Сны Карадага

Глава 3

На следующее утро всё пошло кувырком.

Полуботко ещё не успел заварить чай, когда за окном затарахтел гаечный ключ — на этот раз как-то особенно отчаянно.

— Лев Григорьевич! — донеслось с причала. — Идите скорей! Дельфина прибило! Страшное дело!

Полуботко вздохнул, сунул ноги в туфли и вышел.

Миша стоял у кромки воды и молча смотрел вниз. Лицо у него было растерянное, даже испуганное — таким Полуботко его ещё не видел.

— Гляньте, — сказал он тихо и показал рукой.

На гальке, у самой воды, лежал дельфин. Крупная афалина, метра два, не меньше. И у неё не было половины брюха.

Выглядело всё так, будто кто-то огромный и сильный одним движением вырвал кусок мяса вместе с рёбрами. Края раны рваные, рёбра торчат наружу, сломанные, а не перекушенные. Крови почти нет — значит, случилось не здесь, прибило уже мёртвого.

Полуботко присел на корточки, всмотрелся. Такого он не видел за все двадцать лет. Не сети — края рваные, будто кто-то вырвал кусок силой. Не винт лодки — слишком крупный разрыв. Он мысленно перебрал всех крупных хищников Чёрного моря — и понял, что перебирать некого. Катран слишком мал, дельфины на своих не нападают. Получалось, что в Чёрном море просто нет животного, способного оставить такую рану.

— Это не акула, — сказал он вслух, сам не ожидая от себя этих слов.

Миша перестал перебирать детали и поднял голову.

— А кто?

Полуботко не ответил. Достал телефон, начал фотографировать. Миша стоял рядом, переминался с ноги на ногу, потом быстро перекрестился — почти незаметно, украдкой. Полуботко заметил, но ничего не сказал.

— И что теперь?

— Не знаю, — повторил Полуботко. — Надо брать пробы. И звонить в Симферополь.

— Поверят?

— Нет.

Он ещё раз сфотографировал дельфина, потом отошёл в сторону, сел на валун.

— Миш, дай сигарету.

Миша удивился — Полуботко не курил, сколько он его помнил, — но спорить не стал, протянул пачку.

Полуботко закурил, глядя на море. Первая затяжка ударила в голову, но он не закашлялся — видимо, организм всё ещё помнил. Море было спокойным. Таким же спокойным, как вчера. Как всегда. И от этого спокойствия делалось ещё более не по себе.

Через час прибежал Аркадий Моисеевич. Он уже каким-то образом узнал про дельфина и теперь носился по причалу, размахивая руками. В одной руке он держал лист бумаги — тот самый рисунок, который вчера показывал Алисе.

— Я же говорил! — кричал он. — Я же говорил! Девяносто первый год! Точно такие же дельфины дохли! И раны — один в один! Я в архивах читал! Учёные ваши записывали, а потом забыли! А оно снова!

— Успокойтесь, Аркадий Моисеевич, — устало сказал Полуботко. — Рана необычная, спору нет. Но до «оно» ещё далеко.

— Далеко? — Аркадий Моисеевич остановился, упёр руки в бока. — А рисунок? Вот, смотрите!

Он сунул Полуботко под нос лист. Тот взял, глянул.

И замер.

Карадаг. Золотые ворота. Из воды торчит длинное тёмное тело, уходящее в глубину. И там, где должны быть глаза, — пустота. Две пустоты, которые смотрят.

— Это та самая девушка нарисовала? — спросил Полуботко тихо.

— Она! Алиса! Позавчера, после экскурсии. Я вам про неё вчера рассказывал. — Аркадий Моисеевич перевёл дух. — Лев Григорьевич, вы должны с ней поговорить. Она сама не своя. Говорит, слышала мысль: «Ты пришла. Я ждал». И монета у неё странная — та, что она в воду бросила, а она вернулась, и на ней узоры.

Полуботко долго смотрел на рисунок. Потом поднял глаза на Аркадия Моисеевича.

— Где она сейчас?

— Дома, у Галкиных, в посёлке. Я её проводил вчера, чаем напоил. Но ей бы с вами поговорить. Вы учёный, вы объясните… или не объясните, но хоть выслушаете.

