Конец света. Хроника. Дальний Восток
- -
- 100%
- +
Конец света. Хроника. Дальний восток.
Том 1.
Пролог
Аляска умела убивать красиво.
Не театрально, не с музыкой и пафосом, как в кино, где герой, замерзая, всё равно успевает сказать что-нибудь глубокое про любовь, Родину и последний патрон. Нет. Аляска убивала буднично. Сначала откусывала пальцы морозом, потом забиралась под куртку, в швы, в дыхание, в мысли. А потом ты вдруг понимал, что тебе уже всё равно, куда идти, что болит нога, что навигатор врёт, а начальство обещало премию.
Профессор Лэнгли понял это на третьей неделе экспедиции.
Он стоял посреди бело-серой пустоты, где небо и земля отличались друг от друга только тем, что сверху иногда падал снег, а снизу — нет. Перед ним чернел разрез в мерзлоте: длинная траншея, вырытая буровой установкой и двумя экскаваторами, которые постоянно ломались, будто техника тоже знала — сюда лучше не лезть.
— Док, — сказал техник по фамилии Харпер, ковыряя носком ботинка промёрзшую глину. — Если мы тут найдём нефть, я увольняюсь и покупаю себе дом во Флориде.
— Мы ищем не нефть, — ответил Лэнгли.
— Вот поэтому я и говорю: если найдём нефть — это будет знак свыше. Бог скажет: «Парни, хватит ерундой заниматься, вот вам нормальная работа».
Харпер был из тех людей, которые шутили, когда страшно, холодно или хочется в туалет. В последние дни он шутил постоянно.
Лэнгли не улыбнулся. Он смотрел на стенку разреза.
Там, среди слоёв льда, грязи и древнего растительного мусора, темнело что-то округлое. Не камень. Камни так не блестели. Не кость — слишком гладкое. Не металл — не было характерного отблеска.
Предмет выступал из мерзлоты примерно на треть, напоминая обугленное яйцо размером с человеческую голову. Поверхность его покрывали тонкие прожилки, будто кто-то вплавил в чёрный материал сеть засохших вен.
— Маркес! — крикнул Лэнгли. — Камеру сюда. И стерильный контейнер.
Доктор Элена Маркес, вирусолог из Центра биобезопасности, подошла почти бегом. На морозе её дыхание вырывалось короткими клубами пара. Лицо за прозрачным щитком было красным, глаза блестели — от холода или азарта, Лэнгли не понял.
— Это биологическое? — спросила она.
— Пока не знаю.
— Отличный ответ. За такой обычно дают грант и отправляют студентов умирать в поле.
Харпер хмыкнул.
— Эй, я не студент. Я умираю тут по контракту.
Маркес наклонилась ближе. Датчик на её рукаве тихо пискнул, фиксируя температуру, влажность, состав воздуха. Всё было в норме. Насколько вообще могло быть нормальным место в сотнях километров от ближайшего населённого пункта, где люди добровольно копались в вечной мерзлоте в поисках древних микроорганизмов.
Экспедицияназываласькрасиво: «Paleobiological Arctic Recovery Initiative». Сокращённо — «PARI». Почти «пари». Харпер сказал, что это честно: они заключили пари с природой, что смогут откопать что-нибудь древнее и не сдохнуть.
Пока природа лидировала.
Лэнгли провёл сканером по объекту. Экран моргнул, выдал серию непонятных показателей, завис, а потом перезагрузился.
— Ну, — сказал Харпер, — это точно не картошка.
— Молчать, — бросила Маркес.
Она осторожно срезала ледяную корку вокруг находки, работая тонким инструментом. Лёд хрустел сухо, как старое стекло. Ветер бил по палаткам наверху, трепал флаги, гонял снежную пыль по краю траншеи.
Через несколько минут объект освободили полностью.
Он оказался тяжелее, чем выглядел. Двое техников подняли его в контейнер, но один — молодой парень по имени Дэвис — поскользнулся. Контейнер дёрнулся, край находки ударился о металлический борт.
Раздался треск.
Все замерли.
На поверхности чёрного «яйца» появилась тонкая щель. Из неё медленно выползла серая пыль.
Не газ. Не пар. Именно пыль — мелкая, почти бархатная, но двигалась она странно. Не просто рассеивалась по воздуху, а собиралась в тонкие нити, словно пыталась нащупать направление.
