- -
- 100%
- +
Сегодня она ударила своего сына в три тысячи-триста-тридцать-седьмой раз — больше чем по разу на каждый день его жизни. Это не значит, что она била его каждый день, только, что била часто и много. Извинилась она далеко не за всё. Когда бесполезные вычисления заполняют твоё сознание, не изгоняемые ничем, кроме алкоголя, сон становится роскошью, за которую приходится бороться каждый день. И борьба эта, без понимания того, что с тобой происходит, носит спорадический характер, часто оканчиваясь поражением.
А если твой ребёнок тоже рождён с похожим дефектом, и число его отчаянных криков переваливает за шестизначное значение, то поражения начинают множиться неконтролируемо. Каждый удар — это поражение ослабленной нервной системы, отчаянная попытка загнанного животного вырваться из круга боли. К тому времени, когда Коля подрос, стал тих и собран, она уже разучилась себя контролировать, прекрасно понимая, что превратилась в фурию.
Муж говорил, что он её понимает. С его уходом стало очевидно, что нет.
Потому в ту ненастную ночь она не спала сном невежды, не понимающего, какую боль он причиняет окружающим. Просто была мертвецки пьяна.
Разбудило её неприятное постукивание по груди. Она было перевернулась на бок, но руки так сильно затекли от неудобного лежания, что совершенно не слушались.
— Мама, я и не знал, что ты можешь так красиво звучать — сказал кто-то совсем рядом. Голос был явно Колин, но со странным призвуком, словно кто-то говорил с ним в унисон. Неприятное постукивание продолжилось, и ей пришлось открыть глаза.
Сын стоял рядом с постелью и, задрав её ночную рубашку, стучал чем-то тяжелым по грудной клетке, ничуть не смущаясь вида оголённых грудей.
— Звук пока не достаточно чистый — сказал Коля, посмотрев матери прямо в глаза. Разглядеть его в темноте было почти невозможно — только левая половина лица и плечо были освещены далёким уличным фонарём. Её же бледная худая грудь была предательски отчётлива, словно пятно луны на поверхности чёрного озера.
— Сына, что ты делаешь? — пьяно промямлила она, ворочаясь в попытке подняться. От движения к рукам стала поступать кровь, кончики пальцев закололо, предвещая страшную судорожную боль.
— Я играю на ксилофоне, разве ты не слышишь? Я нашёл, куда ты его спрятала.
— Коля перестань. Прекрати баловаться — в её голосе прорезались привычные визгливые нотки. Даже в пьяном состоянии она могла сказать, что число ударов уже перевалило за двести, и это знание выводило её из себя.
И Коля перестал. Он полностью повернулся к ней, и его лицо скрылось в тени. Осталось видно лишь плечо с лежащей на нём ладонью. Нет, не «ладонью». Обглоданной кистью, некоторые фаланги которой были раздроблены и перекушены. Кости смертельной хваткой сжимали плечо ребенка, уцелевшие кончики пальцев глубоко врезались в плоть, острые обломки вспороли одежду. По кисти пробегали судороги, словно ложные сигналы по синапсам, пальцы копошились угловатыми, сегментированными червями. Судороги передавались в лучевую кость, которая терялась где-то в темноте комнаты, погружённой в непроглядный мрак. Затем мрак переступил с ноги на ногу, частично обнажая бурлящую массу разноцветных глаз, обсидиановых конечностей и зубастых улыбок, а затем полностью заслонил окно.
Мать сделала один глубокий, шумный вдох, какой делает пещера, прежде чем исторгнуть из себя сонм визжащих летучих мышей. Коля посмотрел на свою правую кисть, которая совсем перестала болеть. Ему больше не нужен свет, чтобы видеть правду. В ладони зажата не ксилофонная палочка, а острый осколок рёберной кости, и мальчик чувствует, что разжать пальцы сейчас — выше его сил. Поэтому он втыкает острый конец в шею приготовившейся закричать матери. Он бьёт туда, куда показал дед Макар, не попадает и бьёт снова и снова, стараясь закончить поскорее. Он не наслаждается процессом, не наносит лишних увечий, потому что это было бы слишком жестоко. А Коля не любит жестокости.
