- -
- 100%
- +
Мне сразу же захотелось проверить, нет ли ещё каких-либо изменений в моём новом теле. Я принялся себя ощупывать и осматривать со всех сторон и через некоторое время я обнаружил, что помимо глаз и рта у меня появился плавник, проходящий по центру моей спины — от затылка до пятой точки. Он состоял из семи острых лучей и мог раскрываться, как у большинства рыб, для устойчивого плавания.
— Так, приплыли! — пробормотал я своё любимое изречение.
— Только я обрадовался, что становлюсь похожим на человека, как на тебе... плавник! На кой он мне сдался?!
Хотя ответ лежал на поверхности, конечно.
— Я же водный дух всё-таки, вот и получил атрибут, который соответствует моему статусу.
Я сосредоточился и попробовал пошевелить им. Плавник на спине вздрогнул, словно пробуждаясь, плавно раскрылся — и также плавно сложился вновь.
— Хм, — сказал я своему отражению. Рот в отражении чётко повторил движение. Было странно и одновременно здорово наконец-то видеть, как я «говорю». — Ну-ка, ну-ка...
Я выбрал место, где мой ручей разлился в своём течении аж на метра на четыре, уплыл на его середину, развернулся против течения и… Расправил плавник. Семь упругих лучей веером раскрылись за моей спиной. И тут же я почувствовал разницу.
Раньше моё движение было похоже на полёт воздушного шарика, которого толкает ветер. Теперь же я ощутил упор. Я мог оттолкнуться от воды, как от твёрдой опоры. Сделав несколько резких взмахов этим новым инструментом, я рванул вперёд с такой скоростью, что берега слились в зелёные полосы.
— Ух ты! — закричал я, проносясь мимо знакомой коряги. Это было потрясающе! Чувство контроля, скорости, силы... Оно затмило даже абсурдность моего нового облика.
Я позволил течению развернуть меня и плавно, уже почти изящно, вернулся к исходной точке. Плавник послушно сложился на спине и почти не ощущался. Так, с этим разобрались. Теперь — к более важному. К Ичëтику.
Я промчался вдоль ручья к самому его устью и нырнул в мутные воды реки, сразу почувствовав присутствие Водяного. Но сегодня я был, видимо, ему не интересен, и он только скользнул по мне холодным, равнодушным взглядом, будто сканируя меня, а затем беззвучно растворился в глубине, оставив после себя лишь дрожащие пузырьки на поверхности.
С этим новым инструментом путь к старой мельнице занял считанные минуты. Я плыл, чувствуя каждую струю, каждое завихрение. И вынырнув из воды, я решил проверить работу плавника в воздухе.
Теперь я летел над поверхностью реки словно птица, рассекающая небесную гладь. Плавник послушно ловил воздушные потоки, помогая держать курс.
Вскоре берега стали выше, тени — гуще, а вода приобрела тёмный, почти чёрный оттенок. Воздух стал тяжёлым, с запахом старой воды, гниющих коряг и… Тоски. Неприятной, липкой как смола.
А ещё я ощутил нечто странное: серебряная нить, связывающая меня с моим ручьём, натянулась, словно упругая струна, она мягко, но настойчиво сопротивлялась моему дальнейшему продвижению вперед, будто предупреждала: «Дальше нельзя».
—Так, — я замедлил ход, — получается, что эта нить является также моим поводком и не позволяет далеко отплывать от моего ручья. Но, благо, я был уже на месте. Нить слегка ослабла, словно соглашаясь.
Вот оно — то самое место. Когда-то здесь жизнь била ключом: мерно крутились жернова, скрипело колесо, а воздух был пропитан теплым ароматом свежей муки. Теперь же передо мной была лишь широкая, безжизненная заводь.
Посреди неё, наполовину погруженные в вязкий ил, торчали скрюченные, почерневшие балки — остатки мельницы. Тишина стояла гробовая.
Я набрал воздуха (как мне показалось) и крикнул:
— Эй! Ичëтик! Я пришёл... поговорить!
Эхо моих слов утонуло в мутной воде, не отозвавшись. Я подплыл ближе, осторожно поглаживая лучом плавника поверхность заводи, пытаясь нащупать то самое присутствие, о котором говорил Моховой.
— Меня прислал... ну, один местный. Моховой. Говорит, ты тут... того... чахнешь.
Тишина. Абсолютная. Лишь одинокий пузырь газа лениво всплыл к поверхности и с тихим хлопком лопнул, нарушив безмолвие.
