ему идти не пришлось – он нашел Лесозара совсем близко от Терема, у старого дуба. Юноша сидел на его корнях, обхватив голову руками, а Борослав подошел и молча сел рядом. Минуту царила тишина, нарушаемая лишь вечерним шелестом листвы и шмыганьем Лесозара.

– Ну чаво, маленький дубок, первый вихрь любовный тебя качнул? – произнес наконец Борослав, и в его обычно холодном голосе прозвучала едва уловимая нотка понимания.

Лесозар взглянул на него снизу вверх, думая, что брат сейчас начнет читать ему проповедь о недопустимости любви к смертным девицам.

– Видно, и впрямь полюбилась она тебе, – произнёс Борослав, что заставило его младшего брата удивиться ещё больше:

– Ты… не станешь браниться? – Лесозар склонил голову набок.

Борослав вдруг добродушно ухмыльнулся и слегка потрепал своей когтистой лапой младшего брата по его «человеческим» сейчас волосам, как он часто делал, когда Лесозар был ещё маленьким.

– Помнится, лет эдак сто назад, в чаще у старого клена в кустах прятался один лешачонок лет ста тридцати, што следил за мною, покуда гулял я с княжною Дубравной. Шишками в меня кидался, а после выскакивал к нам да голосил на весь лес: «Борося-влюбляся, с девкой целовася!» – передразнил старший царевич нараспев, а затем продолжил с прежним сарказмом в голосе: – Не могу припомнить, кто же сей озорник был? Неужто тот самый страдалец, што ныне по смертной вздыхает? – Борослав многозначительно взглянул на брата.

– Полно тебе, Борослав шутки шутить! – отмахнулся Лесозар, со стыдом вспоминая свои детские выходки, когда он нарочно портил старшему брату свидания, чтобы позабавиться всласть.

Тогда-то ему казалось, что девчонки – глупые и скучные создания, а брат ведет себя как идиот, глядящий на эту дуру Дубравну, словно она была самым прекрасным творением природы! Да, он постоянно им обоим досаждал и находил это невероятно смешным. Теперь же он сам оказался на месте Борослава. Ну, и кто теперь «влюбляся»? Сейчас Лесозар испытывал те же чувства, что и его брат в прошлом, и ему вдруг захотелось вернуться на сто лет назад и наподдать самому себе хорошенько, чтобы не осквернял своими дурацкими дразнилками сей чудный момент соединения двух сердец…он теперь понимал…

Юный леший почувствовал, как старший брат положил свою тяжёлую руку ему на плечо.

– Слушай, Зарёк, – так Борослав называл брата в детстве, – бросаться в омут, не зная броду – дело молодое, да не всегда разумное. Сам я был аки ты, млад да зелен, по-мужски тебя разумею. Да ведь всему мера есть. Ты ведь и самой-то ея толком не ведаешь.

Лесозар нахмурился, запуская пальцы в свои светлые волосы:

– Но я чую, иная она! – с чувством проговорил он, желая убедить брата в искренности своих чувств к прекрасной смертной.

– Иная-то иная, – усмехнулся Борослав, – да токмо как ты ея дивить вознамерился? С пустыми-то руками к красным девицам на беседы не хаживают.

Лесозар покраснел, ведь он об этом совершенно не подумал. У него не было никакого опыта общения со смертными, к тому же с противоположным полом, да ещё и в романтическом ключе. Ему даже в голову не пришло, что к свиданию необходимо подготовиться и произвести впечатление. Борослав наклонился ближе, глаза его сверкали хитрецой:

– Вот што сотворим. Сей же ночью проследи за своею смертной.

– Подсматривать, што ли, велишь? – возмутился Лесозар.

– Не подсматривать, а разведать! Аки перед битвою, – поправил его Борослав. – Дабы вражину одолеть, надобно мыслить аки вражина. Разведай, чем дышит она, каки песни поет, каки цветы ей любы, словом единым, все, што про нее ведать можно, а потом удивишь ее тем, о чем она и помыслить не смела!

