- -
- 100%
- +
Всe произошло так стремительно, что я даже не успела осознать случившегося. Еще мгновение назад я твердо ощущала под ногами упругость земли, а в следующую секунду – пустота, провал, потеря опоры. Я летела на грязную тропинку как в замедленной съемке. В лицо ударила пыль, смешанная с запахом сухой травы. Испуганный Рекс вырвал из моих рук поводок и с визгом умчался в сторону деревьев.
Я лежала, прижимаясь щекой к шершавой земле, пытаясь прийти в себя. Тело отказывалось слушаться, в голове царила пустота. Со мной такого никогда не было. Это отозвалось не только болью от ссадин, но и тревогой – предвестником чего-то страшного и неотвратимого.
К счастью, мама оказалась неподалеку и бросилась ко мне, но паника быстро сменилась раздражением. Без еe помощи я бы не поднялась – ноги не держали. Вместо утешения и поддержки на меня посыпались упреки и обвинения в симуляции: «Ты специально придуриваешься, чтобы не гулять с собакой на каникулах! – возмущалась она. – Мне надоели твои фокусы!»
Я пыталась объяснить, что мне действительно плохо и происходит что-то странное. Но мои слова утонули в ее гневных тирадах. С трудом оправившись от шока, я побрела за убежавшим Рексом. Каждый шаг отдавался болью, а тело казалось свинцовым.
— Почему ты так странно ходишь? — с сарказмом спросила мама.
— Я иду нормально! — обиженно отозвалась я. — По-другому не могу!
Она не смогла разглядеть за моей неуклюжей походкой боль и страх. Списала всe на глупые капризы.
Я и сама не понимала, что происходит, как в одно мгновение всe изменилось. Но одно я знала точно: это была не симуляция, а страшная, непостижимая реальность, обрушившаяся на меня всей своей тяжестью. И она только начинала разворачивать свой мрачный сценарий.
Вечер, вопреки моим опасениям, прошeл на удивление спокойно. Выгуливая Рекса, я ступала осторожно, словно по тонкому льду, боясь повторения утреннего падения. К счастью, обошлось без новых неприятных сюрпризов. И во мне, как росток сквозь асфальт, пробилась робкая вера: вдруг всe действительно пройдeт?
«Сколько людей падают, поднимаются и идут дальше», — уговаривала я себя, вцепившись в эту мысль, как в спасательный круг. Ничто не должно было испортить моe лето, мои тщательно выстроенные планы на беззаботные каникулы. Впереди маячили поездка на море, концерты под открытым небом, романтические свидания и встречи с друзьями… Я не могла позволить этой непонятной слабости затмить ожидание счастья.
Следующий день встретил меня оглушающим, леденящим душу открытием – я не смогла спуститься по ступенькам. Выйдя из лифта с Рексом, я с какой-то необъяснимой тревогой передала маме поводок. В тот момент я не могла объяснить свой поступок даже самой себе, просто смутное, гнетущее предчувствие заставило меня подстраховаться.
Пропустив маму вперед, я начала спускаться следом. Раз, два… Всего шесть ступеней отделяли нас от выхода из подъезда. И на второй ступени я вдруг почувствовала, как нога подгибается, теряет опору. Это произошло так неожиданно, так быстро! Я не успела даже вскрикнуть, как полетела вниз, инстинктивно выставив вперед руки, чтобы хоть как-то смягчить падение.
Мои колени с размаху ударились о холодный, скользкий кафель. Резкая, пронзительная боль пронзила всe тело, в глазах потемнело. Мир вокруг, ещe секунду назад такой привычный и понятный, превратился в калейдоскоп размытых образов и звуков.
Несколько мгновений я лежала неподвижно, ошеломленная ударом, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Все вокруг казалось нереальным, будто я провалилась в какой-то кошмарный, вязкий сон. Холодный кафель обжигал кожу, попыталась вдохнуть – и в лeгкие ворвался резкий запах пыли. Наконец, собрав остатки сил, я села, опираясь на дрожащие, непослушные руки.
Взгляд упал на разодранные колени, с которых сочилась кровь, превращаясь в липкую, грязно-красную массу. Кожа на ладонях была стерта. Но самое страшное зрелище ждало меня на правой ноге: большой палец был разодран до мяса, ноготь наполовину оторван, обнажая чувствительную плоть. От вида этой раны меня замутило, волна тошноты подкатила к горлу, сдавливая дыхание.