И тут я его почувствовал. Не голос. Не эмоцию. А пустоту. Такую же густую и вязкую, как ил на дне. Пустоту, которая была когда-то наполнена смыслом, а теперь лишь медленно поглощала саму себя. Она исходила от самой большой, почерневшей балки.
Я подплыл почти вплотную и, не зная, как ещё привлечь внимание, постучал по ней своим подобием руки.
— Эй, старина, ты тут?
Что-то дрогнуло. Из тени под балкой выползла... нет, не выползла, а собралась струйка ила, пара мутных пузырей, кусочек прогнившего дерева. Всё это на мгновение сложилось в нечёткий силуэт, напоминающий сгорбленного старика, сидящего на камне. И тут же поплыло, готовое рассыпаться.
— Подожди! — я махнул к нему рукой, сам не зная, что делаю. — Не уходи! Я… я хочу помочь!
Силуэт замер. Из той его части, что могла быть головой, на меня уставились две тёмные, бездонные дыры. В них не было ни злобы, ни интереса. Только всепоглощающая, бесконечная усталость. Это была не просто усталость — это было истощение души, из которой давно ушли все силы, все надежды.
— Он почти исчез, — пронеслось в голове.
Потом он проскрипел. Звук родился не в воздухе, а прямо у меня в сознании, будто скрип ржавых петель давно запертой двери.
— Уходи. Помощь... кончилась. Всё кончилось. Люди ушли. Дары иссякли. Смысл... растворился.
Его слова были отравлены такой безнадёжностью, что моя собственная, крошечная капля силы внутри сжалась от холода. Но где-то там, в глубине, зашевелился мой прошлый, человеческий опыт.
— Да, товарищ в состоянии глубокой депрессии, — прошептал я еле слышно. — Нужно вытащить его из петли негативных мыслей. Нужен якорь. Воспоминание.
— Они ушли... но они же были! — произнёс я громче, вкладывая в слова всю уверенность, на которую был способен. Я старался чтобы голос звучал твердо, чтобы мысль пробилась сквозь пелену отчаяния.
— Мельница была! — повторил я с нажимом. — Значит, и ты был! И не просто тиной. Ты же чем-то занимался? Что ты делал? Вспомни!
Силуэт едва заметно дрогнул.
— Я… следил. — прозвучало едва слышно, словно из глубины забытых времён. — Чтобы... колесо... вертелось. Чтобы жернова... пели. Чтобы мука... была пушистой, как первый снег…
— Вот видишь! — воскликнул я, уловив в его словах слабую, но живую искру. — Ты следил! Ты был нужен! А как оно... пело? Жернова? Помнишь звук? Тот самый, особенный…
Наступила долгая пауза. Вода в омуте казалась совершенно неподвижной. Потом... очень тихо, еле-еле, словно из самых глубин забытья, поплыл звук. Не скрип, а низкий, ровный, убаюкивающий гул: «Г-у-м-м-м.…» Он исходил от самого Ичëтика. Это был отголосок памяти. Памяти о работе. О цели.
И в этот миг я увидел. Нет, не глазами. Я увидел то, что видел он. На секунду мутная вода очистилась, и я увидел яркий солнечный луч, пробивающийся в окно мельницы, белесые облака пыли от муки, твёрдую, натруженную руку мельника, которая ласково похлопывала по мокрой от воды балке... А в месте с этим — чувство. Глубокое, тёплое чувство удовлетворения. От хорошо сделанной работы. От того, что твоё существование имеет смысл. Что ты — часть чего-то большего.
Отголосок этого чувства, чистый и мощный, как удар колокола, коснулся моего существа. И в тот же миг, из глубин омута, ко мне потянулась тоненькая, дрожащая, но уже не серая, а слегка золотистая нить. Нить благодарности.
Ичëтик по-прежнему не обрёл четкой формы. Он был всё тем же сгустком тоски и ила. Но я почувствовал, энергия угасания в этой части реки уходит на второй план, уступая место чему-то новому.
— Я.… забыл этот звук... — Проскрипел он, и в его «скрипе» впервые появилась неуверенная, живая нота. — Спасибо... что... напомнил.
Золотистая нить, едва ощутимая, коснулась той самой капли силы, что теплилась внутри меня. И капля... выросла. Стала размером с небольшую ягоду. Энергия, исходившая от неё, была не дикой, как от лося, а глубокой, старой, укоренённой.
Я глубоко вдохнул и с облегчением выдохнул. В груди, как будто, разлилось тепло — не торжество, а тихое, спокойное удовлетворение.