Датчик на рукаве Маркес взвыл.
— Контейнер закрыть! — заорала она. — Всем назад!
Дэвис захлопнул крышку, но поздно.
Серая пыль уже коснулась его перчатки.
Парень посмотрел на руку.
— Чёрт, — сказал он. — Оно что, живое?
— В карантин, — приказал Лэнгли. — Немедленно.
— Док, да там же просто пыль.
— В карантин, мать твою!
Это было первое и последнее разумное решение, принятое в лагере PARI.
Дэвиса закрыли в медицинском модуле. Он ругался через стекло, требовал кофе, сигарету и адвоката. Харпер предложил ему выбрать что-нибудь одно, потому что у правительства США даже в мирное время плохо получалось сразу три пункта.
Через час Дэвису стало жарко.
Через два часа у него пошла кровь из носа.
Через три — он перестал говорить.
Маркес стояла у стекла, не отрывая взгляда. Лэнгли видел, как у неё дрожат пальцы. Не от холода. В модуле было тепло. Слишком тепло. Дэвис метался на койке, сорвал с себя куртку, потом термобельё. Кожа на его груди покрылась тёмными пятнами, которые расползались, соединялись, становились похожими на чешую.
— Температура сорок два и восемь, — сказала Маркес.
— Он должен быть мёртв, — ответил Лэнгли.
— Скажи ему. Может, послушает профессора.
На четвёртом часу Дэвис упал с койки.
Его тело выгнулось дугой. Суставы хрустнули так громко, что Харпер, стоявший за спиной Лэнгли, прошептал:
— Господи Иисусе.
Пальцы Дэвиса удлинились. Ногти почернели, треснули и вылезли наружу из плоти новыми пластинами — кривыми, острыми, как обломки ножей. Челюсть выдвинулась вперёд. Скулы лопнули под кожей, лицо стало чужим. Не звериным. Хуже. В нём оставалось достаточно человеческого, чтобы мозг отказывался принять увиденное.
Дэвис поднял голову.Глаза у него были прежние.Вот это было самое страшное.
Не когти. Не чешуя. Не кровь, стекающая с подбородка. А глаза — мокрые, испуганные, человеческие.
Он посмотрел на Маркес.
— По… мо… ги…
Слово разорвалось в горле рычанием.Потом он бросился на стекло.Первый удар оставил трещину.Второй — паутину.На третьем Харпер выстрелил.
Пуля ударила в стекло снаружи, оставив белый скол. Харпер замер, побледнев.
— Я хотел помочь.
— Ты только что помог стеклу, идиот! — рявкнула Маркес.
Дэвис бился с другой стороны. Уже не просил. Уже не смотрел. Его руки скребли по прозрачной перегородке, оставляя кровавые полосы. Кожа на плечах рвалась, под ней шевелилось что-то дополнительное — мышцы, сухожилия, новые кости, растущие слишком быстро.
Сигнал тревоги завыл по всему лагерю.
Лэнгли включил внутреннюю связь.
— Центральный, это база PARI. У нас биологическое заражение. Один инфицированный. Требуется немедленная эвакуация и военный карантин.
Секунды шипения.
Потом голос оператора из Анкориджа:
— Подтвердите категорию угрозы.
Лэнгли посмотрел на Дэвиса.
Тот ударил ещё раз.
Стекло лопнуло.
— Новая категория, — сказал Лэнгли. — Придумайте сами.
Дэвис прорвался наружу.
Первой он схватил Маркес.
Она успела отступить, но когти зацепили рукав защитного костюма. Материал вспоролся, как пакет из супермаркета. Маркес закричала, ударила его электрошокером в шею. Дэвис дёрнулся, но не упал. Только повернул голову и посмотрел на устройство с таким выражением, будто его оскорбили бытовой техникой.
Харпер выстрелил снова.
На этот раз попал.
Пуля вошла Дэвису в грудь. Потом вторая. Третья. Инфицированный пошатнулся, сделал шаг назад — и вдруг грудная клетка у него раскрылась.
Не взорвалась. Не развалилась. Раскрылась.
Рёбра раздвинулись, словно створки. Изнутри брызнула тёмная жидкость и серый порошок.
Харпер вдохнул.
Маркес успела заорать:
— Маски!
Но Харпер уже кашлял.
Через десять минут заражённых было трое.