«Ужас», – прошептала я, чувствуя, как горячие слeзы градом катятся по щекам. Двадцать седьмое июля стало чeрной меткой в календаре моей жизни, днем, когда беззаботная радость и предвкушение счастья сменились животным страхом и мучительным непониманием. Почему мое тело, всегда такое послушное, сильное и выносливое, вдруг стало отказывать мне, предательски подводить в самый неподходящий момент?
Я сидела на холодном полу, ощущая жгучую боль в разбитых коленях и ободранных ладонях, и с нарастающим ужасом понимала, что со мной происходит что-то очень серьезное и пугающее, что-то, что выходило далеко за рамки обычной усталости и случайного падения.
Наивная надежда, которая ещe вчера теплилась в моей душе, давая силы и уверенность в завтрашнем дне, рассыпалась на мелкие, острые осколки. Подняв глаза, затуманенные слезами отчаяния, я встретилась с маминым взглядом – в нем читалась смесь испуга и растерянности. А в моей голове, как набатный колокол, гулко билась одна-единственная, черная, пророческая мысль: «С каждым днем становится только хуже и хуже...»
Это осознание ядовитым плющом обвивало мой разум, своими цепкими усиками проникая в потаенные уголки души, заполняя их нарастающим ужасом. Вчерашнее падение на тропинке теперь предстало передо мной в совершенно ином, зловещем свете. Оно было не просто досадным инцидентом, а громким тревожным звонком, предвестником надвигающейся беды. И сегодняшнее падение на лестнице стало пронзительным сигналом тревоги, кричащим о том, что со мной происходит что-то непоправимое, то, что я не в силах контролировать, что-то, что неуклонно разрушает меня изнутри.
Пока мама выгуливала Рекса, я медленно, прерывисто брела по дорожке, стараясь избегать малейших выбоин. Я двигалась с предельной осторожностью, словно балансируя на канате над пропастью, боясь любого неверного движения. Никаких резких шагов, кочек, бордюров – только ровная, гладкая, безопасная поверхность под ногами.
Но больше всего я боялась возвращаться домой. Одно воспоминание о лестнице, с которой я так неудачно свалилась, вызывало панический ужас. Сердце колотилось, как бешеное, а перед глазами, как кадры заезженной пленки, вновь и вновь возникала картина моего падения: я лечу вниз, беспомощно раскинув руки, мои колени ударяются о кафель, резкая боль пронзает меня, и я сижу на полу, захлебываясь слезами.
Подниматься в квартиру пришлось, превозмогая страх и боль. Я мертвой хваткой схватилась за перила и медленно, шаг за шагом, карабкалась вверх, чувствуя, как дрожат ноги и нарастает тошнотворное ощущение беспомощности.
Заперевшись в своей комнате, я дала волю слезам. Я рыдала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, выплескивая всю накопившуюся боль, страх и отчаяние. В тот момент я чувствовала себя совершенно разбитой и одинокой, подобно маленькой лодке, попавшей в шторм посреди бушующего океана. Будущее, которое еще недавно рисовалось в ярких, радужных красках, теперь казалось горьким и неопределенным.
Бесконечные вопросы, словно рой разъяренных пчел, жужжали в моей голове, не давая ни минуты покоя. Что делать? Что со мной? К кому обратиться за помощью?
Вызывать скорую помощь казалось мне слишком радикальным решением. Я живо представляла себе скептические взгляды врачей, которые, скорее всего, спишут все на банальное падение. «Упала, с кем не случается, – скажут они. – Нога подвернулась, пройдет». А что, если нет? Эта навязчивая идея острой иглой вонзилась в сердце, заставив его сжаться.
Как доказать им, что дело не в случайном падении, а в чeм-то гораздо более серьeзном? Как передать словами то странное ощущение, будто ноги живут собственной жизнью, не подчиняясь моей воле? Как описать парализующий страх, сковывающий меня при каждой попытке сделать шаг?
Идея обратиться к платному неврологу тоже не внушала оптимизма. Вдруг он тоже не воспримет мои жалобы всерьез? Отмахнется, посоветует покой и мази? Перспектива столкнуться с недоверием и некомпетентностью пугала больше, чем сама болезнь. Я чувствовала себя запертой в ловушке собственного тела, окруженной стеной непонимания.