— Эй, нет проблем, — сказал я, чувствуя эту странную теплоту и глубокое ощущение правильности происходящего. — Мы ещё вернёмся к этому. — Повторил я твёрдо. — К этим звукам. Я обещаю.
Силуэт медленно кивнул — скорее, качнулся — и начал медленно растворяться в воде, унося с собой крупицу вновь обретённого покоя.
Я же остался наедине с тёплой ягодой силы внутри и с новой мыслью, что иногда... можно побыть и психотерапевтом для забытых богов.
— Ну что ж, Серёга, — подумал я, разворачиваясь и раскрывая плавник для обратного пути, — кажется я начинаю понимать правила этой игры.
И с этими мыслями я рванул прочь из мрачного омута, навстречу свету своего ручья, оставив позади первый, крошечный лучик надежды в царстве вечной тоски.
Глава 4
По лесу шёл человек, сливаясь с окружающей его темнотой. Он не хотел быть увиденным, и лес, казалось, помогал ему в этом, обволакивая своим сумрачным плащом. Этому способствовало и то, во что был одет этот человек. Это было трудно назвать одеждой. Какая-то хламида, наброшенная на плечи, скрывала его человеческий облик, превращая фигуру в неясный силуэт, а шапка из меха и перьев довершала этот странный, почти нечеловеческий образ, делая его неотличимым от дикой, дремучей чащи, в которой он растворялся, словно рождённый ею дух.
Он двигался в почти непроглядной тьме, как по освещённой фонарями улице, ни разу не споткнувшись и не сбившись с курса.
В скором времени он вышел на поляну, где стояла маленькая, вросшая в зелёный мох изба. Прямо напротив её входа горел костёр, бросая дрожащие отблески на влажную от росы траву. Из избы вышла женщина средних лет. Заметив гостя, она молча развернулась и скрылась внутри. Через минуту появилась с котелком, до краёв наполненным чистой водой. Повесив его над костром, женщина села напротив пришельца, вопросительно глядя тому в глаза.
— Здравствуй, Мать, — произнес гость, склонив голову в почтительном поклоне. — Мир тебе.
— И тебе, — коротко ответила женщина. — Зачем пришёл?
Он усмехнулся, но в глазах не было веселья.
— Ты́ же ведаешь, не я. Зачем спрашиваешь?
Она отмахнулась:
— Тебе тоже многое открыто, не причитай, Волох.
Он снова усмехнулся, но промолчал. Только причудливые татуировки на его лице и открытых теперь предплечьях говорили о его истинной природе. Казалось, это не просто рисунки на коже — они дышали и двигались, будто живые. При свете пламени на его лице мелькали тени зверей и птиц, а сложные орнаменты на руках медленно перетекали один в другой, словно воды невидимой реки.
Древние лики духов то проявлялись в чёткости линий, то вновь расплывались в абстрактных узорах. Казалось, его плоть была не кожей, а живым пергаментом, на котором сама магия писала и тут же стирала свои вечные письмена.
Мать осторожно сняла с огня котелок с закипевшей водой и бросила туда какие-то пахучие травы. Их аромат тут же разлился в воздухе, смешавшись с запахом леса и сырой земли. Плавным движением она разлила отвар по простым, деревянным чашкам. Одну протянула одну Волоху. Тот принял её обеими руками, слегка склонил голову в знак благодарности и сделав осторожный глоток. Горячий напиток обжег горло, но принес странное успокоение. Не отрывая взгляда от своей чашки с отваром, он произнёс:
— К ручью хочу сходить. К тому, что у старой мельницы.
— Угу, значит, ты тоже почувствовал, — заключила женщина и поставила свою чашку на пень, стоящий рядом.
Волох кивнул и спросил:
— Что я там увижу, Ведающая Мать? — он задал вопрос, ради которого и шёл сюда столько времени.
Она закрыла глаза и сложила руки на груди. В тот же миг Волох заметил, как татуировки на её лице и запястьях засветились ярко-красным цветом, будто раскаленные угли, а затем так же внезапно погасли. Мать открыла глаза, которые тоже светились алым цветом. Она посмотрела в сторону гостя — но не на него, а сквозь него, словно и не было его тут вовсе. Затем её глаза снова закрылись, и тело её замерло в оцепенении.