Лесозар задумался. Идея слежки с целью узнать объект обожания получше, чтобы потом воплотить в жизнь её мечты на свидании была не лишена смысла. Однако для этого было необходимо отправиться к людям, в деревню, а для лешего это было все равно, что добровольно прыгнуть в костер. Как бы юному лешему ни хотелось узнать возлюбленную получше, но идти в деревню ему было откровенно страшновато.

– А коли приметят меня? – с сомнением в голосе проговорил младший царевич, нахмурившись и глядя на брата снизу вверх.

– Ты же леший, братец! Разве тебя кто приметит, коли сам не явишься? – Борослав проговорил это так, словно бы брат спросил у него невероятно очевидную вещь.

Лесозар кивнул, и его сердце учащенно забилось, словно было готово выпрыгнуть из груди от страха и предвкушения пусть и тайной, но такой желанной встречи с прекрасной Лизаветой.

– Верно! Прав ты… Ин быть по сему! – решительно заявил Лесозар, вставая на ноги и гордо упирая руки в боки.

– Ох, и достанется же нам обоим от батюшки… -протянул Борослав, уже про себя воображая какими выражениями Лесной Царь покроет их обоих, когда узнает об этой дерзкой выходке, – да и пущай! Братьям младшим надобно в сердечных делах подсоблять, – он приобнял Лесозара за плечи, взъерошив ему волосы. – Ступай, деревенские на вечерку собрались, небось и Лизавета твоя там.

– Верно! Сей же час отправлюсь! Благодарствую тебе, Борослав! – младший царевич поклонился брату в пояс, приложив руку к груди.

– Ступай, ступай уж! – Борослав слегка подтолкнул юного лешего вперед, как бы направляя его в сторону деревни.

Он отправился обратно к воротам Терема, прикрывать очередную выходку брата, оставив Лесозара одного под дубом, с сердцем, полным отчаянных надежд, и страхом перед неизвестностью.

Первая звезда зажглась на небе, словно подавая сигнал Лесному Царевичу, что пора действовать, и Лесозар, подгоняемый страстью и нетерпением, которые вселил в него Борослав, не стал медлить. Он поспешил раствориться в вечерних сумерках, только начинавших сгущаться под кронами вековых деревьев, и направился к опушке у реки со ржавым мостиком, к условной границе между мирами – лесным и человеческим.

Переход по мостику из леса в деревню дался Лесозару с трудом. Такие знакомые и привычные запахи леса – смолы, мха, древесины и сырой земли – сменились целым коктейлем из резких и непривычных: дыма из труб, дорожной пыли, резко пахнущего удобрения, мерзкого смрада чего-то неживого от странного двухколесного железного коня —Лесозар как-то слышал, что люди называют это «мотоцикл». Уши юного лешего, чувствительные и привыкшие к нежным трелям соловьев и шелесту листвы в березовой роще, атаковал целый какофонический оркестр: скрип колодезной цепи, чей-то громкий смех, и наконец – ритмичная, навязчивая мелодия, доносящаяся с конца деревни. Что уж говорить про лай собак чуть ли не с каждого двора, отчего Лесозар постоянно вздрагивал и отшатывался в противоположную сторону от забора, ведь как и все лешие, он до жути боялся этих четвероногих потомков волков, отвергших свою природу и перешедших на службу людям. Страх этот был отнюдь не иррациональным – продолжительный собачий лай действовал разрушительно на сущность леших, а в некоторых случаях вызывал длительные головные боли на протяжении нескольких дней.