Через час — девять.
Через два часа лагерь PARI перестал быть научной экспедицией и стал мясорубкой с государственным финансированием.
Лэнгли спрятался в радиорубке вместе с Маркес и двумя охранниками. За дверью скреблись. Иногда били. Иногда что-то шептало голосом Дэвиса.
— Док…
Потом голосом Харпера:
— Эй, профессор… я всё-таки куплю дом во Флориде…
Один из охранников перекрестился. Второй зарядил подствольник и сказал:
— Если эта хрень заговорит голосом моей бывшей, я сам открою дверь. Всё равно конец света, хоть поржём.
Маркес сидела у пульта, подключив переносной анализатор к образцу серой пыли. На экране бежали строки.
— Это не вирус в обычном смысле, — сказала она.
— Сейчас очень удачное время для лекции, — ответил Лэнгли.
— Он перестраивает клетки. Не разрушает. Переписывает. Быстро. Слишком быстро. Использует ДНК носителя как… как строительный мусор.
— Прекрасно.
Она не улыбнулась.
— И он реагирует.
— На что?
Маркес подняла глаза.
— На нас.
За дверью стало тихо.
Эта тишина оказалась хуже ударов.
Лэнгли медленно повернулся к монитору наружной камеры. Снежная ночь. Прожекторы. Развороченные палатки. Красные пятна на снегу. И фигуры.
Они стояли полукругом вокруг радиомодуля.
Бывшие люди. Или уже не люди. Разные. У одних вытянулись конечности, у других распухли плечи, третьи ползали на четырёх конечностях с вывернутыми назад суставами. Один был наполовину вросшим в тело собаки из лагерной упряжки: две головы, четыре глаза, одна пасть, которая постоянно открывалась и закрывалась.
Но все они смотрели в одну точку.
В камеру.
— Они знают, где мы, — прошептал охранник.
— Конечно знают, — сказал второй. — Мы же в домике с лампочками. Осталось вывеску повесить: «Шведский стол, вход со двора».
Рация ожила.
— База PARI, это командование Северного сектора. Воздушная группа поднята. Держитесь. Повторяю: держитесь.
Лэнгли рассмеялся.Коротко. Нехорошо.
— Держитесь, — повторил он. — Отличный план. Надо было сразу с этого начинать.
Снаружи что-то ударило по стене. Металл прогнулся.
Маркес схватила его за рукав.
— Образцы нельзя уничтожать.
— Что?
— Если это древний организм, если он сохранился тысячи лет… нам нужно понять…
— Элена, он только что превратил девятнадцать человек в фарш.
— Именно поэтому нужно понять!
Лэнгли посмотрел на неё и вдруг понял: она права.
И это было ужаснее всего.
Через двадцать минут над лагерем появились вертолёты.
Но сначала прилетели ракеты.
Белая земля вспыхнула оранжевым. Медицинский модуль разорвало на куски. Буровую перевернуло. Палатки исчезли в огне. Инфицированные метались по снегу, горели, падали, снова вставали. Один добежал до площадки, где завис первый вертолёт, подпрыгнул, слишком высоко для человека, и вцепился в шасси.
Пулемётная очередь разорвала его пополам.
Верхняя половина продолжала ползти по корпусу.
— Вот теперь точно конец света, — сказал охранник. — Даже половина мужика работает лучше, чем нашеправительство.
Ударная волна выбила дверь радиорубки.
Внутрь ворвался мороз, дым и запах горелого мяса.
Лэнгли упал. В ушах звенело. Он увидел, как Маркес, шатаясь, пытается поднять контейнер с первоначальным объектом. Одна сторона контейнера была треснута. Из щели тонкой струйкой сочилась серая пыль.
— Элена! — крикнул он.
Она не услышала.Или не захотела.За её спиной из дыма вышел Харпер.Вернее, то, что раньше умело шутить про Флориду.Теперь у него было слишком много рук.Маркес обернулась.
Харпер раскрыл рот.
Лэнгли выстрелил из пистолета охранника почти в упор. Пуля вошла Харперу в глаз. Голова дёрнулась, но тело продолжило двигаться.
Следующая ракета попала в склад топлива.Мир стал белым.
Когда военные вошли в лагерь, там не осталось почти ничего живого.
Почти.
