Сны Карадага

От автора

Этот сборник — прощание и возвращение одновременно.

Мои детство и юность прошли в Крыму. Я много раз бывал в местах, о которых здесь написано. Стоял на галечном пляже у Карадагских скал, слушая, как море перекатывает гальку, — и казалось, что этот звук не меняется тысячелетиями. Смотрел на Золотые ворота сквозь утреннее марево, когда скала ещё только проступает из тумана и кажется воротами в другой мир. Поднимался на плато горы Бойка, где ветер свистит так, будто сам камень хочет о чём-то рассказать.

Да, именно Бойка. Хотя в народе её часто называют по-разному, встречается и Бойко. Но для тех, кто там вырос, кто слышал эти названия от стариков, важно произносить правильно. Бойка. Гора, хранящая свои тайны.

Я слышал эти легенды от местных жителей. От рыбаков, которые возвращались с ночного лова и, глядя на тёмную воду, вдруг начинали говорить шёпотом. От пастухов, что проводили лето в горах и знали там каждый камень. От случайных попутчиков в автобусах, от бабушек, торгующих зеленью на рынках в Феодосии и Старом Крыму. Кто-то рассказывал их с улыбкой, кто-то — с холодком в голосе, а кто-то просто пожимал плечами: «Гора как гора, чего на неё смотреть». Но даже те, кто отмахивался, в глубине души знали: здесь всё не так просто.

Крым — не просто земля. Здесь античность встречается со средневековьем, а легенды переплетаются с реальностью так тесно, что порой не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Здесь каждый камень дышит историей, а в шуме прибоя можно расслышать голоса тех, кто жил здесь тысячи лет назад. И мне всегда хотелось представить: а что, если бы эти легенды были правдой? Если бы в Чёрной горе и правда кто-то спал, а на плато Бойка лежал камень, упавший с неба миллионы лет назад? Если бы подводные гроты Тарханкута скрывали не просто тьму, а нечто живое, древнее, терпеливо ждущее своего часа?

Этот сборник — не документальное исследование и не попытка пересказать народные предания. Это мой взгляд на них. Моя версия того, как могли бы развиваться события, если бы древние тайны вдруг стали явью, а обычные люди — учёные, студенты, туристы, местные жители — столкнулись бы с чем-то, что не укладывается в привычную картину мира. Что остаётся от человека после такой встречи? Меняет ли она его или проходит бесследно? И можно ли после этого жить как прежде?

Я очень люблю эту землю. Её степные запахи, её горные тропы, её море, которое умеет быть разным — ласковым и грозным, тёплым и ледяным, живым и застывшим в ожидании. И хотя сейчас я живу далеко, на Дальнем Востоке, она навсегда осталась в моём сердце. Эти повести — моё возвращение домой. Хотя бы на бумаге.

Если после прочтения вам захочется собрать рюкзак и поехать в Крым, чтобы своими глазами увидеть Карадаг, подняться на Бойку, заглянуть в гроты Тарханкута или просто посидеть на набережной Коктебеля, слушая, как волны накатывают на берег, — значит, я писал не зря.

А если вы уже там были — вы меня поймёте.

С уважением и теплом,

Автор

Соседство

Глава 1

Солнце стояло в зените, и скалы Золотых ворот плавились в мареве. Воздух над водой дрожал, тек, как кисель, и от этого казалось, что арка дышит — медленно, тяжело, как огромный рот, открытый в вечность.

Алиса стояла на носу катера, вцепившись в поручни. Вокруг на скамейках сидели другие туристы — кто-то щёлкал фотоаппаратом, кто-то просто смотрел, щурясь от солнца. Капитан, коренастый загорелый мужик в кепке, что-то рассказывал в рупор, но слова долетали обрывками, тонули в шуме мотора и плеске волн. Алиса не слушала. Она смотрела на скалу.