По спине у Волоха пробежал холодок, и волосы под шапкой как будто зашевелились. Когда Ведающая Мать разговаривает с Мокошью, лучше сидеть смирно и не трепыхаться. А то, что с Мокошью она сейчас беседует, а не с Марой или ещё с кем-то, так это и ежу понятно. Алый цвет — самый любимый у Мокоши.
А ещё Волох подумал, что Мокошь, плетёт нити Судьбы и поэтому знает всё обо всех.
Так что узнает Мать у Мокоши, что произошло у ручья. И почему у него, у Волоха, который в этом явном мире не последний человек, вот уже несколько дней как сосёт под ложечкой в предчувствии чего-то...
А чего конкретно, духи ему не сказали, потому как сами, скорее всего, не ведали. Хоть и старался Волох задобрить их по-всякому, но не сказали они ему ничего. Только направление указали — и всё. И правильно он, Волох, сделал, что пришел сначала к Матери, а не сразу помчался к ручью, как советовали духи.
Из избы вышли две кошки. Они неспешно приблизились и улеглись у ног Матери.
— Ещё один знак, — подумал Волох. — Кошек Мокошь привечает.
Мать медленно открыла глаза и покрутила головой, озираясь. Взгляд её остановился на Волохе. Она подняла правую бровь удивлённо, но потом, видимо вспомнив, кто он такой и откуда здесь взялся, расслабилась. Потом выплеснула на землю остывший отвар из чашки, налила себе из котелка свежего, ещё не остывшего, и выпила его залпом, до самого дна. Гостю почему-то не предложила. Но Волох был не в обиде, он терпеливо ждал, что скажет Ведающая Мать.
Мать медленно поставила пустую чашку на пень. Её взгляд, теперь обычный, но невероятно усталый, упал на пламя костра, будто она читала в его танце что-то недоступное другим.
— У ручья, что у старой мельницы, появился кромешник, — её голос прозвучал сухо и бесцветно, словно она зачитывала приговор.
— Но не наш. Не из Яви, не из Нави и не из Прави. Чуждый.
Волоха будто обдало ледяным ветром. Он ждал многого — порчи, появления мертвяков или упырей. Но «чуждого»? Это слово в устах Ведающей Матери звучало страшнее любого проклятия. Оно звучало как приговор, как знак того, что мир переступил черту, за которой кончается известное и начинается непостижимое.
Лес вокруг, обычно живой и дышащий, на мгновение застыл в абсолютной, мёртвой тишине. Деревья перестали шелестеть, ветер утих и каждое биение сердца звучало как удар молота. Даже кошки у её ног не шелохнулись, лишь их шерсть вздыбилась.
По тёмным волосам Матери, заплетённым в длинные тугие косы, спустился большой серый паук с полосатым брюшком. Он повис на своей паутине и, ловко соскочив на землю, побежал по своим паучьим делам.
— Мокошь по-прежнему благоволит ей, — с удовлетворением заметил Волох, наблюдая за тем, как паук скрывается в высокой траве.
— Как он пришёл? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.
— Сквозь ткань мира, — Мать провела ладонью по лицу, и на миг казалось, что её собственные, куда более тонкие и изящные, чем у её собеседника, знаки под кожей дрогнули.
— Прорвал ткань там, где она истончилась, у самой кромки чужого мира. Мокошь показала… Он не хочет идти в сумеречный мир Нави. Он хочет остаться здесь.
— Чуждый, — медленно повторил Волох, пытаясь вновь выстроить в голове разрушенный миропорядок.
— Как удалось ему обойти нерушимые законы нашего трёхмирья? Законы Прави, от которой исходит свет истины? Ведь её законы не написаны на пергаменте — они начертаны в самом сердце Мироздания. Значит, получается, что Явь, Навь и Правь — это ещё не вся полнота этого самого Мироздания? Есть ещё миры, затерянные на просторах бытия-времени, откуда приходят вот такие чуждые души. И души ли это вообще? — Он замолчал, глядя в пустоту, где перед его внутренним взором разворачивались картины неведомых миров.
— Тебе нужно выяснить, что он из себя представляет, Волох, — словно прочитав его мысли, сказала Мать.
— Не убивай его. Мокошь назвала его Защитником.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки льда. Волох ощутил, как почва уходит у него из-под ног. Его мысль, только что выстроившая хрупкую логику борьбы с внешней угрозой, рухнула в одно мгновение.
— Защитником? — повторил Волох в недоумении. — Защитником чего или кого?
— Я не знаю, — странно было слышать такие слова от Ведающей Матери.
— Я думал, что он пришёл сюда разрушать...