Полуботко хотел отмахнуться, но почему-то не стал.

— Ладно, — сказал он. — Схожу. Сегодня вечером.

Он докурил, затоптал окурок в гальку. Аркадий Моисеевич смотрел на него с надеждой.

— Вы только это… полегче с ней. Она девочка впечатлительная. Ей сейчас поддержка нужна, а не наука.

— Ладно, — буркнул Полуботко. — Не первый год замужем.

***

Вечером Полуботко и Аркадий Моисеевич поехали в посёлок. Дом Галкиных стоял в тихом переулке, увитый виноградом. Алиса ждала их на веранде — бледная, с большими глазами, в которых застыло что-то далёкое и испуганное.

Полуботко представился, сел напротив.

— Аркадий Моисеевич показал мне ваш рисунок, — сказал он без предисловий. — Расскажите, что с вами случилось.

Алиса рассказала. Про катер, про арку, про провал, про сон на дне, про пустоту, которая смотрит, про мысль «Я ждал». Достала монету — показала странные бороздки.

— Я бросила её в воду, — сказала Алиса. — А очнулась — она у меня в кармане. Как это может быть?

— Не знаю, — честно ответил Полуботко. — Я таких вещей не понимаю.

— А вы видели рисунок? — спросила Алиса. — Там… глаза. Пустые. Но они смотрят. Я чувствую, что они смотрят.

Полуботко кивнул.

— Видел.

Он помолчал, потом рассказал про дельфина. И про то, что рана на теле дельфина не могла быть нанесена ни одним известным животным в Чёрном море. И про свечение над горой, которое показала ему Зозуля. И про её рассказы о 1921, 1952, 1991 годах.

— Выходит, это не в первый раз, — тихо сказала Алиса. — Оно просыпается каждые несколько десятилетий.

— Или его будят, — поправил Полуботко.

Они помолчали. Аркадий Моисеевич сидел в углу, не вмешивался, только изредка вздыхал.

— Вы верите, что оно существует? — спросила Алиса.

Полуботко посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я учёный. Я должен требовать доказательств. — Он помедлил. — Но сегодня утром я нашёл на карте обведённый квадрат у Золотых ворот. Я не помню, чтобы обводил. И потом… — Он понизил голос, словно сам себе не верил. — Этой ночью мне приснился сон. Я был на дне. Я видел скалу с отверстием. И мне показалось, что оттуда кто-то смотрит.

Алиса побледнела ещё сильнее.

— То же самое, — прошептала она. — То же самое место.

— Возможно, это совпадение, — сказал Полуботко, хотя сам уже не верил в совпадения. — Возможно, внушение. Я услышал вашу историю от Аркадия Моисеевича, и мой мозг достроил картинку.

— А дельфин? — спросила Алиса. — Его тоже мозг достроил?

Полуботко не ответил.

Они договорились, что он вернётся завтра. Аркадий Моисеевич обещал пригласить ещё Варвару Трофимовну — «она многое знает, она старожилка». Алиса пообещала не ходить больше к морю одна.

Полуботко вернулся на станцию поздно, лёг спать. И снова увидел сон.

Он стоял на дне, окружённый холодной темнотой. Зелёный свет впереди. Он пошёл на него — ноги увязали в иле, но он шёл. Скала выросла перед ним, чёрная, гладкая, с оплавленными стенами. Отверстие. Он вошёл внутрь.

В центре пещеры лежало Оно.

Чешуя влажно поблёскивала. Тело уходило в темноту, в камень, в саму гору. Голова — небольшая, с наростами, похожими на гриву. И глаза — чёрные, без зрачков, без белков, без жизни — но живые.

Полуботко хотел закричать, но не мог.

И тогда пришла мысль — не голос, не слова, а тяжёлое, холодное знание, которое разлилось внутри него:

«Ты пришёл. Я ждал. Ты — мой. Теперь ты всегда будешь мой».

— Я не хочу, — прошептал Полуботко во сне.

«Поздно. Ты увидел. Ты знаешь. Это связь. Я позову, когда придёт время».

Полуботко проснулся от собственного крика.