Двадцать восьмого июля, несмотря на недавнее падение и всепоглощающий страх, я решилась снова отправиться на улицу. Это решение далось мне нелегко. Даже передвижение по квартире превратилось в настоящее испытание: я с трудом делала несколько шагов, постоянно опираясь на маму, как маленький ребенок. Мои колени, обмотанные толстым слоем бинтов, чтобы смягчить неизбежные падения, напоминали о вчерашнем кошмаре.
Я нерешительно подошла к лестнице, и меня будто ударило током. Жуткий, первобытный ужас сковал все мое существо, стиснул горло железной хваткой. Сердце бешено заколотилось, отбивая тревожную дробь. Ступени, раньше казавшиеся привычными и безопасными, теперь выглядели непреодолимым препятствием, темной, зияющей пропастью.
Я вцепилась в перила обеими руками, пытаясь найти хоть какую-то опору. Согнула ногу, чтобы сделать первый шаг, но не смогла удержать равновесие и снова полетела вниз, ударяясь коленями и спиной о каждую ступеньку. В эту минуту я отчетливо поняла – это конец. Конец привычной жизни, иллюзий о здоровье и власти над собственным телом.
Я остро ощущала, как ситуация выходит из-под контроля, как тело, словно взбесившийся механизм, отказывалось повиноваться. Страх перед неизвестностью сжимал сердце ледяной рукой. Парадоксально, но в этом водовороте отчаяния я не полагалась на помощь врачей. Доверие к ним было сильно подорвано после долгих лет борьбы с вегетососудистой дистонией и жуткими приступами, преследовавшими меня с восьми лет. Три анафилактических шока, каждый из которых мог стать последним, и полная беспомощность медиков перед лицом этой опасности, оставили глубокую травму.
Следующие сутки принесли новую, ещe более острую волну разочарования – я не могла сама сделать и нескольких шагов. Видя моe состояние, мама не выдержала. В моих глазах, полных тревоги и бессилия, она читала безмолвный крик о помощи, мольбу о спасении. Дрожащими руками набрала номер своей знакомой, невролога из платной клиники, и, с трудом сдерживая рыдания, сбивчиво описала мои пугающие симптомы. Доктор, внимательно выслушав мамин рассказ, предположила возможность очага поражения в головном или спинном мозге и настоятельно рекомендовала сделать МРТ. С результатами обследования нужно было немедленно прийти к ней на приeм.
Этот вариант, хоть и не внушал особого оптимизма, был единственным шансом, за который мы могли ухватиться. Записались на МРТ в тот же день, стараясь не терять ни минуты. Казалось бы, центр находился совсем рядом с домом, минут десять пешком, но в моем состоянии эта короткая дистанция представлялась непреодолимой. Даже путь до такси превратился в мучительное, изнуряющее испытание.
Я несколько раз падала, ноги подкашивались, словно из них вынули все кости, превратив в желе. Мама с трудом поднимала меня, еe лицо было мертвенно бледным, а руки дрожали от напряжения. Ей было невероятно сложно довести меня и усадить в машину, она гораздо ниже меня ростом и физически не справлялась с моим весом. А папа, как назло, был в командировке, далеко от дома, и ничего не знал о происходящем, о том кошмаре, в который превратилась наша жизнь. Эта мысль добавляла ещe больше тревоги: как он отреагирует на такие чудовищные новости?
Превозмогая слабость и головокружение, мы добрались до кабинета МРТ. Дальше маму не пустили. Оставшись одна, я столкнулась с новой проблемой: мои руки, которые до этого хоть как-то функционировали, внезапно почти отказали. Раздеться самостоятельно я не могла. Медсестра, помогая мне снять одежду и надеть халат, невольно бросила взгляд на мои многочисленные синяки. Синие, зеленые, желтые – словно художник-абстракционист разбросал свои краски по моему телу. Старые и новые, они пестрели на ногах, локтях, предплечьях, безмолвно свидетельствуя о недавних падениях. Разодранные колени добавляли этой картине оттенок трагичности. Я заметила в ее глазах тень подозрения, но, собрав остатки сил, выдавила из себя слабую улыбку: «Упала пару раз». В этой фразе было столько горькой иронии и отчаяния, что хотелось провалиться сквозь землю от стыда и беспомощности.
