НЕ УЧИ МЕНЯ УМИРАТЬ

Глава 1. Тихая жизнь до грозы

Залесье просыпалось затемно. Первыми кричали петухи — нестройно, с надрывом, будто их резали. За ними — собаки, лениво, без злобы. Потом отодвигались засовы, скрипели двери, и по деревенской улице, утопающей в жидкой грязи, шли люди к колодцу, к хлевам, к полям.

В мазанке на отшибе, где каждую весну надо было замазывать стены новой глиной, 15 мая 1864 года родился мальчик. Роды принимала бабка Агата — кривая, с бородавкой на носу, но руки у неё были лёгкие. Она перерезала пуповину ножницами, которые перед этим облила чистой водой, зашептала молитву, сплюнула через левое плечо и сказала матери:

— Будет жить. Крепкий. Упрямый.

Мать, Катажина, улыбнулась — впервые за сутки схваток. Она была худая, с провалившимися щеками, но глаза горели: сын, наконец-то сын. Бог услышал.

Назвали Войцехом. В честь деда, который погиб в восстании. Ксёндз Лонгин, крестивший младенца в костёле на холме, долго плескал воду, мазал маслами, читал молитвы гулким басом, а потом сказал отцу, Казимежу:

— Войцех — хорошее имя. Воин. Пусть растёт сильным.

Казимеж, невысокий, с красным обветренным лицом, кивнул и подал Ксёндзу трёх кур — плату за таинство. Ксёндз взял, не поморщившись. В Залесье платили кто чем мог: яйцами, салом, иногда — деньгами, если они водились.

Детство Войцеха было голодным. Не потому, что мать с отцом не старались, а потому, что земля не рожала. Глинистая, кислая, со ржавыми пятнами на низинах. Казимеж пахал на пана Сенявского, а свой клочок земли обрабатывал по ночам при луне. Еле хватало, чтобы не умереть.

Войцех помнил, как впервые попробовал сало — ему было шесть лет. Сало привезла из города бабка, приехавшая погостить. Он жевал его медленно, прикрыв глаза, и думал, что вкуснее ничего нет на свете. Хлеб, который пекла мать, был чёрным, тяжёлым, пахнущим кислым тестом. Картошку ели в мундирах, потому что чистить было некогда и жалко — шкурка даёт сытость.

Бедность не была унижением, она была воздухом. Все вокруг жили так же. Латаные штаны, дырявые крыши, общая корова на три двора. Зато травы в июле стояли выше головы, и в них пели жаворонки так, что сердце замирало. А зимой, когда выпадал снег, Войцех с другими мальчишками лепили бабу из снега и сбивали её шапками.

Учиться грамоте Войцех начал в десять лет — поздно, потому что сначала надо было помогать по хозяйству. Пан Завада, дьячок, брал учеников за шесть яиц в неделю. Войцех носил яйца в корзинке, прикрыв тряпицей, чтобы не разбились. Завада был старым, забывчивым, но азбуку помнил твёрдо. Он учил читать по слогам: «Воз-лю-би ближ-не-го сво-е-го». Войцех тыкал пальцем в буквы, напрягал глаза и часто путал «ш» и «щ». Завада бил его указкой по пальцам: «Не спи, будущий мужик!».

Будущий мужик не обижался. Он знал, что пан Завада прав.

В пятнадцать лет Войцех стал зарабатывать сам. Пан Сенявский — толстый, с багровым лицом и седыми баками — нанимал батраков на лето: косить, убирать снопы, молотить цепами. Войцех пришёл к пану, низко поклонился и сказал: «Возьмите, пане. Я сильный».

Высокий, сутулый дядька — оглядел парня с ног до головы. Широкие плечи, длинные руки, на ладонях — мозоли от детской работы. Он сплюнул на землю, вытер губы рукавом и кивнул:

— Будешь получать два гроша в день и харчи. Вставай затемно, не ленись, не воруй. Воров — бьём плетьми.

Войцех не воровал. Он выходил в поле затемно, когда роса ещё лежала на траве, и косил без передышки до полудня. Коса в его руках пела — ровно, звонко, переливаясь на солнце. К концу дня спина немела, пальцы на ногах сводило судорогой, но он терпел. Два гроша в день — это уже деньги. Можно откладывать на сапоги.

В шестнадцать лет он впервые пошёл на ярмарку в уездный город. Шёл пешком шесть часов, ноги стёр в кровь, но не жаловался. На ярмарке продавали всё: лошадей, свиней, глиняную посуду, лапти, медные крестики, леденцы на палочках. Войцех купил матери платок — белый, с красными цветами. Когда дарил — у неё на глазах навернулись слёзы.