Он сидел на кровати, мокрый от пота, и тяжело дышал. Комнату заливал лунный свет — бледный, холодный, совершенно обычный. Сердце колотилось где-то в горле.

Он встал, подошёл к окну, распахнул его. Ночной воздух пах морем и водорослями. Гора чернела прямо за станцией — огромная, тёмная, молчаливая. Никакого свечения.

И тогда он заметил.

На тыльной стороне левой ладони, чуть выше запястья, появилось бледное пятно. Он потёр его пальцем — не стиралось. Пятно было похоже на… нет, глупость какая. На чешуйку. Бледную, едва заметную, но если приглядеться — чешуйку.

— Чушь, — сказал Полуботко вслух. — Показалось.

Но он знал, что не показалось.

Глава 4

На следующий день Полуботко пришёл к Аркадию Моисеевичу. Там уже сидели Алиса и приглашённая Варвара Трофимовна. Зозулиха, как всегда, молчала, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку.

Полуботко не стал тянуть. Он закатал левый рукав и показал чешуйку.

— Это появилось сегодня ночью. После сна.

Зозуля подошла, долго смотрела, потом перекрестилась.

— Его метка, — сказала она тихо. — Оно тебя пометило. Теперь ты с ним связан. Будешь слышать его всегда. Чувствовать. Меняться понемногу.

— Меняться? — переспросил Полуботко.

— А ты как думал? Задаром никто не отпускает. Оно тебя отпустило, но часть тебя там осталась.

Алиса сидела бледная, сжав в кулаке свою монету.

— Мне оно тоже сказало: «Я ждал», — прошептала она. — Но меня оно не пометило.

— Ты не учёный, — сказала Зозуля. — Ты художница. Ты приходишь и уходишь. А он здесь живёт. У горы. Он теперь сосед.

Аркадий Моисеевич, до этого молча рывшийся в шкафу, наконец извлёк пожелтевший лист.

— Вот! — торжествующе воскликнул он. — Карта! Копия из архива Волошина. Старые катакомбы под горой. Один ход ведёт прямо к Золотым воротам.

Он развернул лист. На нём были обозначены горы, море и несколько пунктирных линий, уходящих вглубь.

— Здесь вход, — сказал Аркадий Моисеевич, показывая на точку у скалы. — Если оно там — это его выход.

— И что нам делать? — спросила Алиса.

— Ничего, — ответил Полуботко. — Пока ничего. Оно сказало: «Я позову, когда придёт время». Значит, мы ждём.

— А если оно выйдет само? — спросил Аркадий Моисеевич.

— Не выйдет, — сказала Зозуля. — Оно спит. И не хочет просыпаться. Его будят. Всегда будят. Кто-то приходит, смотрит, рисует, видит сны — и оно просыпается.

— То есть это мы виноваты? — Алиса вздрогнула.

— Не виноваты, — поправила Зозуля. — Просто пришли. Оно на вас не обижается. Оно… привыкло.

Они проговорили ещё часа два. Решили, что будут наблюдать, но ничего не предпринимать без крайней нужды. Полуботко обещал каждый вечер смотреть на гору — не появится ли свечение. Алиса — не ходить к морю одной. Аркадий Моисеевич — продолжать рыться в архивах. Зозуля — молиться.

— Кто умеет, — добавила она.

На прощание она снова перекрестила Полуботко.

— Помни: ты теперь между. Смотри не потеряйся.

Он кивнул и вышел.

Глава 5

Через два дня Алиса не выдержала. Ночью, когда посёлок спал, она встала, оделась и пошла к морю. К Золотым воротам. Ей казалось, что кто-то зовёт её — не голосом, не мыслью, а самим воздухом, который стал плотным и сладким.

Галкина, хозяйка, проснулась от того, что хлопнула калитка. Выглянула — Алисы нет. Подождала час, другой, потом позвонила Аркадию Моисеевичу.

Аркадий Моисеевич тут же набрал Полуботко.

— Лев Григорьевич! Алиса ушла к морю и пропала! Галкина сказала — уже часа два!

Полуботко выругался, разбудил Мишу. Они спустили лодку на воду и помчались к скале.