Результаты МРТ оказались чистыми – никаких очагов и патологий. Эта неопределенность в заключении, словно зловещая тишина перед бурей, вызвала во мне странную смесь облегчения и подавленности. С одной стороны, теплилась робкая радость – отсутствие страшных диагнозов, которые неотступно преследовали меня в воображении, давало надежду на благополучный исход. С другой, в душе шевелился червь сомнений, напоминая о том, что тело продолжало бунтовать, сигналя о неполадках, которые не улавливали медицинские приборы.
Выйдя из центра МРТ, мы с мамой, измотанные и удрученные, вызвали такси. Учитывая, что дом находился буквально через дорогу, водитель, молодой парень с беспечным взглядом, неожиданно рассмеялся, коротким, резким смешком, и, покачивая головой, пробормотал сквозь зубы что-то вроде: «Вот чудаки!». Он, очевидно, посчитал нас странными, не понимая, что для меня несколько шагов, которые он преодолевал за пару секунд, были равносильны изнурительной марафонской дистанции.
Эта невольная жестокость резанула по нервам, добавив очередную щепотку унижения. За считанные дни мой мир перевернулся с ног на голову, превратившись в какую-то абсурдную карикатуру, а я, как слепой котенок, пыталась найти свой путь в этой новой враждебной Вселенной.
За окном, будто насмехаясь над моим заточением, стоял прекрасный летний день, залитый солнечным светом. Мои однокурсники радовались долгожданным каникулам: кто-то уже уехал на море, кто-то наслаждался отдыхом в городе. А я вместо ласкового прибоя и теплого песка видела белые стены клиники и ощущала на себе шероховатую, неприятную ткань больничного халата во время МРТ.
Время до вечернего приема тянулось мучительно долго. Я казалась себе загнанным испуганным зверем. Томительное ожидание вердикта высасывало из меня последние капли сил. Наконец, пробил назначенный час. В кабинете неврологии царила стерильная чистота и профессиональная отстранeнность. Доктор, строгая женщина с проницательным взглядом, осмотрела меня, проверила рефлексы, постучала молоточком по коленям. Затем, к моему изумлению, она произнесла фразу, от которой на несколько секунд я перестала дышать: «У тебя, в принципе, всe в порядке. Не вижу причин для такой слабости и спазмов. Я думаю, ты симулируешь. Такое бывает у подростков, которым не хватает внимания». В голове зазвенело. Это было так абсурдно, что я не смогла сразу ответить. В горле застрял комок, глаза наполнились слезами. «Ведь я не подросток» – сразу появилась мысль. Вместо компетентного мнения я получила обвинение во лжи. Визит к специалисту, на который я возлагала столько надежд, обернулся фиаско.
Собравшись с силами, я возразила: «Мне двадцать три года, я взрослый человек. У меня нет потребности во внимании. Я лишь прошу помощи». Врач, явно не ожидавшая такого поворота, быстро перестроилась: «Значит, ты просто переволновалась на сессии». И, не вдаваясь в объяснения, выписала психотропные препараты «для успокоения».
По еe просьбе я, с трудом преодолевая слабость, попыталась пройтись по кабинету. Каждый шаг отдавался слабостью в ногах, они заплетались, будто спутанные нитки. «В общем, переставай искать у себя сложные диагнозы и приходи в себя. Все сразу наладится», – фыркнула невролог, смерив меня презрительным взглядом. Слeзы, которые я до сих пор сдерживала изо всех сил, хлынули из глаз горячим потоком. Но она лишь снисходительно улыбнулась, словно разговаривала с капризным, избалованным ребeнком, и, не скрывая своего скептицизма, проводила нас к выходу, как непрошеных гостей.
Я вышла из кабинета, чувствуя себя униженной и оскорблeнной. В душе клокотала смесь гнева, обиды и безысходности. Мысли, беспорядочные и пугающие, вихрем кружились в голове, рисуя самые пессимистичные картины будущего. Интуитивно я уже понимала: это не временное недомогание, не сбой в сложной системе моего организма, а начало катастрофы.
Дома, услышав о неутешительных результатах визита к неврологу и видя моe подавленное состояние, граничащее с истерикой, бабушка, настояла на вызове скорой помощи.
Эта перспектива – снова больницы, врачи, бесконечные обследования, холодные приборы – повергла меня в ужас. Я поддалась панике, которая с каждой минутой нарастала, как снежный ком. «Не надо, не хочу ехать, оставьте меня в покое!» – твердила я, словно заклинание, накручивая себя все сильнее. В итоге этот бессмысленный бунт закончился судорожным приступом. Подскочило давление, и тут же, как ни странно, пришло облегчение. Мне показалось, что это мой щит от больницы. «Меня не увезут, – думала я, – врачи больше не потревожат, я останусь дома».
