- -
- 100%
- +
Хотя мама с первого дня моего пребывания в больнице платила санитаркам и медсестрам, чтобы они ухаживали за мной, приносили воду, кормили, подставляли судно, обтирали меня, умывали и меняли мокрые полотенца, которыми я вытирала липкое от пота тело, никто из персонала не выполнял своих обязанностей. Ночи проходили в одиночестве и борьбе с собственным бессилием.
Уже дома я узнала, что родители каждое утро приносили мне еду. В больнице кормили только утром, в обед и вечером, а я постоянно хотела есть, мучилась от голода. Мама и бабушка по очереди готовили мои любимые блюда: нежная пюрешка, вкуснейшие сырники, ароматные пряники, все то, что могло порадовать меня в этой мрачной обстановке. Я была не в курсе, и мне ни разу не передали домашние гостинцы. Не знаю, почему мама не говорила мне об этом по телефону или во время коротких свиданий. Возможно, не хотела лишний раз расстраивать.
В воскресенье маме снова удалось навестить меня. Медсестра, видя молодую девушку, которая уже несколько дней не мылась, разрешила маме взять больничное инвалидное кресло и отвезти меня в душ. Шампуня у нас не было, чтобы наконец помыть голову, да и встать я не могла, поэтому меня просто поливали из душа, пока я сидела в инвалидном кресле. Несмотря на всю неловкость ситуации, это были одни из самых счастливых минут, проведенных в больнице. Чистая вода смывала не только физическую грязь, но и часть накопившейся усталости. Туда и обратно я ехала практически голышом, завернутая в простыню, потому что полотенца не оказалось. Но в тот день больных отпустили домой на выходные, и стесняться было некого. Доброта отзывчивой медсестры, разрешившей маме не только прийти, но и помыть меня, была бесценна.
Мама принесла несколько книг, надеясь, что чтение поможет скоротать время и отвлечься от грустных мыслей. Но я не смогла даже раскрыть их несмотря на то, что они были в мягкой обложке. Руки слабели с пугающей скоростью, словно кто-то невидимый вытягивал из них жизненную энергию. Каждая попытка взять книгу и тем более перелистнуть страницу заканчивалась неудачей – пальцы совсем не слушались. Стало еще страшнее.
Чтобы как-то противостоять надвигающейся слабости, я постоянно делала зарядку для мимических мышц, пальцев рук и ног. С пальцами дела обстояли плохо – движения были вялыми, неловкими, но, к счастью, мимика оставалась в порядке. Я могла морщить лоб, улыбаться, хмуриться – мышцы на лице работали исправно. А поскольку одним из симптомов Синдрома Гийена–Барре является поражение мимической мускулатуры, я снова поверила, что меня миновала эта чудовищная болезнь.
В понедельник на обходе лечащий врач бегло осмотрел меня, проверил рефлексы, оценил силу в мышцах. «Как вы ходите в туалет? Сами доходите до унитаза?» – спросил он, даже не поднимая глаз. Я ответила, что мне запретили вставать в течение трех суток, и сейчас не могла даже подняться с кровати. К моему ужасу, он лишь отмахнулся. «Конечно, вы столько пролежали без движения, мышцы ослабли. После капельниц вам должно стать лучше, иначе быть не может», – бросил он равнодушно и поспешил к следующему пациенту.
Узнав о реакции врача, родители, несмотря на запреты, настояли на разговоре с ним. Они подробно объяснили, что мне становится хуже, и симптомы нарастают с каждым часом. Только тогда доктор, наконец, согласился, что это может быть Гийена–Барре. Он рассказал о двух вариантах лечения: плазмаферез или иммуноглобулин. Второй вариант был очень дорогим – около полутора миллионов рублей. Мама и папа, не колеблясь, решили сначала попробовать плазмаферез, а если он не поможет, то найдут деньги на иммуноглобулин, чего бы им это ни стоило. В тот момент ими двигала только одна мысль – поставить меня на ноги. Они были готовы на все, даже продать квартиру, лишь бы я снова могла ходить. Эта решимость и безграничная родительская любовь помогали не падать духом.
Процедуру обязался провести врач из реанимации третьей городской больницы – нелегально, используя личный аппарат. Мне строго-настрого запретили кому-либо рассказывать о нашем договоре. Эта ситуация показалась странной и подозрительной, я чувствовала подвох, но в моем положении оставалось только полагаться на решения родителей и докторов.