Мама хрипит, из её горла частыми толчками бьёт алая кровь. Полумрак комнаты покрывается чернильными пятнами, которые наутро буду выглядеть как черно-бурые сгустки. Коля терпеливо ждёт, когда кончится агония. Как и любому ребёнку, ему жаль, что до такого дошло. Однако память штука упрямая, она редко забывает обиды. В его случае всё гораздо, гораздо хуже.
Не забывать — значит никогда не прощать.
Спустя годы былой бардак начинает принимать отдалённую форму порядка. Люди приспосабливаются, работают, занимают образовавшиеся ниши, которые раньше назвали бы гнилыми дырами. Накал страстей, изливающийся из телевизора, стихает. Кто-то кается, называя себя и других себе подобных проститутками. Поколение, успевшее вырасти на их риторике, возмущается и обвиняет в маразме.
Для молодого светловолосого парня в старой, но опрятной одежде, всё это — пустой, немелодичный шум. Он выходит из дома с большим рюкзаком и теряется в толпе. По вторникам и четвергам его можно увидеть на центральной площади, по средам и пятницам — на железнодорожном вокзале. Каждое воскресенье его встречают у какого-нибудь кладбища, в оставшиеся дни он путешествует по переходам метро. Каждый раз, выбрав удобное, хорошо освещённое место, он расчехляет свои необычные инструменты: маленький, обтянутый кожей бубен с костяными погремушками, несколько резных свистулек, пару ложек необычной формы. Всё ярко раскрашено, выполнено со знанием дела и приковывает взгляд своей необычностью.
Последними он достаёт большой ксилофон, выполненный в форме ребер грудной клетки и маленькую деревянную палочку с шариком на конце. Когда молодой человек начинает играть, многие невольно останавливаются и прислушиваются. Музыка поражает чистотой звучания, естественностью, с которой она вписывается в происходящее вокруг, словно она всегда звучала у людей в головах. Вскоре люди перестают обращать внимание и идут по своим делам. Находясь на самом виду, парень выпадает из поля зрения, ускользая от внимания, исчезая из памяти. Словно пятно на глазу, обещающее однажды стать катарактой. Только не способные забывать изредка обращают внимание на его присутствие, но никому не говорят об этом.
Времена меняются, всё приходит в норму. Уровень безработицы падает, число машин на улицах растёт. Число преступлений и суицидов тоже растёт. Специалисты говорят, что это связано с развитием средств массовой информации, с пришедшей в правоохранительные органы гласностью. Скорее всего, они правы. Возьми два произвольных показателя за определённый срок и чудесным образом увидишь очевидную связь.
Так число суицидов вполне может быть связано со снижением количества праворучных машин или степенью хлорирования питьевой воды. А может, их всегда больше в центре по вторникам и четвергам; по средам и пятницам от них страдает привокзальный район, а под рельсы поезда метро чаще всего падают в понедельник. Это всё ложная связь, факты, не стоящие того, чтобы ими засоряли память.
Заставлять людей помнить правду — жестоко. А Коля не любит жестокости. Ему достаточно, чтобы люди просто знали. Ведь знать и помнить — не одно и то же. А когда в мир придёт его иссиня-чёрный кит — он им напомнит. Пока же Коля и его необычный ксилофон делают своё дело. Ведь, если ты что-то забыл, значит этого никогда не было… Так?