Катер сделал круг, подходя к арке с той стороны, где течение было спокойнее. Пассажиры зашевелились — сейчас будут проплывать сквозь ворота, загадывать желания, кидать монетки. Алиса нащупала в кармане шорт пятирублёвку — сдачу с утреннего мороженого — и зажала её в кулаке.

Катер вошёл в арку. На секунду солнце исчезло, тень накрыла их холодом, и в этой тени Алиса вдруг почувствовала, что не может вспомнить, как оказалась здесь. В памяти была набережная посёлка, киоск с экскурсиями, посадка на катер, отплытие. А потом — провал. Как будто кто-то вырезал кусок времени и склеил края. Она посмотрела на часы: половина двенадцатого. Вышли они около одиннадцати. Всё сходилось. Ничего не выпало. И это было почему-то страшнее, чем если бы время потерялось.

Она разжала кулак, чтобы бросить монету. Пятирублёвка сверкнула на солнце, описала дугу и упала в тёмную воду у подножия скалы. Кто-то рядом зааплодировал. Катер вышел из арки, и солнце снова ударило в глаза.

Вокруг было шумно — кричали чайки, переговаривались туристы, капитан что-то вещал в рупор. Алиса не разбирала слов. В ушах стоял другой звук — тонкий, высокий, почти на грани слышимости. Он шёл отовсюду и ниоткуда. Воздух, казалось, вибрировал.

— Девушка, вы в порядке? — тронул её за плечо сосед.

Алиса вздрогнула, обернулась.

— Да. Всё хорошо. — Голос прозвучал чуждо, будто не её.

— Бледная вы очень. Может, в тень сядете?

— Нет, спасибо. Я лучше постою.

Она отвернулась к борту и закрыла глаза. Звук не уходил. Он становился громче, настойчивее, проникал в уши, в голову, в самую середину, где обычно рождаются сны.

Катер развернулся, пошёл обратно. Берег приближался, но Алиса уже не видела его. Она стояла, вцепившись в поручни, и чувствовала, как мир вокруг начинает расплываться, терять очертания, как краски на мокрой бумаге.

А потом всё исчезло.

***

Она стояла на дне.

Вокруг была темнота — не просто темнота, а абсолютное отсутствие света. Так бывает, когда закрываешь глаза в герметичной комнате, но там хоть веки чувствуешь. Здесь не было ничего. Ни век, ни тела, ни мыслей. Только темнота.

И в этой темноте — пульс. Где-то далеко, глубоко, ритмичный, тяжёлый, как удары огромного сердца. Он отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев. Алиса не понимала, как она здесь оказалась и почему дышит. Вода должна была заполнить лёгкие, но лёгкие работали, хотя каждый вдох давался с трудом — воздух был плотным, как кисель.

Где-то впереди, из глубины, пробивался тусклый, зеленоватый свет. Он не освещал — он просто был. Присутствовал. Обозначал, что там, впереди, есть что-то.

Алиса пошла на свет. Ноги увязали в мягком иле, но она шла. Шаг за шагом. Свет становился ярче, но не приближался. Казалось, он движется вместе с ней, оставаясь на том же расстоянии.

И вдруг она поняла: свет идёт не из глубины. Он идёт из неё самой. Из того места, где должна быть душа.

Она остановилась. Закрыла глаза. Открыла.

Перед ней была скала. Чёрная стена, уходящая вверх, в бесконечную тьму. И в стене — отверстие. Не пещера, не грот, а именно отверстие, будто кто-то огромный пробил тоннель в каменной толще одним ударом.

Алиса шагнула внутрь.

Там было пусто. Но пустота эта — смотрела.

Она не увидела существа. Только ощущение: огромное, древнее, спящее. И мысль, не её, чужая, просочившаяся в голову, как вода сквозь трещину:

«Ты пришла. Я ждал».

А потом — провал.

Она очнулась на скамейке.

Солнце палило нещадно, чайки орали как резаные, а рядом валялась пустая бутылка из-под воды — кто-то дал ей, видимо, когда она была без сознания. Горлышко было влажным, на дне оставалось несколько глотков. Она не помнила, чтобы пила.