В тот же день соседи из палаты напротив, несмотря на строгие ковидные ограничения, угостили меня порцией сочного арбуза. Этот жест внимания, простая человеческая забота, тронули меня до глубины души. Но, увы, я не смогла даже поднять тарелку – руки были слишком слабыми, неподъeмными. Мне пришлось, сгорая от стыда, облизывать арбуз прямо с тумбочки, как дикий зверeк. Один раз, с неимоверным усилием, мне удалось откусить небольшой кусочек, и эта маленькая победа наполнила меня детской радостью. Когда улыбчивый мужчина вернулся за тарелкой, то с недоумением увидел, что арбуз почти не тронут. Я объяснила, запинаясь и краснея, что физически не могу до него дотянуться. Сначала он нервно рассмеялся, а потом, видимо, обиделся, решив, что я привередничаю, и он зря потратил на меня пару скибок своего угощения. Позже выяснилось, что все, кто ел этот арбуз, отравились. А я, в свою очередь, испытала странное чувство облегчения – моя физическая слабость, возможно, спасла меня от пищевого отравления. Ирония судьбы.
Вскоре мои соседи подхватили коронавирус. Я не знала, перевели ли их в ковидный госпиталь или отправили лечиться домой. В отделении остались только я и еще один лежачий больной. Каждое утро нам делали ПЦР-тесты. Вспоминая историю с арбузом, я сжималась от страха, что тоже могла заразиться. В моем состоянии это было равносильно смертному приговору.
После принятия решения на счет плазмафереза ко мне пришел мой лечащий врач. Он подробно рассказал о предстоящей манипуляции, предупредив, что она будет сложной, страшной и очень болезненной. Но при этом с непоколебимой уверенностью, подчеркнул, что плазмаферез – мой единственный шанс. «Ты должна вытерпеть», – заключил он, глядя мне в глаза, и в его взгляде я прочла искреннее желание помочь.
Доктор попытался вселить надежду, расписывая, как после трeх процедур плазмафереза большинство пациентов встают на ноги, некоторым требуется пять или семь, в зависимости от веса и степени поражения нервной системы. Я тут же ухватилось за обещанную перспективу. В голове уже рисовались картины: вот я делаю первые шаги, неуверенные, но самостоятельные, я иду по коридору, опираясь на мамину руку… а вот бегу по улице, навстречу солнцу и ветру. Все мы ошибались – и врач, с его профессиональным оптимизмом, и родители, с их отчаянной верой в лучшее, и я сама, с наивной мечтой о скором выздоровлении. Нас ждало горькое разочарование.
Поднять судно я уже не могла, поэтому приходилось пользоваться пелeнкой или памперсом, а потом, задыхаясь от позора, сбрасывать их на пол. Эта зависимость от других была невыносима и с каждым днем убивала мою самооценку. Наступило девятое августа – день, которого я ждала со смесью леденящего страха и робкой надежды, день плазмафереза. Родители всю ночь не сомкнули глаз, судорожно изучая информацию об этой процедуре, цепляясь за каждую крупицу информации. Чем больше они читали, тем сильнее становилась их тревога и сгущался мрак неизвестности. Выяснилось, что плазмаферез – процедура далеко не безобидная, сопряжeнная с множеством рисков, а в некоторых случаях даже смертельно опасная. Отзывы были противоречивыми: кому-то она помогала, но были и те, кому становилось хуже. Интернет пестрел скептическими мнениями и пугающими историями. Утром мама позвонила мне, еe голос дрожал от волнения: «Ты готова?» – спросила она, и в этом вопросе слышалась вся глубина еe страха.
Помня о своeм обещании бороться, я твердо ответила: «Мама, я готова. Лишь бы помогло. Я выдержу всe». Я пыталась передать ей свой боевой настрой, хотя внутри всe сжималось от беспокойства. Я понимала переживания родителей, особенно после того, как они узнали о возможных фатальных исходах. Но отступать было нельзя.
Утром, перед процедурой, меня повезли на электронейромиографию. Токи пронзали ослабевшие мышцы, вызывая судороги и боль, от которой темнело в глазах. Доктор мрачно отметила: «Вы выглядите хуже, чем в прошлый раз». Я горько напомнила ей, что в прошлый раз я пришла на своих ногах, а теперь меня привезли на каталке, я не могла даже сидеть. Результаты исследования – тяжeлое аксональное поражение нервов рук и ног. Осознание того, насколько ухудшилось мое состояние за несколько дней, ударило по остаткам самообладания, но я стиснула зубы перед следующим испытанием – плазмаферезом.