— Он пришёл, потому что погиб, — холодно отчеканила Мать.
— Его смерть в его мире была настолько быстрой и нелепой, что отпечаталась на полотне бытия как дыра. Его душа не просто перешла. Она провалилась. И падая, она, не осознавая, притащила за собой клочья чужой и чуждой нам жизни, иные законы, иное понимание мира. — Она сделала паузу, словно давая Волоху время осознать сказанное, а затем продолжила:
— Она не хочет зла. Она, возможно, хочет только жить. Мокошь показала мне не врага, а живую, мыслящую, хоть и чуждую нам душу.
Мать поднялась, подошла к своему собеседнику и, положив обе руки ему на плечи, заглянула в голубые глаза Волоха:
— Я чувствую, что с приходом этого чужака наша жизнь уже не будет прежней..., грядут великие испытания, и мы должны быть к ним готовы.
Волох кивнул, соглашаясь, потом резко развернулся и быстро зашагал прочь. Его шаги вскоре потонули в серой, предрассветной пелене леса.
А Ведающая Мать ещё долго стояла и смотрела в ту серую мглу, что поглотила его, словно пытаясь разглядеть грядущее сквозь предрассветный туман.
Глава 5
Утро следующего дня встретило меня весёлым щебетанием неведомых птичек и очередным апгрейдом.
Кисти. Стопы. Пальцы на руках и ногах.
Я поднял руку, разглядывая её с любопытством первооткрывателя.
— Раз, два, три, четыре, пять — отлично! — пересчитал я пальцы на руке и остался доволен их внешним видом и количеством.
— Могло быть и хуже, — подумал я. — Могла быть какая-нибудь клешня или, того хуже, — ласта. Как потом в носу ковыряться?
Кстати, о носе. Он тоже присутствовал и был вполне обычным, как я сумел разглядеть в отражении ручья.
И вообще в этот раз перемены произошли глобальные. Во-первых, я вымахал в росте и был теперь аж около метра в высоту. Во-вторых, я здорово уплотнился и теперь обладал реальным телом, с мышцами и костями. Правда кожа была почему-то полупрозрачной, и сквозь неё просматривались зелёные артерии с пульсирующей в них жидкостью.
— Интересно, какого она цвета, — спросил я сам себя. Однако проверять, какого цвета у меня кровь, почему-то не было никакого желания.
— И сквозь куст, разлетевшись на маленькие кусочки, а потом собравшись вновь, пролететь уже не получится, — с огорчением подумал я.
Но кое-что проверить надо было...
Я попытался встать. Ноги, новые и непривычные, подкосились, и я шлёпнулся обратно на влажную землю.
— Отлично, Серёга, теперь заново учиться ходить придётся.
С третьей попытки мне удалось удержать равновесие. Я сделал шаг. Потом ещё один. Моё тело было лёгким, почти невесомым, но каждый контакт с почвой отзывался болью в подошвах. Видимо, тонкая кожа на них ещё недостаточно загрубела, чтобы бегать по земле как раньше, в той моей жизни.
Я сидел на берегу своего ручья, погружённый в размышления. Чем активнее происходила моя трансформация, тем больше вопросов у меня возникало.
Начнём с того, что для того, чтобы окончательно не слететь с катушек от всего того, что со мной произошло, я решил не зацикливаться на том, как я сюда попал.
— Ну и попал в этот мир, с кем не бывает, — это была констатация факта, отправная точка моего пребывания здесь. И заморачиваться на эту тему я больше не собирался. Пока, во всяком случае.
Какого-то разумного и логичного объяснения у меня не было. Да и откуда оно возьмётся, когда память услужливо и регулярно подкидывает мне воспоминания из прошлой моей жизни, где я — красавец-мужчина в полном расцвете сил... А теперь у меня плавник на спине и.… Я опустил голову вниз.
— А, нет, в этом мире я тоже мужчина, — не без удовлетворения заметил я.
Хотя сейчас назвать меня мужчиной мог только тот, кто их никогда не видел.
— Ну ничего, — сказал я, подбадривая сам себя, — где наша не пропадала. Два дня назад я вообще был не пойми чем, а сейчас, вон, и в носу поковыряться могу.
Если на вопрос попаданства в этот мир я поставил табу, то других вопросов было хоть отбавляй!
Например, куда я попал?
Водяные, моховые всякие, русалки, наверняка, тоже присутствуют, раз уж Водяной имеется. Это что такое вообще?! Древняя Русь из наших детских сказок? Осталось только бабу-ягу встретить для полного счастья.