Лидия Кулиш
Преисподняя
Мрак липкий, словно паутина, Обвил его гнилую душу. Засыпала земля могилы Его сухую плоть. А что случилось, что с ним было, Где был его сосуд осушен… Не помнил строгий предводила, За что карал Господь. Зло криков в пустоши нечистой, Сюжет забытый и далёкий, Смешение скрипящих мыслей — Терзание души. Куда явился этот призрак, По отвратительной дороге, И что в покорном искупленье Способен он решить? Как пень стоящий среди леса, Бесчувственный и зачерствелый, Как гений тухлого прогресса, Лишился он всего. Под властью дьявольского беса Душою тело обеднело. По лабиринтам боли вечной Его теперь несло. И нет конца его скитаньям, Лишь отголоски покаянья, В глухом и мерзком пребыванье Забыт он даже тьмой. Он — тень теней и отражений, Утраченных былых стремлений, В кошмаре вечных заточений Живой и неживой.Слом реальности
Сталь. Кровь. Тусклый свет. Искажается мысль в абсурд. Букв старинных кривой силуэт — Торс машинный в листок изрыгнул. Заклинание — артефакт — Воскрешенье апостола зла. Город спал, схоронив во снах Ад, что в нём сотворила война. «Пуск!» — реальности сломлена грань. Город-призрак зажёг огни. Разлетается пеплом вуаль. Если жив, то беги, беги…Раскол миров
Расколот камень, тьма клубится густо, Портал зияет в сердце гор глухих. В плаще из ночи, чёрном и беззвёздном, Явилась сущность средь руин седых. Костлявых рук белеющие пальцы Касаются портального окна, Где холод мира призрачных скитальцев Ворвётся в мир земного естества. Глазницы скрыты в сумраке бездонном, Лишь шёпот смерти слышен в тишине. И очень скоро вихрь диких стонов Разрушит всё живое на земле.Новый жилец
Рассвета ждём. Решится всё под утро: Появится ли новенький жилец? Жизнь в изолированном контуре сосуда — Под крышей дома люди и мертвец. Что, дом в синдроме дикого покоя? Парализует разум антифриз. Невысказанность слов — цена устоев, И непонятны чувства мёртвых лиц. Опять вопят гнилые половицы, Дом оживёт или наоборот? Дверь ноет. Что, не смазаны петлицы? Паук чердачный медленно ползёт. Родное сердце не приемлет случая. Логичность порвана и мозг кричит: «беда!» Новый жилец — костлявый и в наручниках — Блуждает тень костлявого жильца.Олег Хасанов
О, Хиросима…
Крылья бабочки встрепенулись в последний раз. Атомный взрыв. Ярче сотни солнц. Люди-тени. Чёрный дождь. О, Хиросима… Написал хайку перед сном, но атомный взрыв всё сжёг в пепел. Место без людей. Здесь ничего не растёт. Мёртвая пустошь. Завтра не будет в этом ужасном веке. Живи сегодня. Всё, что ты любил когда-то в этом мире, ветром унесёт.Шурале
У него нет плоти. Какая может быть плоть у искривления лесного пространства? Его зловещий смех звучит как помехи в радиоэфире, прорезающие вязкую тишину чащи. У него нёт чётких контуров: лишь бесконечно длинные, суставчатые пальцы, сплетающиеся с корнями старых дубов.
От его взгляда время сворачивается в петлю. Его щекотка — это не забава, а медленное разрывание реальности. Каждый его жест оставляет на коре деревьев кровоточащие символы забытого языка. Он заманивает жертв в ловушку из шёпота и теней, превращая их сознание в рваные клочья тумана.
В лесу от него нет выхода. Только вечный, конвульсивный танец под аккомпанемент ломающихся костей и безумного хохота звёзд.
Марина Успенская
Всего хорошего, сынок!
В ушах громыхал тяжёлый рок, бьющий децибелами по всему организму, злой и фатальный, как и лицо женщины напротив, с беззвучно шевелящимися губами. Вибрация рук и мимики женщины до крайности совпадали с ритмом ударных в наушниках. Минут пять он забавлялся этим концертом, но вдруг, рывком сдёрнув наушники, вскочил с дивана, оказавшись на одном уровне с искажённым лицом кричащей женщины — его жены.
«…Поплатишься за всё, что сделал…», — последние слова прозвучали без музыкального сопровождения и накрылись тишиной. «Ну и вали отсюда!» — проревел он звуком перегруженной бас-гитары, снова свалился на диван, нацепил наушники и с наслаждением утонул в роке, не услышав, как хлопнула с оглушительным, почти взрывным звуком, дверь.