Катер уже стоял у причала, пассажиры разошлись. Капитан мыл палубу, не глядя в её сторону. Алиса сидела, не двигаясь, и смотрела на свои руки. Они были чистыми. На одежде — никаких пятен.

Она посмотрела на часы.

Экскурсия длилась полтора часа. Всё было на месте. Она просто не помнила, как сошла на берег.

Рядом на скамейке лежал её скетчбук — она помнила, что взяла его с собой, хотела рисовать скалы. Алиса протянула руку, взяла, открыла.

И замерла.

На первом листе, там, где ещё утром был чистый ватман, — рисунок. Карадаг. Золотые ворота. А из воды, у подножия скалы, торчало нечто. Длинное, тёмное, уходящее в глубину. И там, где должны были быть глаза, — пустота. Две пустоты, которые смотрели.

Алиса провела пальцем по карандашным линиям. Грифель крошился — свежий рисунок. Её стиль. Её рука. Но она не помнила, чтобы рисовала.

Перевернула страницу — дальше были чистые листы. Только этот, первый.

Алиса закрыла скетчбук, сунула его под мышку и встала. И тут ощутила, что в кармашке шортов, там, где утром лежала пятирублёвка, снова что-то есть. Мокрое.

Она сунула руку в карман. Пятирублёвка. Та самая, которую она бросила в арке.

Алиса перевернула её. На металле проступали странные разводы — не царапины, нет, что-то другое. Будто кто-то очень маленький и очень терпеливый выводил на гладкой поверхности узор. Мелкие концентрические бороздки, уходящие к краю, как годовые кольца на срезе дерева.

Она сунула монету обратно в карман и пошла по набережной… В голове гудело, в ушах всё ещё стоял тот звук — высокий, невыносимый, чужой.

Алиса почти дошла до поворота к дому, где снимала комнату, когда навстречу вышел невысокий пожилой мужчина в панаме.

— Барышня! — окликнул он. — А я вас ищу! Вы где были? Я к вам заходил, а хозяйка сказала, вы на катере. Ну как? Удачно сходили?

— Не знаю, — ответила Алиса. Голос был чужим. — Я… я ничего не помню.

Мужчина подошёл ближе, заглянул в лицо.

— Что-то неважно выглядите. Солнце? Перегрелись?

— Не знаю, — повторила Алиса. — Я… мне показалось, что я была где-то ещё. Не на катере.

— Где?

— Не помню. — Она потрясла головой и вдруг вспомнила: — Вы… вы Аркадий Моисеевич? Хозяйка говорила, вы краевед.

— Он самый, — мужчина приподнял панаму. — Аркадий Моисеевич Цигель. К вашим услугам. А вы, стало быть, Алиса? Та самая художница из Москвы?

Алиса кивнула, открыла скетчбук, показала рисунок.

— Это… это я нарисовала. Только не помню как.

Аркадий Моисеевич взял скетчбук в руки, долго смотрел. Потом тихо сказал:

— Я такие рисунки уже видел. В девяносто первом году. И в пятьдесят втором по архивам… — Он поднял на неё глаза. — Вы не против, если я покажу это одному человеку? Учёному. Он на биостанции работает. Может, он поймёт, что к чему.

Алиса помедлила, потом вырвала лист и отдала ему.

— Забирайте. Мне всё равно не верится, что это я.

Аркадий Моисеевич аккуратно сложил рисунок, спрятал во внутренний карман пиджака.

— Вы, Алиса, идите, отдохните. Я завтра зайду, расскажу, что он скажет. И вот ещё что… — Он помолчал. — Вы эту монету, что нашли, никому не показывайте. Спрячьте. Это не просто монета.

Алиса послушно сжала монету в кулаке и кивнула.

Они попрощались. Она пошла к калитке, чувствуя спиной его взгляд. В голове всё ещё гудело, а в ушах — тот звук, который теперь, казалось, никогда не замолкнет.