Они нашли Лэнгли в снегу, обожжённого, с перебитой ногой и контейнером, прижатым к груди. Он был в сознании. Смотрел на солдат сквозь закопчённое стекло маски.
— Уничтожьте, — прохрипел он.
Командир группы наклонился.
— Что?
— Уничтожьте всё.
Солдат посмотрел на контейнер. На маркировку. На датчики. На серую пыль внутри герметичной колбы.
Потом сказал фразу, после которой обычно и начинается большая история человеческой тупости:
— Приказ — сохранить материал.
Лэнгли закрыл глаза.
Он хотел сказать что-нибудь умное. Что-нибудь последнее. Но получилось только:
— Ну конечно, как же по другому.
Контейнер увезли вертолётом на временную базу, оттуда — самолётом на секретный объект для изучения и хранения.
Через три дня транспортный самолёт с образцами поднялся с военного аэродрома на Алеутских островах.
Через пять часов он исчез с радаров над северной частью Тихого океана.
Официальная версия: отказ двигателя в условиях шторма.
Неофициальная версия: экипаж перед падением передал в эфир семь секунд крика, два выстрела и фразу бортинженера:
— Оно в вентиляции.
Обломки самолёта искали неделю.
Нашли только спасательный плот, кусок крыла и тело пилота без нижней челюсти.
Контейнер не нашли.
Через месяц рыбаки у западного побережья Аляски начали жаловаться на странный туман над водой. Серый, низкий, пахнущий йодом, гнилью и мокрым железом.
Через два месяца в сети японского траулера попалась рыба с человеческими зубами.
Через три месяца на пляжах Канады появились первые следы — широкие, глубокие, перепончатые.
Они шли из океана.
В сторону городов.
Часть первая
Глава 1. Запах моря
Владивосток пах морем, бензином и чужими надеждами.
Море лезло в город в любую щель — через открытые окна, через вентиляцию, через подъезды с облупленной краской, через трещины в асфальте, где после дождя стояли мутные лужи. Оно пахло водорослями, ржавыми причалами, рыбой на Спортивной набережной и портовой соляркой, которую, казалось, впитали даже чайки. Чайки здесь были отдельным видом городской власти: наглые, крикливые, жирные. Ветров считал, что если однажды государство рухнет, чайки первыми объявят себя администрацией Приморского края и начнут брать налог шаурмой.
Утро началось с того, что сосед сверху снова сверлил.
Сверлил он не стену. Ветров был почти уверен, что мужик наверху пытался просверлить земную кору, добраться до мантии и устроить себе тёплый пол напрямую от ядра планеты.
— Вова, — сказала из кухни Лена, — ты можешь с ним поговорить?
Владимир Ветров лежал на спине, смотрел в потолок и думал, что поговорить можно. Например, подойти, позвонить, дождаться, пока сосед откроет, и вежливо спросить: «Гражданин, вы что, совсем охренели?» Потом, если гражданин окажется глух к дипломатии, забрать у него перфоратор и вставить туда, где строительные работы раньшени когда не проводились.
Но был понедельник.
А понедельник — это когда человечество коллективно делает вид, что у него есть план.
— Сейчас, — сказал Ветров.
— Ты уже десять минут говоришь «сейчас».
— Я морально настраиваюсь.
— Ты лежишь.
На кухне фыркнула Лена.
Ветров сел на кровати. Ему было тридцать пять, но по утрам тело иногда сообщало, что ему сорок семь, ипотека, две войны и работа грузчиком в аду. Спина хрустнула. Плечо потянуло — вчера в зале переборщил с жимом. Ну, как переборщил. Один молодой лось в майке без рукавов слишком громко бросал штангу и смотрел по сторонам так, будто ждал, что его сейчас занесут в Красную книгу. Ветров не любил соревноваться. Обычно. Но иногда внутри просыпался срочник из мотострелков, которому сержант когда-то объяснил простую философию: если можешь поднять — подними; если не можешь — всё равно подними, потому что Родина смотрит.
Родина, правда, обычно смотрела куда-то мимо.
Он натянул спортивные штаны, футболку, вышел на кухню.
Лена стояла у плиты, в домашней кофте, волосы собраны кое-как, но всё равно красивая. Такая красота была не из рекламы духов, где женщина идёт по Парижу босиком и страдает красиво. Лена была настоящей: с недосыпом под глазами, с раздражением из-за школьного дневника сына, с ожогом на запястье от духовки, с привычкой пить чай из огромной кружки с трещиной. Ветров любил эту трещину почти так же, как саму Лену. Потому что кружка, как и их жизнь, давно должна была развалиться, но держалась. На упрямстве.