Несмотря на то что, перейдя через мост, юный леший предусмотрительно сделался невидимым, чтобы не вызывать вопросов у случайно встретившихся припозднившихся смертных, Лесозар шел, стараясь держаться в тени домов и густых кустов сирени, росших у заборов. Его босые ноги, привыкшие к мягкой траве, мху и лесным тропинкам, усыпанным хвоей и листвой, теперь бесшумно и осторожно ступали по непривычно ровному твердому асфальту, покрытому пылью и песком, ещё не успевшему остыть после дневного пекла, и каждый шаг давался юному лешему с огромным трудом, как если бы он шел по раскаленным барханам в пустыне. Электрические фонари на столбах казались Лесозару огромными, слепящими желтыми глазами, следящими за ним, от этого юный леший втягивал голову в плечи, чувствуя себя не сыном Лесного Царя, а загнанным на охоте зайцем, выбежавшим на открытое поле. Страх, древний, природный страх перед человеческим миром заставлял его тяжело дышать и нервно сглатывать, но страстное желание вновь узреть ангельский лик несравненной Лизы было сильнее всех тревог. Лесозара гнало вперед это безумное, безудержное стремление хотя бы издалека увидеть её, услышать и убедиться, что она настоящая, живая, что ее смех, ее глаза, ее запах это не видение, порожденное его многолетним одиночеством. Юный леший летел, словно мотылек на свет, заставляя игнорировать сигналы опасности, посылаемые ему подсознанием.

Деревенский клуб располагался на самом краю деревни в двухэтажном здании бывшей усадьбы, украшенной лепниной и колоннами, выглядящей весьма неухоженно – ей явно не помешал бы косметический ремонт. Именно там деревенские и решили устроить место, где можно было бы культурно провести время. Из распахнутых окон лился поток желтого электрического света, смешанного с облаками сигаретного дыма, и звучала музыка. Лесозар, затаив дыхание, прильнул к одному из окон сбоку, скрывшись за толстым стволом старой липы. Его широко раскрытые зеленые глаза с удивлением изучали обстановку внутри и с надеждой искали ту, из-за которой он сюда и пришел.

Внутри царила атмосфера праздника. В клубе собралась вся деревенская молодежь в составе пятнадцати человек, которые пританцовывали, стояли, либо сидели, смеясь и болтая друг с другом. У старого рояля на табуретке сидел полноватый блондин с голубыми глазами и играл что-то на гитаре, а несколько девушек подпевали под музыку. Наконец Лесозар сумел отыскать глазами ту, кого искал. Лизу. Её городская одежда выделялась на фоне аляповатых деревенских одеяний. Девушка сидела на стуле у стены, слегка покачиваясь в такт звучавшей песне и тихонько шевеля губами, словно бы подпевая про себя. Она обычно проводила вечера весьма уединенно, однако сегодня после того, что она пережила в лесу, ей хотелось отвлечься и не оставаться в тихом и даже жутком бабушкином доме. Поэтому Лиза, возможно впервые в жизни, решилась прийти на сельскую «тусовку», чтобы не думать о том, как встретила сегодня мифологическое существо, о котором собиралась писать курсовую по славянскому фольклору на последнем курсе. Лесозар замер, впитывая каждую деталь: как она поправляла волосы, как потерла кончик носа, как раскачивалась под музыку, которую он не понимал, но ритм которой отдавался у него в ушах.

Вдруг Фёдор, так окликнул кто-то из толпы парня с гитарой, заиграл новую песню. Девчонки вокруг Лизы заулыбались, зааплодировали и затянули первый куплет, а затем стали подталкивать городскую студентку вперед. Лиза смущенно отнекивалась, отмахивалась, но подруги были настойчивы:

– Давай, давай, москвичка, спой с нами!

И вот она, наконец, сдалась и шагнула вперед, в центр комнаты.

У юного лешего перехватило дыхание, сердце бешено колотилось, казалось, что его стук услышат даже внутри. Лиза сделала глубокий вдох, глядя поверх голов, мягко улыбнулась зрителям и запела.