Луна светила ярко, дорожка тянулась от берега до самого горизонта. В этой дорожке кто-то плыл. Большой. Медленный. Чёрный на серебре.

— Быстрее! — крикнул Полуботко.

Алису они нашли на камнях у самой воды. Она сидела, смотрела на скалу и улыбалась. Не испуганно — спокойно, будто ждала их.

— Не бойтесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Он не тронет. Он смотрит.

Вода у подножия скалы забурлила. Сначала медленно, потом сильнее. Пошли круги, потом волны, потом из воды начало подниматься Оно.

Полуботко видел это во сне. Но сон был бледной копией.

Чешуя влажно поблёскивала в темноте. Тело поднималось из воды бесконечно долго, изгибалось, уходило вверх, к скале, обвивало камень. Голова — небольшая, с наростами, похожими на гриву — повернулась к ним.

Глаза. Чёрные. Пустые. Смотрящие.

Алиса встала и пошла к воде.

— Стоять! — заорал Полуботко, рванул за ней, схватил за руку.

— Пусти, — сказала Алиса. Голос у неё был чужой, спокойный, будто не её. — Он не сделает больно.

И тогда Полуботко услышал — не ушами, головой — ту же мысль, что во сне:

«Ты пришёл. Я ждал. Все пришли. Хорошо».

— Чего ты хочешь? — спросил Полуботко вслух. Голос не дрожал.

Вместо ответа — поток ощущений. Гора, рождающаяся из огня. Море, наступающее и отступающее. Люди, мелькающие, как песчинки, — греки, татары, генуэзцы, учёные в белых халатах, туристы с фотоаппаратами. Все они проходили, а оно оставалось. Всегда.

«Я не враг. Я — свидетель. Я был здесь всегда. Вы думаете, я зло? Нет. Я просто есть».

Аркадий Моисеевич шагнул вперёд, заслоняя собой Алису и Полуботко. В руках у него ничего не было — только он сам.

— Уходи, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не трожь их. Мы тебя не звали.

Существо повернуло голову к нему. На секунду Полуботко показалось, что старик сейчас упадёт, но Аркадий Моисеевич выдержал. И тогда пришло удивление — не злое, не насмешливое, а почти детское.

«Ты смелый. Редко встречаю таких».

— Не смелый, — ответил Аркадий Моисеевич. — Просто старый. Мне терять нечего.

«Хорошо».

Миша вдруг шагнул к воде, поклонился низко, по-стариковски.

— Дед мой про тебя рассказывал, — сказал он хрипло. — Я не верил. А ты, выходит, есть. Ну, здравствуй.

Существо повернуло голову к нему. В этом движении можно было уловить нечто, отдалённо напоминающее любопытство. Или уважение к памяти.

«Ты помнишь. Хорошо».

— Постой, — сказал Полуботко. — Ты сказал: «Я позову». Когда? Зачем?

Вместо ответа — последний образ. Он видел себя, стоящего на том же берегу, но годы спустя. Седина в волосах, глубже морщины. И на левой руке — бледный рисунок, похожий на чешую. Он смотрел на море, и в его глазах отражался зелёный свет.

«Когда придёт время. Когда вам понадобится ответ. Я буду ждать. Я всегда жду».

Вода сомкнулась над чудовищем.

Всё стихло. Тьма стала просто тьмой. Море успокоилось.

Алиса вдруг покачнулась — Полуботко едва успел подхватить её.

— Всё, — сказала она слабым голосом. — Оно ушло. Но оно вернётся.

— Знаю, — сказал Полуботко.

Они долго сидели на камнях, глядя на чёрную воду. Потом Миша завёл мотор, и они поплыли обратно. Всю дорогу никто не проронил ни слова.

Глава 6

Утром Алиса уезжала. Полуботко пришёл проводить её на автобус.

— Спасибо вам, — сказала она. — За то, что поверили.

— Я учёный, — усмехнулся Полуботко. — Мне нужны доказательства. И вчера я их получил.

Они помолчали.

— Вы боитесь? — спросила Алиса.

— Чего?

— Что оно вернётся.

Полуботко посмотрел на свою левую руку, где под рукавом скрывалась чешуйка.

— Раньше боялся. А теперь… не знаю. Оно не злое. Оно просто другое. Как… как море. Разве море злое?