Меня перевезли на скорой в реанимацию и положили в ту же палату, где я была несколько дней назад. Меня пугало отсутствие там мужчин, теплилась надежда, что они выздоровели, а не умерли… Я сходила с ума от беспокойства, а врача, который должен был провести процедуру, всe не было. Медсeстры готовили меня, устанавливая венозные катетеры. Один, второй, третий… Холодные иглы впивались в кожу, вены на исхудавших руках превращались в синеющие дорожки. Они деловито объясняли, что может потребоваться несколько точек доступа, да и нужно заранее прокапать физраствор. Я дала себе слово вытерпеть. Вернуться домой. Сделать так, чтобы родители могли мной гордиться. Чтобы я сама могла себя уважать.
Два часа томительного ожидания растянулись в липкую, удушающую вечность. Каждая секунда тикала, как падающая капля в темную, бездонную пропасть. Наконец, дверь палаты распахнулась, и появился врач, держа в руках аппарат для плазмафереза. Он бросил на меня короткий, оценивающий взгляд, Деловым, бесстрастным тоном спросил об аллергических реакциях. Услышав про непереносимость лидокаина, специалист нахмурился, тонкие губы сжались в жесткую линию. «Значит, подключичный катетер придeтся ставить наживую. Без анестезии», – констатировал он. А потом добавил, вынося приговор: «Готовься. Сейчас будет самая сильная боль в твоей жизни». Сказав это, он развернулся и вышел, оставив меня наедине с этим леденящим душу предсказанием.
Я лежала, скованная нарастающими опасениями, пытаясь представить ту самую, обещанную «самую сильную боль». Воображение рисовало жуткие картины, от которых кровь стыла в жилах. Каждый миг ожидания неминуемого отдавался ударом молота по моей и без того хрупкой решимости. Весь боевой дух, который я с таким трудом собирала в кулак последние сутки, таял, крошился, разлетался на крупинки под гнетом беспощадного, всепоглощающего ожидания.
Пока я лежала в палате, погруженная в лихорадочные мысли, врач на улице разговаривал с моими родителями. Я представляла, как они стояли там, под палящим солнцем, с трепетом вслушиваясь в каждое слово, ищущие в его глазах хоть проблеск уверенности. Позже я узнала, что он старался их успокоить, говорил о своем многолетнем опыте реаниматолога, заверяя, что даже если возникнут осложнения, сможет меня «откачать», вернуть к жизни.
Тем временем у меня снова взяли кровь – привычный укол, прохладная игла, темная струйка, исчезающая в стеклянной пробирке. Когда врач взглянул на результаты анализа, его лицо стало еще более серьезным, резкие морщины пролегли глубокими бороздами на лбу. Он обронил фразу, от которой у меня все похолодело внутри: кровь была «плохая», показатели указывали на то, что проводить процедуру крайне нежелательно.
Что же заставило его все-таки пойти на риск? Была ли это уплаченная родителями сумма, висевшая невидимым грузом ответственности? Или профессиональное честолюбие, нежелание признавать поражение? А, возможно, осознание того, что это действительно мой последний шанс, и отступать некуда? Не знаю. Но я услышала его слова, произнесенные тихим, напряженным голосом за дверью палаты: «Анализ плохой, но мы рискнeм». Кто эти «мы»? Входил ли в «мы» мой собственный, дрожащий голос, мое согласие или несогласие? Увы, моего мнения никто не спрашивал. Я была лишь объектом медицинских манипуляций, пассивным участником двусмысленной игры, ставки в которой были слишком высоки – моя жизнь.
Доктор вернулся со своей медсестрой, приехавшей с ним из другой больницы. Они начали готовить меня к установке подключичного катетера – толстой иглы, которую вводят в крупную вену под ключицей для обеспечения надежного венозного доступа во время плазмафереза. Леденящий холод спирта коснулся шеи. Затем прозвучал его строгий голос, не допускающий возражений: «Самое главное – не шевелись. Ни на миллиметр. Сожми все, что можешь – зубы, челюсть, кулаки, но замри. Не вздумай дернуться».