Глава 2

Утро на биостанции началось с тишины. Такой плотной, что сквозь неё проступали звуки, которых днём не разобрать: как где-то в посёлке лают собаки, как скрипит калитка у дальнего дома, как плещется вода о борта лодок у причала. Ветер доносил обрывки голосов — рыбаки возвращались с ночного лова, переговаривались, переругивались, и вместе с запахом мокрой древесины и тухлых водорослей эти голоса создавали утреннюю симфонию, которую Полуботко изучил досконально за двадцать лет. Она стала такой же привычной, как собственное дыхание.

Биостанция стояла у самого подножия Чёрной горы. Отсюда до Коктебеля было несколько километров вдоль берега, но здесь была своя жизнь, свой причал, и главное — гора рядом, массивная, дышащая древностью.

Он стоял у окна в трусах и майке, заваривал чай и смотрел на море. За окном, за полосой гальки, за причалом, где уже возился Миша, — синева, горизонт, ленивое крымское солнце. К звукам он привык, а к этому виду — нет. Каждый раз, когда глаза падали на линию горизонта, внутри что-то сжималось. Сейчас, например, сжалось. И не отпускало. Он прислушался к себе — нет, не сердце, не желудок. Что-то другое. То место, где, говорят, душа сидит. Если она вообще есть.

Чайник закипел. Полуботко плеснул кипятка в большую керамическую кружку с дурацкой надписью «Я люблю дельфинов». Подарок феодосийских экологов на прошлый Новый год. Кружка была аляповатая — дельфины с голубыми ресницами, радуга, ёлки почему-то, — но он её не выбрасывал. За годы работы здесь он привык не обращать внимания на подобные вещи. Они перестают раздражать, становятся просто вещами, частью жизни, которую уже не отделить от себя.

Он сел за стол, включил компьютер. Тот загудел, заворчал, загружаясь. Вентилятор дребезжал — давно пора заменить, да всё руки не доходили. Почта. Два письма из Симферополя — отчёты, просьбы прислать данные, обещания прислать оборудование. Оборудование не пришлют, это он знал точно. Третий год обещают. Ещё одно письмо — рассылка от журнала «Полуостров сокровищ». Тема: «Очередное чудо: дельфин-альбинос у мыса Меганом?»

Полуботко хмыкнул и нажал «удалить». Дельфины. Вечно у них дельфины.

На стене, над монитором, висела старая карта глубин заповедника. Выцветшая, с пометками, сделанными ещё его предшественником. Местами бумага пожелтела так, что цифры сливались с фоном. Полуботко перевёл взгляд на карту — и замер.

Карандашом был обведён квадрат в районе Золотых ворот.

Он не помнил, чтобы обводил. Подошёл к карте, провёл пальцем по линии. Карандаш крошился, пачкал палец — свежая, вчерашняя. Он потёр подушечкой — линия не стиралась. Только смазалась, стала шире, толще, будто кто-то специально надавил, вдавил грифель в бумагу, оставил след, который не убрать.

Ластика под рукой не было.

— Аркадий Моисеевич, — буркнул он, вытирая палец о майку. — Кто ж ещё.

Вернулся к столу, сделал глоток чая. Чай горчил. Он насыпал две ложки сахара, как всегда. Но горечь никуда не делась. Или нет? Он задержал чай во рту, прислушиваясь к ощущению. Нет, не горький. Просто никакой. Как вода из-под крана, которую пьёшь, когда уже всё равно. Он отставил кружку. Посмотрел на неё. Дельфины улыбались. Вроде бы. Или уже нет? Вроде улыбались, а теперь смотрят. Прямо на него. Сквозь радугу, сквозь ёлки, сквозь голубые ресницы. Смотрят и не моргают.

Полуботко потряс головой. Глупости. Нарисованные дельфины не могут смотреть. Просто игра света, утреннее солнце, тени.

Он отвёл взгляд.