Но это был самообман, жалкая попытка отсрочить неизбежное. Разум твердил, что высокое давление – не спасение, а еще один симптом, звено в цепи загадочной болезни, неумолимо меняющей мою жизнь. Как бы я ни сопротивлялась, пришлось принять горькую правду: как раньше, уже не будет. Этот факт тяжелым камнем лег на душу, давя своей неотвратимостью.
Утром чуда не произошло – мне становилось только хуже. Путь от спальни до кухни, который раньше занимал несколько секунд, стал непобедимой преградой. Я усердно пыталась встать, напрягая все мышцы, но старания были тщетны. Ноги безвольно болтались, не реагируя на команды мозга. Я оказалась пленницей непонятной болезни, которая стремительно отнимала у меня способность двигаться, жить полноценной жизнью. Мир вокруг сузился до размеров моей кровати, а будущее представлялось сплошным черным пятном.
Мама с трудом довела меня до кухни. Но даже сесть самостоятельно я уже не могла – ноги подкашивались, и я падала, безвольно оседая на сиденье. «Плюх!» – отдавалось эхом в моей голове, и острая боль пронзала копчик.
Сквозь пелену уныния, в сознание прорвалась чудовищная, но отрезвляющая мысль: я больше не справлюсь сама. Это была точка невозврата, когда стало очевидно, что без квалифицированной медицинской помощи мне не выкарабкаться. Гордость и страх отступили перед лицом обреченности. Я согласилась вызвать скорую, все еще надеясь, что доктора разгадают загадку моего недуга и вернут мне нормальную жизнь.
С приездом медицинской бригады начались очередные испытания на прочность. Врач, мужчина средних лет с усталым взглядом, осмотрел меня, выслушал и, как под копирку, повторил слова невролога о симуляции. В его голосе явно слышалось раздражение. Он тоже не принял мои страдания всерьeз. Не поверил в падения, вызванные неспособностью контролировать тело. Не видел, что мои колени жили собственной жизнью. Меня буквально вычеркнули из списка пациентов, приписав мои несчастья к притворству.
Но мама не собиралась сдаваться. Она подобно львице, защищающей своего детеныша, устроила громкий скандал, требуя госпитализации. Еe настойчивость и непоколебимая вера в то, что со мной происходит что-то серьезное, в конце концов, сломили сопротивление медиков. Меня отвезли в больницу.
Там меня осмотрел дежурный невролог. Он, как и его коллеги, не нашeл ничего конкретного, не выявил очевидных причин моего состояния, но, к счастью, не стал обвинять меня во лжи, не отмахнулся, как от назойливой мухи. Внимательно выслушав мои жалобы, изучив историю болезни, он предположил, что это может быть полинейропатия – заболевание периферических нервов.
И предложил госпитализацию, добавив при этом: «Я могу, конечно, вас сейчас положить, но для подтверждения диагноза необходимо пройти электронейромиографию (ЭНМГ). Сегодня суббота, а у нас она будет только в четверг. Получается, вы будете лежать здесь несколько дней просто так, без специфического лечения. Но выбор за вами».
В итоге, взвесив все «за» и «против», мы согласились на компромиссный вариант: пройти ЭНМГ во вторник в платной клинике у врача, единственного в нашем городе, кто делал такое обследование (запись, к счастью, была свободна, ведь он делает ЭНМГ и бесплатно в больнице, и платно в медцентре), а заодно сдать анализ крови на креатинфосфокиназу (КФК), чтобы проверить наличие воспалительного процесса в мышцах. И если все окажется плохо, меня положат по результатам обследования.
С этой договоренностью и тлеющей искрой надежды мы отправились домой. Несмотря на неопределенность, мысль о том, что хоть какой-то план действий был намечен, придавала сил. Оказавшись на улице, мы столкнулись с новой проблемой: скорая, разумеется, обратно нас не повезла, пришлось вызывать такси. Два санитара и мама, поддерживая меня с обеих сторон, еле дотащили меня до машины. Обессиленная и расстроенная, я опустилась на заднее сиденье.