Я зажмурилась, готовясь к той самой, обещанной «самой сильной боли в жизни». Но когда игла пронзила кожу и мышцы, боль, хоть и резкая, оказалась не той агонией, которую я представляла. Откровенно говоря, установка мочевого катетера показалась мне куда мучительнее. Врач не знал, что мне доводилось терпеть удаление нервов из нескольких зубов без анестезии – вот там была настоящая пытка, по сравнению с которой эти несколько напряженных секунд были терпимы. Когда катетер зафиксировали, появилось новое, крайне неприятное ощущение. Чужеродное тело под ключицей сковывало движения, мешало дышать, вызывало постоянный дискомфорт. Меня преследовала тревога: а что, если он выскочит и повредит одну из самых крупных вен в теле?
И вот, момент настал. К катетерам, пронзающим мои вены, подключили тонкие, прозрачные трубки аппарата. С тихим гулом машина ожила, и я почувствовала, как кровь начала покидать тело, устремляясь по этим магистралям к своей неведомой очистке. Еще до того, как первая капля крови покинула организм, меня обвили проводами, подключив к мониторам жизненных показателей. На палец нацепили прищепку датчика пульсоксиметра. Назойливое, монотонное пиканье немедленно ворвалось в сознание, мешая сосредоточиться. Экран над головой замерцал цифрами и кривыми линиями, отображая давление, частоту дыхания, сердечный ритм, который я не видела, но представляла в красках в своем испуганном воображении.
Не прошло и десяти минут, как меня накрыла волна дурноты – внезапная, острая, леденящая, словно кто-то выдернул землю из-под ног. Меня, конечно, предупреждали о возможном дискомфорте, но я не была готова к такому резкому и сильному ухудшению самочувствия. Голова закружилась, мир вокруг расплылся, превратившись в калейдоскоп бессмысленных пятен. Стены палаты, лица медперсонала, приборы – все поплыло, потеряло четкие очертания. Это была реакция на быструю потерю крови – ведь, как я поняла, в моем случае аппарат работал так, что кровь сначала забиралась, и лишь потом, пройдя очистку, должна была вернуться. Она не циркулировала непрерывно, очищаясь и сразу вливаясь обратно, как бывает при других методах. Она просто утекала, отнимая не только физические силы, но и, казалось, частичку самой жизни, оставляя пустоту и слабость.
Тошнота подступала всe ближе, сдавливая горло. Казалось, комната вращается вокруг меня, хотя я лежала абсолютно неподвижно, парализованная страхом – любое неловкое движение могло привести к смещению катетеров, к непоправимой катастрофе. В какой-то момент приступ дурноты стал настолько сильным, что я испугалась не сдержать рвоту. Я терпела, стиснув зубы, мысленно вцепившись в спасительные образы. Я думала о родителях, ждущих там, за стенами реанимации, с их безусловной любовью и надеждой.
Представляла их счастливые, облегченные лица, когда процедура благополучно завершится. Рисовала в воображении картину, как уже вечером мне станет легче, отступит удушающая слабость, и мы вместе будем радоваться этому первому, такому важному шагу к выздоровлению. А ночью… ночью, может быть, я даже смогу сама, на своих ногах, дойти до туалета! До настоящего, нормального унитаза, а не использовать эти унизительные неудобные памперсы, пластмассовые судна или шелестящие бумажные пеленки. Эта мечта о простой, обыденной человеческой нужде, о возвращении контроля над собственным телом придавала мне сил превозмогать эту изматывающую муку.
Неподалеку от корпуса реанимации, буквально в нескольких шагах от места, где моя жизнь висела на волоске, стояла небольшая больничная церковь во имя святой Елисаветы. Там, в тишине, наполненной благоговением, среди мерцающих лампад, стояла моя мама. Об этом я, конечно, не знала в тот момент, полностью погруженная в свой собственный туман. Мама, всегда сторонившаяся показной религиозности, далекая от церковных ритуалов, в минуту безысходности нашла для себя единственно возможное утешение. Она крепко сжимала в руке восковую свечу, и ее дрожащее, трепетное пламя отражалось в глазах, полных слез и безмолвной, горячей мольбы. Она стояла и молилась – не заученными, пустыми фразами, а всем сердцем, своей материнской сущностью, обращаясь к неведомой ей силе с единственной, самой важной просьбой: чтобы процедура прошла успешно, и ее ребенок выжил.