***

За окном затарахтел гаечный ключ по пустой бочке. Звук был такой, будто кто-то отбивал ритм — тук-тук-тук, пауза, тук-тук. Полуботко выглянул: на причале возился Миша. Моторист, человек с лицом, которое, казалось, уже видело всё и ничего не ждёт от жизни, но в глазах — вот странность — ещё теплилось что-то мальчишеское, озорное, будто он только что придумал новую пакость и ждёт, когда её можно будет осуществить. Руки у Миши были в масле, лоб в поту, а вокруг него на досках веером были разложены детали лодочного мотора. Много деталей. Слишком много для одного карбюратора.

Заметив Полуботко, Миша отложил ключ и замахал рукой. Жест был отчаянный, будто он сигналил бедствие.

— Чего тебе? — крикнул Полуботко.

— Лев Григорьевич! А я тут это… карбюратор решил прочистить. А он, зараза, рассыпался.

— Карбюраторы не рассыпаются, — сказал Полуботко. — Они обижаются на плохой уход.

— Так я ж ухаживаю! Я к нему с душой…

— Это ты к бутылке с душой, — перебил его бодрый голос. — А к технике — с равнодушием и надеждой на русский авось.

К причалу, шаркая сандалиями по мокрым доскам, подходил Аркадий Моисеевич Цигель. Панама сидела на его голове с таким видом, будто она тут главная, а её владелец — так, приложение.

— Лев Григорьевич! А я к вам!

— Аркадий Моисеевич, — устало сказал Полуботко, — если вы опять пришли жаловаться, что туристы не верят в вашего змея, то я сразу скажу: я вам не касса взаимопомощи. Веры не даю.

— При чём тут вера? — Краевед картинно обиделся. — Наука! Чистая наука! Вы же учёный, вы должны понимать. Я тут такое свидетельство нашёл! Документальное!

Он поднялся на крыльцо, сел на шаткий стул, перевёл дух.

— Девушка одна рисовала. Художница из Москвы, сняла комнату у Галкиных. Позавчера была у Золотых ворот — на экскурсионном катере. И говорит: сидела, рисовала, а потом — провал. Очнулась на причале, ничего не помнит. А в скетчбуке — вот такой рисунок. — Аркадий Моисеевич развёл руками, изображая размер. — Карадаг, Золотые ворота, а из воды — нечто. Длинное, тёмное. И глаза — пустые. Две дыры, которые смотрят.

— Ну и что? — Полуботко пожал плечами. — Девушка пофантазировала. Солнечный удар.

— Это вряд ли! — Аркадий Моисеевич поднял палец. — Я по своим записям посмотрел — у меня картотека за двадцать лет. Похожие случаи уже были. Люди рассказывали — и в девяносто первом, когда дельфины дохли, и позже. А если в архивах покопаться — там и про пятьдесят второй год есть. Вы не хотите взглянуть на рисунок? Он у меня дома. Я могу принести.

— Приносите, — нехотя сказал Полуботко. — Посмотрю. Но ничего не обещаю.

— Эх, Лев Григорьевич, — вздохнул Аркадий Моисеевич. — Нет в вас романтики. Совсем вы, учёные, очерствели. Вот помру я — кто легенды хранить будет?

— Вы не помрёте, — пообещал Полуботко. — Вы бессмертный, как все старые экскурсоводы. Миша, через час чтобы мотор работал. Идём на обход.

Аркадий Моисеевич ушёл, но перед уходом обернулся:

— Лев Григорьевич! А девушку эту я вам всё равно покажу. Вы только посмотрите на неё — сами поймёте, что не врёт.

— Ладно, — буркнул Полуботко. — Посмотрим.

Он зашагал обратно к станции, чувствуя спиной довольный взгляд краеведа.

***

Вечером Полуботко вспомнил, что у него кончилось молоко. Он брал его только у Варвары Трофимовны Зозули, жившей в домике на краю Курортного, у самого подножия горы.

Он взял пустую банку и побрёл по тропинке вдоль моря.