— Море не злое, — согласилась Алиса. — Но утонуть в нём можно.

— Я не утону, — сказал Полуботко. И добавил тихо: — Теперь я свой.

Она кивнула, будто понимала больше, чем говорила.

Автобус ушёл. Полуботко долго стоял на остановке, глядя вслед.

***

Варвара Трофимовна сидела на крыльце, вязала что-то длинное и тёмное.

— Молоко есть? — спросил Полуботко, подходя.

— Есть. Проходи.

Он присел на скамейку. Зозуля принесла полную банку, поставила рядом.

— Ты теперь не до конца человек, — сказала она, не глядя на него. — Будешь слышать его всегда. Чувствовать. Но ты не один такой. Их много было — тех, кто заглянул.

— И что с ними стало?

— Кто сошёл с ума, кто ушёл в горы, кто просто жил, как все, но знал. — Она пожала плечами. — Ты сам выбирай.

Она перекрестила его.

— Иди, Лев Григорьевич. Живи.

Вечером Полуботко сидел на веранде, пил чай и смотрел на море. Луна светила ярко, дорожка тянулась от берега до самого горизонта. И в этой дорожке кто-то плыл. Большой. Медленный. Чёрный на серебре.

Существо подняло голову над водой. Глаза — чёрные, пустые, но теперь Полуботко знал, что в этой пустоте есть что-то ещё. Не злоба. Не любовь. Просто древность. Просто знание. Просто присутствие.

Он поднял кружку, будто приветствуя старого знакомого.

Существо мигнуло — раз, другой. И ушло под воду.

Полуботко сделал глоток и замер.

Чай был безвкусным. Совершенно. Как вода из-под крана. Он понюхал кружку — никакого аромата. Только запах моря, водорослей и собственной руки, которая вдруг показалась ему чужой, незнакомой.

Он поставил кружку на стол, поднёс левую руку к лицу. Чешуйка стала больше. Она поблёскивала в темноте.

— Чушь, — сказал он вслух. — Показалось.

Но он знал, что не показалось.

Где-то внутри, в самой глубине его существа, пульсировал слабый, холодный ритм. В такт тому, древнему сердцу, что спало в Чёрной горе. Ритм был едва уловим, но стоило прислушаться — он становился отчётливее, настойчивее.

Полуботко закрыл глаза.

Он слышал море. Слышал ветер. Слышал, как где-то вдалеке лает собака и перекликаются запоздалые туристы. Обычные звуки обычного вечера.

Но сквозь них, сквозь всё, пробивался тот самый звук. Тонкий, высокий, почти на грани слышимости. Он шёл отовсюду и ниоткуда. И в этом звуке угадывалось что-то похожее на голос.

Не слова. Просто знание:

«Ты мой. Ты всегда будешь мой. Мы — соседи».

Море было спокойным. Гора чернела на фоне звёздного неба. Обычный крымский вечер.

Он взял кружку, допил безвкусный чай, поднялся и пошёл в дом. На столе лежало недописанное письмо Алисе, где он обещал, что всё будет хорошо. Он посмотрел на него, хотел что-то добавить, но вместо этого просто положил сверху свою левую руку. Чешуйка в тусклом свете настольной лампы казалась почти незаметной.

Завтра надо будет сходить к Зозулихе. И Мише помочь с мотором — он там что-то опять сломал. И Аркадию Моисеевичу предисловие написать для его будущей книги.

Жизнь продолжалась.

Полуботко лёг на кровать, закрыл глаза. Ритм внутри не исчезал. Он стал тише, но не пропал совсем. Теперь он будет всегда.

А Чёрная гора спала, видя свои древние сны. Или не спала — ждала.

Когда придёт время.

Он больше не был просто человеком. Он был частью этого ожидания. Частью соседства.

Навсегда.

ДОЛИНА

Глава 1

Рейсовый автобус «Алушта — Лучистое» ходил всего два раза в день, и Морозов специально подгадал к утреннему. Дорога от Алушты до села тянулась километров двенадцать, по большей части асфальтированная, но местами потрескавшаяся от жары — лето выдалось знойное.

Гора появилась задолго до села.