Находясь в карете скорой помощи, я уже смирились со стационаром, лишь бы мои мучения поскорее закончились. Слезы текли по щекам, я судорожно цеплялась за мамину руку, умоляя: «Ты же будешь ко мне приходить? Ты же будешь меня навещать каждый день? Меня же там вылечат, правда? Они же поймут, что со мной?» Я готова была лечь куда угодно: в душную общую палату, в стерильную реанимацию – лишь бы нашли причину моей изматывающей болезни, но я снова возвращалась домой ни с чем. Мы поделились своими переживаниями с таксистом, и он, пытаясь хоть как-то утешить, неожиданно выдал: «Так вы проколите гормоны и антибиотики, мало ли что, ведь должно же помочь». Мы с мамой, несчастные и растерянные, переглянулись. У него, конечно, не было медобразования, но этот наивный совет показался нам хоть какой-то зацепкой.
Когда машина подъехала к подъезду, я вновь проявила упрямство и попробовала выйти своими силами. Открыла дверь, выставила одну ногу, затем вторую, оттолкнулась… и тут же рухнула на шершавый асфальт. Ноги, будто чужие, безвольно валялись на земле. К счастью, таксист увидел в стекло заднего вида мое падение и выскочив из машины, принялся помогать маме поднимать меня с дороги. Спасибо ему! С одной стороны, было стыдно за свою слабость, с другой – приятно, что есть еще добрые люди на свете.
Тридцать первого июля папа вернулся из командировки. Увидев меня, он застыл на пороге, как громом пораженный. Теперь я могла самостоятельно только лежать, беспомощно раскинувшись на кровати, прикованная к ней невидимыми цепями болезни и ходить до кухни медленно, с маминой помощью. Это жалкая сцена стала для него ударом.
Но этот день был особенным – День Военно-Морского Флота! А я так люблю салют, он всегда символизировал для меня нечто большее, чем торжественный фейерверк – это был волшебный ритуал, момент чистой, ничем не замутненной радости. Расцветающие в бархатном ночном небе огненные цветы, тихо загаданные желания, ликующая, охваченная всеобщим восторгом толпа, свистки мужчин и звонкий, заразительный смех детей – всe это было неотъемлемой частью моей жизни. И я не могла без боя пропустить этот праздник. Я умоляла родителей отвезти меня на набережную, дать мне возможность хоть краем глаза взглянуть на это завораживающее зрелище. В моей просьбе было столько печали и тоски по прежней жизни, что они, несмотря на все сложности, согласились.
Я всегда старалась посещать все городские мероприятия, невзирая на обстоятельства. Даже в тринадцать лет, после аварии на скутере, с переломом челюсти, перебинтованными руками и ногами, я, словно ветеран войны, отправилась на парад Победы. Перемазанная зелeнкой, с перекошенным от травмы лицом, я стояла в толпе, превозмогая боль и головокружение. Врачи прописали строгий постельный режим на две недели, но я не могла пропустить этот важный день памяти и скорби. Сейчас я тоже не собиралась отказываться от праздника из-за болезни. Это было нерядовое событие для нашего города: корабли, торжественно проходящие по Цимлянскому водохранилищу, бравые моряки, роскошный салют… И мы поехали – я, родители и тот самый молодой человек – Вадим, с которым состоялось неудачное свидание неделю назад.
Он поддерживал меня с одной стороны, отец – с другой. Я, цепляясь за них, с трудом переставляла ватные ноги. До главной сцены мы так и не дошли, остановившись посередине набережной, чтобы полюбоваться разноцветными огнями, пестрящими в ночном небе. А потом, по предложению моего друга, немного отъехали в сторону. Он увлекался астрономией и знал, что в эту ночь будет звездопад. И действительно, по темному небосклону одна за другой стали сыпаться звезды – пришло время загадывать желания. И все мы, каждый про себя, просили об одном: чтобы эта странная хворь отступила, чтобы ноги снова стали сильными и послушными. О руках я тогда ещe почти не думала, хотя и чувствовала нарастающую слабость. Но в тот момент главной проблемой были ноги, вернее, их почти полная дисфункция. Падающие звезды, казалось, несли с собой надежду на исцеление, шептали обещание о возвращении к счастливой жизни.
Все эти дни меня мучила невысокая, но изматывающая температура – тридцать семь и три. Казалось бы, пустяк, но это постоянное, липкое ощущение жара невидимой паутиной опутывало меня и лишало сил. Тело ломило, словно по нему прошлись тяжелым катком, а голова была чугунной.