Словно бы и ничего не произошло. Он продолжал жить в привычном ритме: работа, пиво, соцсети. И даже не задумывался: лучше стало или хуже. Ни сожалений, ни тоски, ни воспоминаний. Просто жизнь. Не поколебалась она и тогда, когда однажды вечером он, ответив на незнакомый звонок, услышал: «Борис Андреевич? Я из Поспелово. Соседка вашей мамы Галины Петровны. Она умерла сегодня». Он минуту молчал, обдумывая, что надо сказать в ответ, произнёс, наконец, «понял», отключил звонок и вернулся на страничку с анекдотами в Тик-токе. Сплёвывая зубную пасту перед сном, он неожиданно вспомнил про звонок и завис с открытым ртом на своём отражении в зеркале. Пришла мысль, что нужно что-то сделать, наверное, в связи с этим звонком из Поспелово. «Ладно, завтра разберусь», — пронеслось в голове, как тихий вздох облегчения.
Среди ночи вдруг тренькнул вацап. Борис, с трудом разлепляя глаза, нащупал телефон. Сообщение от контакта «Мать»: лубочная картинка с медвежонком, качающимся на золотом месяце, и сверкающая надпись «приятных снов, сынок». «Какого х…?» — раздражение смело сон, — «Опять мать шлёт этот мусор». Но внезапно вспомнил, что его мать умерла. «А может не умерла? Пошутил кто. Но кто ж таким шутит? Или перепутали?» Он вспомнил, как лет пять назад мать к нему неожиданно приехала, жалась к стенам, извинялась всё время, что побеспокоила его, сквозь слёзы рассказывала, как скучает и ждёт его. А он оправдывался занятостью и обещаниями приехать.
Вот тогда он отдал ей свой старый телефон, показал, как писать ему через вацап. И началось. Каждое утро его приветствовали мультяшные зайчики, белочки, пёстрые букеты, красавицы в кокошниках. Первое время он отправлял ответные сердечки, но очень быстро это надоело, и он перестал даже открывать сообщения. И наконец однажды, находясь в слишком дурном расположении духа, он написал матери, чтобы она никогда больше не присылала ему эту дрянь. Да, именно так он назвал эти незатейливые признания в любви. Картинки больше не появлялись. А потом и заменившие их редкие и короткие сообщения в виде письменных пожеланий здоровья затихли. Борис пролистнул ленту: последняя запись больше трёх лет назад. И сегодня.
***
Чёрный ниссан летел по трассе, разбрызгивая грязные хлопья снежной каши, дёргался и метался, словно вторя беспокойству своего водителя. Казалось, они оба были на взводе. Давно Борис не испытывал такой ярости. Открытки с того света не давали покоя целую неделю. Он пытался заблокировать, удалить контакт, вырубить хотя бы звук — картинки появлялись снова и снова. И вот теперь он ехал в забытое Поспелово, чтобы разобраться в этой чертовщине. Навигатор показал поворот с трассы на грунтовую дорогу, и машина, грузно переваливаясь, зачавкала колёсами по вязкой грязи, припорошённой ранним осенним снегом. Ещё 60 километров этой непроходимой глиняной ловушки.
— Угораздило же родиться в такой дыре, — успел прошипеть самому себе Борис, как внезапно машина наткнулась на корягу и его подбросило так, что он со всего размаху ударился лицом о руль.
Как он оказался перед домом, к которому ехал, он не помнил. Удар выбил из головы всё, кроме одного: это тот самый дом. Хотя ночь уже полностью поглотила мир, лишь синева свежего снега пробивалась сквозь густую черноту, он чувствовал, что это не сон, а реальность, которая ждала его.
Подсвечивая себе фонариком от телефона, Борис проковылял к крыльцу, отметив мимолётно, что нигде нет никаких следов, как не было и света ни в одном из окон. Неосознанно его рука потянулась к доске над дверью и нащупала ключ. В доме было совсем темно. Борис забыл, где мог находиться включатель и продолжал светить фонариком, проходя в комнату. Внезапно луч выхватил из темноты силуэт. У Бориса от ужаса перехватило дыхание, крик застыл в горле.