Вечер опускался на посёлок медленно. Солнце уже клонилось к закату, но камни ещё держали дневной жар. Море было гладким, маслянистым, без единой морщинки. Домик Зозули стоял на самом берегу — приземистый, сложенный из ракушечника, с покосившимся крыльцом. Вокруг бродили куры, пахло навозом, травой и ещё чем-то горьковато-сладким — Варвара Трофимовна заваривала какие-то свои снадобья.

Полуботко толкнул калитку. Из пристройки вышла сама хозяйка — сухая, жилистая, в длинной тёмной юбке и фуфайке, несмотря на жару. Платок низко надвинут на лоб, глаза смотрят остро, цепко.

— Здравствуйте, Варвара Трофимовна.

— Здравствуй, Лев Григорьевич. За молоком?

— За ним.

Зозуля взяла банку, скрылась в пристройке. Полуботко остался ждать на крыльце. Варвара Трофимовна вышла, протянула полную банку.

— Держи. Парное.

Полуботко полез за деньгами, но она остановила его жестом.

— Потом сочтёмся. Посиди-ка, Лев Григорьевич. Разговор есть.

Она тяжело опустилась на скамейку рядом с крыльцом. Полуботко, чуть удивлённый, присел на край. Зозуля смотрела не на него — на море, на гору, чернеющую в вечернем свете.

— Глянь-ка на гору, — сказала она негромко. — Видишь чего?

Полуботко послушно посмотрел. Гора как гора. Чёрная, массивная, с рыжими проплешинами осыпей. Но, приглядевшись, он вдруг заметил: над гребнем, там, где камень переходил в небо, висело едва уловимое зеленоватое свечение. Не свет, нет — так, отсвет, дрожание воздуха. Будто там, внутри, кто-то зажёг слабую лампу.

— Что это? — спросил он, сам не зная, кого спрашивает.

— Гора светится, — просто ответила Варвара Трофимовна. — Редко, но бывает. Я уж три раза на своём веку видала.

Она помолчала, потом заговорила снова — негромко, будто сама с собой:

— В первый раз я маленькая была. Мать меня за руку держала, показала: гляди, дочка, запоминай. Это было в двадцать первом, аккурат когда красные солдат присылали того гада ловить. Не поймали, конечно. А гора светилась потом три ночи.

— Какого гада? — спросил Полуботко.

— Не знаю. — Зозуля покачала головой. — Может, и не гада вовсе. Но с той поры, как она светится — жди беды.

Она помолчала, потом продолжала:

— Потом, уже после войны. В пятьдесят втором. Писатель один приезжий, Иванов, рассказывал потом — он змея видал. Своими глазами. И гора тогда тоже светилась. Я сама не видала, люди говорили.

Она повернулась к Полуботко, посмотрела в упор:

— А в девяносто первом уже и сама видела. И свет, и… другое. Тогда дельфины дохли, ты, поди, знаешь. Учёные ваши записывали.

Полуботко знал. Он тогда ещё в Ленинграде учился, но про случай на Карадаге читал. Странные были смерти — не сети, не браконьеры, не болезни. Словно кто-то большой и сильный играл дельфинами, как кот мышатами.

— Вы к чему это, Варвара Трофимовна? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А к тому, Лев Григорьевич, что срок подходит. — Зозулиха покачала головой. — Гора светится — значит, просыпается. А коли проснётся — оно наружу пойдёт.

— Кто — оно?

Зозуля посмотрела на него с лёгкой усмешкой:

— Ты ж учёный, сам знаешь. Змей наш карадагский. Только он не змей вовсе. И не в море живёт. Море так, выход, один из многих. А сам он — в горе спит. Всегда там спал, с тех пор как гора эта поднялась. И сейчас спит. А проснётся — выйдет.

— Выйдет? — переспросил Полуботко. — Куда?

— А куда захочет, — пожала плечами Зозуля. — Ему выход искать не надо. Он сам себе выход. Где захочет, там и выйдет.