Признаюсь, я далека от глубокой веры – мой разум всегда цеплялся за рациональные объяснения. Но кто знает, слышал ли кто-то еe тихий, отчаянный шепот в той маленькой церкви, затерянной среди больничных корпусов? Возможно, есть моменты, когда логика отступает, бессильно опуская руки, и остается лишь слепая надежда на чудо, на вмешательство неведомой силы.
Возможно, именно эта бесхитростная, идущая из глубины израненной материнской души молитва действительно обладала каким-то волшебством. Глядя назад, сквозь призму пережитого, я думаю, что в тот переломный час некая высшая сила – назовите ее Богом, судьбой или просто счастливым случаем – все-таки вмешалась в ход событий, изменила предначертанное. Потому что в какой-то момент реальность вокруг меня начала таять, растворяться, как дым. Сознание не провалилось во тьму, как при обмороке, а будто отделилось от тела, перешло в иное, незнакомое состояние. Меня охватила невероятная, почти эйфорическая легкость, словно я сбросила тяжелые оковы земного притяжения, и всепоглощающее ощущение умиротворения, которого я не испытывала никогда прежде.
Я вдруг увидела себя со стороны – лежащую на жесткой реанимационной койке, опутанную тонкими проводами, бледную, неподвижную, такую маленькую и беззащитную в этом стерильном пространстве. А я сама… я парила под самым потолком, невесомая, бесплотная, абсолютно свободная. Оковы боли, страха, физической немощи – все это осталось там, внизу, в этом отстраненном, словно чужом теле. Все вокруг окрасилось в глубокие, насыщенные тона – от нежной лазури до бархатистого индиго. Этот синий, небесный свет обволакивал меня, проникал в каждую клеточку моего бестелесного существа, создавая теплый, защищающий кокон безмятежности. В тот миг я испытала такое пронзительное, всеобъемлющее чувство счастья, какого не знала за двадцать три года. Словно все тревоги и сомнения, обиды и разочарования, несбывшиеся мечты и горькие потери – просто исчезли, растворились без следа в этом сияющем, бездонном пространстве. Это было чистая, незамутненная идиллия, освобождение от всех земных тягот. Ни тени страха, ни единого вопроса, почему я летаю под потолком и вижу собственное тело со стороны – лишь гармоничное, безмятежное принятие этого странного, но бесконечно прекрасного состояния.
Синее блаженство оборвалось внезапно, грубо, словно кто-то дернул тонкую шелковую нить, связывающую меня с этим чудесным, безмятежным миром. Я ощутила резкие, ритмичные шлепки по щекам, услышала сквозь туман чьи-то встревоженные голоса. Удивительная легкость мгновенно ушла, и тяжесть собственного тела обрушилась на меня свинцовым грузом, пригвождая к койке. Синий свет, ласково окутывавший меня, рассеялся, уступая место тусклому больничному освещению. С трудом преодолевая сопротивление, я приоткрыла веки, казавшиеся неимоверно тяжелыми, и увидела перед собой расплывчатые фигуры в белых халатах – склонившиеся надо мной лица, в глазах которых читалась неподдельная тревога.
Я с неохотой вернулась в реальность – холодную, тревожную, наполненную чужим беспокойством. Голоса медсестер, до этого звучавшие где-то далеко, будто из другого мира, теперь врывались в сознание настойчивым, почти паническим рефреном: «Где врач? Скажи, где врач?!». Этот вопрос повторялся снова и снова, как заевшая пластинка, отражая их собственную растерянность.
Собрав остатки воли, которая казалась такой же истощенной, как и мое тело, я предприняла невероятное усилие – повернуть голову. Шейные позвонки скрипнули, мышцы запротестовали от боли, но я заставила себя посмотреть вправо, туда, где по последним смутным воспоминаниям стоял доктор перед тем, как меня поглотила синяя безмятежность. Пусто. Врача там не было.
С таким же трудом, будто ворочая каменную глыбу, я повернула голову влево. Мой затуманенный взгляд упал на аппарат для плазмафереза. Он стоял молчаливый, темный, безжизненный. Экран был погашен, никаких мигающих огоньков и признаков работы. Более того, он был чем-то прикрыт, словно его уже убрали или законсервировали, списали в утиль. Холодная волна изумления прокатилась по телу, смешиваясь с быстро тающими остатками пережитого неземного опыта. Что случилось? Медсeстры, увидев, что я пришла в себя, точно сорвались с цепи. Вопросы сыпались градом, их голоса перекрывали друг друга в нервной, испуганной спешке: «Куда он ушел? Что сказал перед уходом? Зачем остановил процедуру?!»