За столом сидел Артём, десять лет, худой, лохматый, с лицом человека, которого насильно извлекли из сна и бросили в образовательную систему без права апелляции. Он ковырял вилкой омлет.
— Ешь, — сказала Лена.
— Я ем.
— Ты его ковыряешь, а не ешь.
— Я проверяю, нет ли там лука.
— Там нет лука.
— Ты в прошлый раз тоже так сказала.
— В прошлый раз там был зелёный лук. Это другое.
Артём посмотрел на отца.
— Пап, зелёный лук считается луком или как?
Ветров налил себе чай.
— Зависит от количества. В малом количестве — нет.
— Вот, — сказал Артём матери. — Папа понимает.
— Папа просто не хочет идти к соседу, — сказала Лена.
Сверху снова зажужжало. Перфоратор зашёлся радостно, с душой. Где-то в бетонных недрах дома посыпалась пыль.
Ветров поднял глаза.
— Сейчас.
Он вышел в подъезд.
Подъезд пах кошками, сыростью и вчерашними пельменями. На стене маркером было написано: «Саня лох». Ниже другой рукой добавлено: «Зато с квартирой». Российская социальная философия в двух строках.
Ветров поднялся этажом выше и нажал на звонок.
Сверление продолжалось.
Он нажал ещё раз. Потом постучал кулаком.
Дверь открылась резко. На пороге стоял сосед — жилистый мужик лет пятидесяти, в майке, с сигаретой в зубах и глазами человека, который уже всё понял про жизнь и теперь мстит ей ремонтом.
— Чё?
— Доброе утро, — сказал Ветров. — Можно потише? Ребёнок завтракает, жена нервничает, я пока держусь, но это временно.
Сосед затянулся.
— Время разрешённое.
— Я не про закон. Я про человечность.
— А я ремонт делаю.
— Это мы все слышим. Даже, думаю, на Русском уже ставки принимают, когда вы до нефти добуритесь.
Сосед прищурился.
— Ты чё умный, да?
— Нет. Просто злой.
Они посмотрели друг на друга.
Ветров не хотел драки. Не потому что боялся. Просто драка с соседом — это всегда проигрыш, даже если выиграл. Потом будешь встречать его у мусоропровода, он будет коситься, ты будешь коситься, ваши жёны будут коситься, и через неделю весь подъезд превратится в филиал холодной войны.
Сосед вынул сигарету.
— Ладно. До десяти подожду.
— Спасибо.
— Но потом буду сверлить.
— Сверлите.
Сосед фыркнул и закрыл дверь.
Когда Ветров вернулся, Артём уже доедал омлет с видом мученика, которому удалось пережить пытку яйцами.
По телевизору на кухне шёл утренний выпуск новостей. Лена включала его фоном — привычка, от которой Ветров давно предлагал лечиться. На экране ведущая с идеальным лицом говорила о каком-то происшествии у берегов Аляски.
— …местные рыбаки сообщают о необычном цветении воды и массовой гибели морских животных. Экологи связывают ситуацию с повышением температуры океана и возможным выбросом токсичных водорослей…
На экране показали серое море. Камера дрожала. По воде плыл мёртвый тюлень. Или то, что когда-то было тюленем. Ветров машинально задержал взгляд.
— Фу, — сказал Артём. — Это что?
— Новости, — ответил Ветров. — У них всё такое. Даже прогноз погоды выглядит как чьи то похороны.
Лена подошла ближе к телевизору.
— Опять экология.
— Экология теперь удобная штука, — сказал Ветров. — Случилось что-то странное — говори «климат», и все делают вид, что всё поняли.
Ведущая продолжала:
— …власти штата Аляска призывают жителей прибрежных районов не приближаться к выброшенным на берег животным и сообщать о находках в специальные службы…
Картинка сменилась. Теперь показывали пляж. Несколько людей в защитных костюмах грузили в чёрный мешок нечто длинное, с плавниками и странно изогнутыми конечностями. Камера слишком быстро ушла в сторону, но Ветров успел заметить — у твари была лапа.
Не ласта. Лапа.
С пальцами.
— Это монтаж? — спросил Артём.