Её голос поразил Лесозара, словно точно выпущенный снаряд. Чистый и звонкий, словно трель первых соловьев по весне, полный жизни и какой-то легкой грустинки. Она пела с душой, искренне, заставив умолкнуть даже самых шумных, кто-то из девушек попытался петь вместе с ней, но на неё зашикали остальные, заставив умолкнуть, чтобы не мешать певице. Лесозар через открытое окно слушал голос Лизы, который расстилался словно туман над рекой по утру, обволакивая все вокруг. Для Лесного Царевича, ранее считавшего, что нет ничего прекраснее звуков природы, человеческий голос стал теперь самым сладостным звуком в мире. Лиза пела о любви, о тоске, о весне – о тех чувствах, что прямо сейчас переполняли и самого юного лешего.

Каждое пропетое ею слово, каждый звук этой чудной незнакомой ему мелодии проникали прямо в сердце Лесного Царевича. Его страхи перед селением, перед смертными, все растворились, как будто их и не было вовсе. Теперь в его груди пылало лишь страстное непередаваемое восхищение. Он наблюдал, завороженный тем, как её губы приоткрывались во время пения, как заблестели её глаза, когда она окончательно разошлась, и как её щеки подернулись легким румянцем.

«И петь горазда…» – пронеслось в голове Лесозара. – «Благолепно так… Дивная… чудная… Самое чудное создание на всем белом свете… Глядел бы не отрываясь… Век бы слушал, как ты поешь, соловушка ты моя нареченная…»

Это новое чувство любви, казавшееся таким хрупким и непонятным, вдруг обрело довольно четкие очертания. Он был влюблен не просто в прекрасный образ – он влюбился в её голос, в её смелый нрав, её решимость выйти перед всеми и спеть, в эту жизненную энергию, которую она излучала, в её слегка смущенный взгляд, который она бросала на зрителей.

Кроме всего прочего для Лесозара, опьяненного влюбленностью, слова песни звучали совсем по-иному. Юный леший зажмурился и в его воображении ярко расцвела не какая-то неизвестная весна из песни, а их с Лизой весна.

Он явственно представил себе опушку своего собственного леса, куда девушка выходила к нему, Лесозару. Это он был тем, про кого она пела. Ее глаза искали не какого-то мифического «суженого», а его, Лесного Царевича, который за тот час, что провожал её из чащи до опушки, успел влюбиться в неё и уже никогда не сможет забыть! Лесозар переделывал песню прямо на ходу, чтобы слова соответствовали его собственным, только что родившимся грезам. Ему на минуту показалось, что Лиза даже мельком взглянула в сторону окна, за которым он стоял, подглядывая за ней. Юный леший улыбался, незамеченный во тьме ночи, сгустившейся над деревней, его страх перед людьми уже окончательно развеялся, и вместо него осталась лишь эта сладкая иллюзия взаимности, состоящая из музыки и тех предполагаемых будущих встреч, взглядов и улыбок Лизы, наполненных нежностью и любовью, которые он сам себе нафантазировал и ярко представлял.

Лиза закончила петь, музыка остановилась, со стороны зрителей послышались громкие аплодисменты, свист и крики «Браво!», «Ну даешь, москвичка!».

Лесозар впервые пожалел, что не находится сейчас внутри клуба, ведь тогда бы он мог тоже поддержать эти овации и прямо в глаза высказать Лизе свое восхищение. Вместо этого он прошептал те слова, которые хотел сказать ей:

– Не токмо ликом красна, но и глас твой – словно песнь птицы алконоста райской! Померкнут пред тобою все соловьиные трели весенние!

Тут Лесозар услышал чей-то голос из толпы. Фёдор, тот самый гитарист, внезапно отставил свой инструмент и подошел к ноутбуку, стоявшему в углу, некоторое время вглядывался в экран, водя мышкой по столу, и внезапно из колонки грянула совершенно другая мелодия – громкая, резкая, наполненная визжащими звуками электрогитары, грохочущими барабанами и странным хрипящим голосом, распевающим что-то на непонятном языке.