— К-кто здесь? — не своим голосом, заикаясь прохрипел Борис, и страх сковал его ещё сильнее, когда фигура плавно к нему приблизилась. Это была девушка, очень милая, совсем молоденькая, на её простом лице мерцала застенчивая улыбка.
— Т-ты кто? Как здесь? — не в силах оправиться от страха, спросил Борис.
Но вместо ожидаемого ответа, который мог бы ещё больше напугать, он услышал голос. Голос был настолько чистым и нежным, что в его мелодии растворились все страхи:
— Я жила здесь с твоей мамой. Помогала. И теперь вот осталась.
— Моя мама умерла?
— Да. Мы похоронили её с соседями. Жалко, что ты не приехал.
Борис постепенно приходил в себя, но руки его тряслись.
— Холодно как здесь, не топлено. А ты в платьице лёгком и босиком, — сказал он и тут же снова испугался своего наблюдения.
Девушка как бы и не заметила его слов. Она подошла к нему совсем близко и провела рукой по его лицу.
— А ты не помнишь меня, Боря? — прошептала она. Её глаза, такие огромные, влажные, впивались в него, затягивали в свою бездонную глубину. И он, лишённый воли, не сопротивлялся, растворяясь в этом взгляде и превращаясь в субстанцию, готовую принять любую форму, которую ей придадут эти всемогущие глаза.
— Я Лида, — скорее понял, чем услышал он.
Внутри что-то оборвалось. Не в силах держаться на ногах, он опустился на кровать своей матери. Железная сетка издала жуткий протяжный стон.
— Ты призрак, Лида? Ведь ты же умерла, — его голос повторил интонации скрипящей кровати.
Лида села на мёрзлый, покрытый инеем пол, положила голову на его колени. Все её плавные движения походили на танец, а голос на песню:
— Ты убил меня, помнишь?
В ужасе Борис хотел вскочить, но не смог даже шевельнуться, только неуёмная дрожь сотрясала тело.
— Ты… ты утонула, Лида.
Его слова встретил смех — лёгкий и мелодичный, он зазвучал отовсюду, будто комната превратилась в огромную стереосистему. Этот звук проникал в него, вызывая леденящее ощущение и оживляя давно стёртые воспоминания.
Её смех и тогда был пленительным и светлым, обещанием счастья. Он влюбился. Но со временем начал осознавать, что Лида, при всей своей прелести, слишком… незамысловата для него. Ему стало чего-то не хватать, и тут, как назло, на горизонте появилась та, что пробудила в нём новый интерес. Пылкая любовь Лиды становилась всё более тягостной для него, те качества, которые раньше умиляли, стали раздражать.
В один из жарких дней они небольшой компанией отдыхали у реки. Борис был не в духе, он откровенно хамил, цепляясь к каждому слову Лиды. Девушка в конце концов не выдержала. Не сказав ни слова, направилась к реке. Борис со злостью наблюдал за ней. Она плыла уверенно, размеренно взмахивая руками, почти до середины реки. Но потом что-то изменилось. Движения стали дёргаными. Голова то надолго исчезала под водой, то снова всплывала. С воплем: «Лида тонет!» он бросился в воду.
Выловив обмякшее тело Лиды, Борис зажал его в цепких объятиях. Он с тревогой вглядывался в побелевшее лицо девушки. Но вот веки дрогнули, скользнула улыбка. И тогда, поддавшись какому-то необъяснимому, дьявольскому порыву, он снова утянул её под воду. Он держал её, чувствуя, как она замирает, пока не понял — это конец.
Он стал убийцей, а его все чествовали как несостоявшегося героя: пытался спасти, но не успел.
Нежный девичий смех тысячами колокольчиков разливался по вымершему дому. Борис сидел на просевшей кровати, монотонно раскачиваясь. На коленях у него покоилась голова девушки-призрака. Погружённый в воспоминания, он машинально гладил её призрачные волосы.