Я могла лишь беспомощно моргать, глядя на них широко раскрытыми, полными ошеломления глазами. В голове царил густой, непроглядный туман, мысли путались подобно клубкам шерсти. Я не знала ответов. Почему доктор бросил меня одну? По какой причине остановил жизненно важный процесс, от которого зависела моя судьба? И главный вопрос – куда делась моя кровь? Прошло слишком мало времени. Эта процедура должна была длиться полтора-два часа, а не считанные минуты. Меня охватил панический ужас. Неужели что-то пошло не так? Удалось ли закончить процедуру?!
Мне торопливо подключили капельницу — физраствор медленно поступал в вену, чтобы восполнить потерянный объем. Медсeстры не отходили от меня, каждые несколько минут склоняясь и повторяя: «Не спи. Держись. Сейчас придeт мама. Не закрывай глаза, слышишь?». Упоминание мамы было призвано стать якорем, удерживающим меня на плаву в море хаоса. Внезапно все мучившие меня вопросы о сбежавшем враче, прерванной процедуре и причинах моего ужасного состояния стали второстепенными. Остался лишь один, пульсирующий в висках: кто и как впустит маму в реанимацию? Почему медсeстры твердят это, нарушая все правила?
В памяти всплыл тот неземной полет под синим куполом потолка, ощущение совершенной свободы и невесомости. И от этого воспоминания нынешняя тяжесть казалась еще чудовищнее. Горечь от того, что волшебство так бесцеремонно закончилось, смешивалась с недоумением.
— Судно… — прошептала я, едва услышав собственный голос.
— Ты в памперсе, — бесстрастный ответ медсестры вернул меня к унизительной реальности. Пришлось терпеть, сжимаясь от стыда, но цепляясь за надежду увидеть маму. Которую, кстати говоря, я помнила смутно, какие-то силуэты и образы, но даже четкости лица не появлялось в памяти, хотя мы виделись несколько дней назад. Узнаю ли я ее сейчас?
Когда принесли воды – всего несколько глотков в легком бумажном стаканчике – я не смогла его удержать. Непослушные пальцы разжались, и драгоценная влага расплылась по казенной простынке. Я не чувствовала руки, не могла даже на миллиметр оторвать их от жесткой поверхности кровати. Веки стали свинцовыми, превратившись в неподъемные шторы, и требовалось немалые усилия, чтобы хотя бы щелочкой приоткрыть глаза. А уж поднять голову от подушки, чтобы сделать глоток – об этом не могло быть и речи. Но, заметив моe бессилие, другая медсестра принесла новый стаканчик и – маленькое чудо! – яркую, изогнутую соломинку. С еe помощью я, наконец, смогла попить.
Мне становилось хуже. Даже язык, казалось, одеревенел во рту, лишая меня возможности внятно спросить у суетящихся медсестер, почему они так уверены в приходе мамы. Но их заверения звучали так уверенно, что, вопреки логике и больничным правилам, я поверила. Взгляд был прикован к безликому циферблату на стене, отстукивающему мою слабость. Я неистово боролась со сном, с подступающей темнотой. Боязнь потерять сознание боролась во мне с предательским воспоминанием о недавней легкости, о манящем покое синего света. Часть меня панически боялась этого забвения, другая – жаждала вернуться в то состояние, где не было боли, страха и унизительной немощи.
— Просыпайся, мама пришла, — услышала я сквозь дрeму. Кое-как открыв глаза, я действительно увидела маму. Она стояла у моей кровати в мешковатом больничном халате, на котором синими нитками неумело было вышито слово… «Сантехник». Этот абсурдный диссонанс – мама, реанимация, сантехник – вызвал у меня слабую тень улыбки. Собрав все силы, я прошептала, едва шевеля губами: «Ты… теперь сантехник…» Попытка тихонько засмеяться обернулась лишь жалким сипением, но в родных глазах мелькнуло понимание. Мама, не пытаясь смягчить удар и не утаивая правды, сразу сказала: «Процедура провалилась. Врач, не вдаваясь в подробности, вернул деньги и просто уехал. Его прощальным вердиктом было, что ты «слишком худая» для таких манипуляций, и он посоветовал… купить тебе мяса».