– Рок-н-ролл!– крикнул кто-то из деревенских.

Нежный слух Лесного Царевича был совершенно не привыкшим к такой какофонии. Лесозар мигом отшатнулся от окна, вздрогнув, словно бы у него над головой раздался оглушительный раскат грома, и заткнул ладонями уши, зажмурившись. Звуки проклятого «рок-н-ролла», словно бы били его по голове и барабанным перепонкам, проникая прямо в мозг. Сперва юный леший испугался этого противоестественного шума, ярко контрастирующего с привычными Лесозару лесными шорохами и пением птиц. Он прижался спиной к стене здания клуба, тяжело дыша и мотая головой, словно желая изгнать из своего сознания эти ужасающие завывания и хрипы. Дикий инстинктивный страх охватил его, но затем спустя несколько мгновений он уступил место раздражению и отвращению. Юный леший снова осторожно прильнул к стеклу и увидел, как на танцполе уже вовсю кружились в бешеном танце пары, в том числе и его Лиза! С тем самым полноватым гитаристом Федором! Правда, по мнению Лесозара, назвать эти конвульсии танцем было все равно, что назвать медведя синицей. Движения танцоров были резкими и порывистыми, они дрыгали ногами, держась за руки, размахивали головами, виляли бедрами, словно пещерные люди, пытающиеся призвать дождь через какую-то странную ритуальную пляску. Весь этот «танец» казался Лесозару несуразным зрелищем, и он был невероятно поражен тем, что его Лиза, его милая ненаглядная Лиза участвовала в этом шабаше, и ей это нравилось.

«Како же возможно… слушать сие… и плясать под сие, и веселиться? Како же так, Лизонька?» – пронеслось у него в голове.

Но даже не факт участия Лизы во всеобщем хаосе возмутил Лесозара – больше всего его вывело из себя совершенно другое. Девушка весело танцевала с Фёдором, которому улыбалась и с которым весело смеялась, отвечая на какие-то его явно забавные комментарии. Она и сама не поняла, как так быстро поплыла. Лиза не считала себя легкомысленной, но, черт возьми, этот деревенский Казанова был очень настойчив, а ей хотелось хотя бы раз в жизни не быть занудой и зубрилкой. Конечно, в глубине души Лиза чувствовала смятение…она ощущала себя какой-то распутницей. Танцует она, значит, с одним, а свидание обещала другому! Но ведь, она же не делает ничего такого, это просто танец – ничего особенного, да и тот парень из леса, кем бы он ни был, она ведь ему не жена, чтобы так переживать из-за танца с другим.

Все тщательно продуманные мечты Лесозара мигом улетучились, а воздушные замки, которые он понастроил в своей голове, разрушились, словно от землетрясения. Улыбка сошла с его лица, и вместо неё появилось сперва выражение полного недоумения, а затем злобная гримаса, граничащая со звериным оскалом. Лесной Царевич видел, как Лиза улыбалась Фёдору в ответ открыто и тепло, чего Лесозар сам ждал от неё, а она сейчас дарила свои улыбки и кокетливые взгляды этому…этому…ничтожному смертному! Лесозар почувствовал, как в его груди закипает какое-то непонятное чувство, больно уколовшее его в самое сердце и заставлявшее внутренности сжиматься. Ни разу в жизни юный леший не испытывал ничего подобного, поэтому не сразу понял, как и назвать это обжигающее чувство. Ревность.

– С ним пляшет…ему улыбается… Жалкий смерд! Червь презренный! – выплюнул Лесозар с ненавистью, сверля соперника испепеляющим взглядом. – Прах под ногами! Однодневка! Да как смеет он!