Да, он убийца. И сделал всё, чтобы стереть прошлое: уехал в город, разорвал все связи с прежней жизнью, даже с собственной матерью. С головой ушёл в работу, заводил новые романы, дважды женился, стал отцом… Его сознание словно наткнулось на что-то острое и болезненное. «Лида, у меня есть сын», — простонал он. Сын, которого он тоже забыл, который вырос без него. «Да кто же я?». «…кто же я?», «…кто же я?»… — звенело в голове, во всём доме…
Он проснулся от того, что сильно замёрз. Огляделся, не понимая, где он. Комната матери, залитая утренним светом, какой он её помнил ещё мальчишкой. Он с трудом поднялся, голова раскалывалась от боли. Придерживая её руками, подошёл к стоящему на комоде тусклому зеркалу, надеясь увидеть того мальчика, беззаботного, не обременённого тяжестью страшных грехов. Но из зеркала на него смотрело мрачное, серое лицо сорокалетнего мужчины. Разбитый нос, глубокие морщины, потухший взгляд. Мальчика там не было. Только он сам, со всеми своими пороками. Пискнул старый материн телефон, лежащий на кружевной салфетке у зеркала. И тут же загремела роковая тема собственного телефона Бориса из кармана его куртки. Вацап пользователя «Мать» приветствовал его открыткой с пушистым котёнком и надписью «доброе утро, сынок!»
Чисто уральское убийство
На мою электронку пришло письмо, которое я открыла с заметным нервным напряжением. Но, прочитав первые строчки, свернула и погрузилась в события четырёхлетней давности, когда я подрабатывала проводником небольших компаний в прогулках по горам Северного Урала.
***
— Группа как группа, — подумала я, снисходительно улыбаясь. — Идём два километра до подножия, оставляем рюкзаки и налегке поднимаемся на вершину, — добавила я уже вслух командным голосом.
Вяло перебирая ногами, не оправившись ещё после долгой трясучки в машине, группа двинулась по обозначенному мною направлению. Постепенно я задала темп пободрее, и все оживились: спины выпрямились, поднялось настроение, посыпались остроты. Я с интересом наблюдала за каждым из шести человек, доверившихся мне как проводнику-инструктору по горному трекингу на эти два дня. Кое-какие представления о них у меня уже имелись — из предварительной переписки, из личных страничек в соцсетях. Но процесс постигания, что называется, вживую, глубинной характеристики отдельно взятой личности, проявление её качеств во взаимодействии с другими индивидуами в необычных условиях, с природой — это, можно сказать, моё хобби. Знакомыми между собой из группы были только трое: два парня возрастом чуть больше двадцати, Кирилл и Славик, и девушка, не понятно пока чья из них. В мой тур попали, похоже, случайно, в поиске чего-то остренького, рассчитывая на лёгкое приключение, которым можно будет похвастаться, выложив прикольные фотки в инстаграм.1
Поведение этого трио напоминало игру необузданных молодых дворняжек, беззлобную, но утомляющую всех вокруг. Полной противоположностью этим юнцам выглядела Вика — эффектная ухоженная девица, с провинциальным, всё же, налётом: слишком длинные ногти, слишком зелёные, чрезмерно много дешёвых разномастных брюликов и косметики. Но вот фигура её в провокационно облегающих ярких лосинах и топике — женственная, с соблазнительными рельефами, и вместе с тем подтянутая и крепкая — вызывала восхищение и зависть. Что не сумел не заметить пятый член команды — интересный мужчина за сорок, внешними особенностями которого являлись умные синие глаза и увечная, прихрамывающая нога, при взгляде на которую мои брови поползли вверх. Павел поспешил меня успокоить:
— Не волнуйтесь, я справлюсь. Колено было травмировано, но сейчас уже нормально.
Ну, что ж, дело хозяйское. Лишь бы остальным проблем не создал. Как и ещё одна наша попутчица — Татьяна, женщина возрастная, наверное, уже на пенсии. Ничего спортивного в ней не проглядывалось, но в неизменно напряжённом лице, в глазах читалась решимость и упрямство.
— Я дойду, — потряхивая для пущей убедительности ещё в прошлом веке вышедшими из моды кудрями, убеждала она, — я давно мечтала.