Или почему я понимаю язык, на котором говорит вся эта местная сказочная живность? Или язык, который я слышу — это не речь в привычном смысле? Может, я теперь воспринимаю саму их суть, намерения и образы, которые мой разум по привычке облекает в слова моего старого языка?
До меня донёсся смех. Звенящий, многоголосый, как перезвон крошечных колокольчиков.
Я замер. Из-за поворота ручья, где течение намыло небольшую песчаную отмель, из воды появились они... Сначала — лишь тёмные маковки в обрамлении влажных волос. Затем из глубины показались их силуэты: плавные изгибы плеч, тонкие ключицы, словно выточенные из речного перламутра.
Они вышли из своей стихии до пояса, и вода, не желая отпускать, обнимала их талию хрустальным поясом, цепляясь за гладкую кожу. Капли скользили по гладкой коже, оставляя блестящие следы. Мокрые пряди волос прилипли к груди и спине. Глаза — слишком большие и светящиеся собственным, болотным светом. Русалки. Легки на помине.
Они не выглядели враждебно. Скорее их одолевало любопытство, как и меня, впрочем.
Одна из них, с голубой лентой в волосах, выплюнула струйку воды и спросила:
— И кто это у нас тут завёлся? Как тебя звать?
Я хотел уже было ответить, но потом осознал, что собираюсь вещать в абсолютно непотребном виде. Стыдливо прикрывая руками своё хозяйство, я съехал на пятой точке с обрыва прямо в ручей. Раздавшийся мелодичный и весёлый смех пронёсся эхом под нависающими сводами ивовых деревьев.
Русалки, как мне помнилось, — довольно опасные существа. Могут защекотать до смерти или же и вовсе утопить.
Ну, утопить-то у них меня не получится, это точно. Ну, а защекотать... Я бы их сам пощекотал. С виду все три — довольно симпатичные особы: стройные, привлекательные, хотя кожа бледноватая, конечно...
Так! Стоп! О чём это я? Остынь, Серёжа! Это же утопленницы, по народным поверьям. Так что на всякий случай нужно держать ухо востро.
Русалки, видимо, приняли меня за своего и не выказывали никакой враждебности. Одно лишь любопытство. Пока, во всяком случае.
— Ты немой что ли? Или глухой? — поинтересовалась всё та же русалка с ленточкой в волосах.
Я стоял по грудь в воде, в метрах десяти от них, опасаясь подходить ближе.
— Если что — раскрою плавник и рвану вверх по течению. Хрен они меня догонят, — подумал я, хотя в своём новом обличье плавать с плавником ещё не пробовал.
— А уж про полёты над водой, наверное, можно уже и забыть, — с грустью подумалось мне.
Видимо, эта мысль как-то отразилась на моём лице, потому что другая русалка, с веснушками на бледном лице, сказала:
— Какой-то он печальный.
— Ага, — сказала третья — самая красивая из них, — ущербный он какой-то, вроде как... недоготовленный.
А вот сейчас было обидно!
«Ага, ещё скажите «аль дэнте» — с обидой подумал я.
Особенно прискорбно было это слышать от той, которая мне больше всего понравилась.
— Сами вы ущербные! — с досадой выпалил я и со злостью ударил рукой по воде.
Тут произошло непонятное. От того места, где я стоял, прокатилась мощная волна — почти в метр высотой. Она стремительно понеслась к русалкам, подхватила их, словно лёгкие листья, и отбросила на несколько метров назад.
— Ух ты! — восторженно заверещала та, что обозвала меня ущербным. Остальные тоже были в лёгком шоке, как, впрочем, и я сам.
Я посмотрел на свою руку и снова ударил ею по воде.
Ничего не произошло.
Русалки подплыли поближе, и та, что с веснушками, участливо спросила:
— Что, не получается?
Я попробовал ещё раз стукнуть по воде и ещё.
— Не получается, — с грустью констатировал я.
— Жаль, нам понравилось, — огорчённо сказала веснушчатая.
— Так как тебя зовут, дух? — повторила свой вопрос русалка с ленточкой.
— Кого? Меня? — я запаниковал, не зная, что ответить. От волнения плавник на спине раскрылся, взметнув в воздух облако брызг, и снова сложился.
— Я, этот... как его... дух ручья, — выпалил я.
Русалки переглянулись, а самая красивая закатила свои большущие глаза, пытаясь показать всем своим видом, что она была права, когда говорила о моей ущербности.