Лесной Царевич видел, как этот гадкий, мерзкий, отвратительный…какими только словами юный леший в тот момент не называл Фёдора, который ловко раскручивал Лизу в танце. Лесозар сжимал кулаки и сцеплял челюсти до боли, каждый раз, когда их руки соприкасались и девушка доверчиво смеялась от наверняка идиотских шуточек смертного, как подумал про себя юный леший, которого изнутри съедало жгучее желание быть там, внутри, и в то же время боль от осознания, что это невозможно. Как же несправедливо! Это он должен сейчас быть с Лизой, это он должен держать её за руки, такие тонкие и изящные, это ему она должна улыбаться, над его шутками должна смеяться! Хотя, по правде сказать, с чувством юмора у Лесного Царевича всегда было туговато… но он бы научился! Он, а не этот Фёдор должен был быть с Лизой, и эта мысль подогревала бушующую внутри Лесозара ярость и желание уничтожить этого наглеца, ворваться внутрь клуба, отнять у него Лизу, вырвать из его грязных лап и увести подальше.

Однако через некоторое время гнев отошел на задний план, сменившись холодной решимостью перещеголять смертного соперника. Лесозар гордо выпрямился, как подобает наследнику Лесного Царя, совершенно забыв про конспирацию. Он поглядел прямо в упор на танцующую в центре танцпола пару Фёдора и Лизы, словно пытался поймать их взгляды.

– И мне улыбнется! – пообещал он себе, глядя на предмет своего обожания. – Завтра… Завтра придет ко мне Лизонька на опушку, как и условились… И тогда посмотрим, кто кого!

Его пальцы непроизвольно и яростно впились в деревянный подоконник, а внутренний голос кричал: «Моею будет!»

В это время, Фёдор, разгоряченный бешеным ритмом рок-н-ролла и адреналином, совершил величайшее преступление против высоких чувств влюбленного в Лизу Лесного Царевича. Он обхватил девушку за талию, с силой поднял ее на руки и начал быстро раскручивать вокруг своей оси. Лиза вскрикнула от неожиданности, а затем залилась звонким и громким смехом, полным чистого, безудержного, можно сказать, детского восторга. Ее ноги мелькали в воздухе, волосы разлетались во все стороны, частично закрывая лицо, а руки вцепились в мощную крепкую шею её партнера по танцу.

Этот веселый смех и восторженный визг словно острый клинок, вонзились прямо в сердце Лесозара. Юный леший просто побагровел от ярости, ослепившей его в это мгновение, он даже чуть не сбросил человеческий облик и невидимость, настолько он перестал себя контролировать. Этот жалкий, ничтожный, отвратительный, мерзопакостный…короче говоря, безродный смертный червь держал в своих грязных грубых ручищах его Лизу, его небесное создание, словно тряпичную куклу, и вертел по кругу под эти душераздирающие завывания! А она… она смеялась! Она получала какое-то странное противоестественное удовольствие от такого обращения и всего, что здесь происходило! Это просто не укладывалось у юного лешего в голове.

– Не трожь ея! – почти воскликнул он, но вовремя сдержал крик и просто громко прошептал.

Сила гнева Лесного Царевича была так велика в этот момент, что даже тени, отбрасываемые окружающими предметами, сгустились вокруг него, а листья на деревьях и кустах неподалеку от клуба вдруг яростно и неестественно затрепетали, словно от порыва сильного вихря, хотя ветра не было и в помине. Лесозар сделал шаг ближе к окну, и его глаза, метавшие молнии вновь устремились в центр танцпола. Ну, все, допрыгался смертный, во всех смыслах этого слова! Он с оскалом бешеного зверя замахнулся…Мощные брызги стекла с оглушительным звоном разлетелись по комнате, заставив всех танцоров вскрикнуть и застыть как вкопанные от неожиданности, только заводная веселая мелодия продолжала играть, контрастируя с той мрачной зловещей обстановкой образовавшейся в клубе. Федор аккуратно и медленно опустил перепуганную насмерть Лизу на пол, выключил музыку на ноутбуке, и затем настала гробовая тишина, нарушавшаяся душераздирающим яростным лаем и воем собак.