Домой возвращался затемно, в лесу заблудился, но вышел к реке и пошёл вдоль берега. Ночью увидел волка — тот стоял на пригорке, смотрел жёлтыми глазами, но не тронул. Войцех перекрестился и подумал: «Это знак. Бог хранит».

В восемнадцать лет он выучился плотничать. Сосед, старый Томаш, брал его в помощники чинить телеги, двери, ставить латки на крышах. Войцех был неловким сначала: молотком бил мимо, стамеску держал криво. Томаш ругался, драл за уши, но учил. Через какое-то время Войцех уже сам мог сколотить простой стол или починить плуг.

Двадцать лет от роду. Он впервые посмотрел на девушку. Её звали Марыся, она была дочерью кузнеца — круглолицая, с русыми косами до пояса. Войцех провожал её от колодца до дома пять раз, но так и не решился заговорить. Марыся смеялась, дразнила его «тихоней», а потом вышла замуж за кузнеца из соседней деревни. Войцех немного расстроился, но понял, где-то в глубине души, что не его это судьба.

Глава 2. Смерть отца и первые заботы

Это случилось в июле, в самый разгар жатвы. Солнце стояло так высоко, что тени прятались под ноги. Воздух дрожал над рожью, пахло мёдом и полынью.

Отец и сын работали молча. Казимеж сёк косой, Войцех подгребал сено в валки. Уже к полудню у Казимежа лицо стало серым, губы посинели. Он часто останавливался, хватался за грудь, но ничего не говорил.

— Отдыхай, отец — сказал Войцех. — Я один доделаю.

— Ладно — прохрипел Казимеж. — Пойду воды попью.

Он сделал несколько шагов к краю поля, где стояла фляга. И вдруг осел, как мешок. Войцех не сразу понял. Сначала подумал: отец сел передохнуть. Но Казимеж упал лицом в траву и не шевелился.

Войцех подбежал, перевернул отца. Глаза Казимежа были открыты, но не моргали. Дыхания не было.

— Отец… Батя!

Тишина. Только кузнечики стрекотали, да жаворонок пел высоко в небе.

Войцех прижал ухо к груди отца — ни звука. Он попытался сделать искусственное дыхание, как учила знахарка, но ничего не вышло. Казимеж был мёртв.

Хоронили на третий день. Гроб сколотили из сосновых досок — быстро, потому что жара. Войцех сам обмыл отца, сам обрядил в чистую рубаху, сам положил в гроб, руки сложил крестом.

На кладбище собралась вся деревня. Бабы плакали, мужики стояли молча, сняв шапки. Ксёндз Лонгин служил панихиду, где на ветру, слова относило в сторону. Катажина, мать, голосила так, что у Войцеха закладывало уши:

— Казимеж! На кого ты нас оставил? Как мы без тебя?

Войцех стоял у могилы, сжимал кулаки и не плакал. Ему казалось, что если он заплачет — отец уйдёт насовсем. А пока он держится — отец ещё рядом.

Когда гроб опустили в яму, Войцех бросил горсть земли. Земля была сухой, горячей, пахла пылью. Она глухо стукнулась о крышку.

— Вечная память — сказал ксёндз.

Люди разошлись. Остались только Войцех и мать. Она стояла на коленях у свежей могилы, уткнувшись лицом в траву. Войцех поднял её, обнял.

— Пойдём, мама.

— Я без него не могу — прошептала она.

— Можешь — сказал Войцех. — Я с тобой.

В доме всё осталось как при отце. Висела его куртка на гвозде, стояли сапоги у порога. Но самого отца не было. И эта пустота давила сильнее, чем любая тяжесть.

Катажина слегла через неделю. Не заболела — просто перестала вставать с печи. Лежала, укрывшись тулупом, и смотрела в потолок. Не ела, не пила, не говорила.

Войцех пытался её кормить с ложки — она отворачивалась. Поил настоем — выплёвывала. Соседка советовала позвать знахарку, но Катажина только рукой махнула: «Оставьте меня».

Войцех не знал, что делать. Он ухаживал за матерью, менял тряпки, когда её лихорадило, выносил судно. А ночами сидел рядом, держал её холодную руку и слушал дыхание — прерывистое, слабое. Он боялся, что она умрёт во сне. Поэтому почти не спал.

Катажина долго находилась в таком состоянии. Войцех работал за двоих: батрачил у пана, косил, пахал, рубил дрова. А после работы — ухаживал за матерью.

Он отощал, обветрил лицо. Плечи сгорбились. Но он не жаловался. Иногда, когда совсем не было сил, он выходил во двор, садился на завалинку и смотрел на поле. Там, где умер отец, теперь росла пшеница. Жизнь продолжалась.

К весне Катажина начала вставать. Сначала на час, потом на два. К лету уже выходила на крыльцо посидеть. Она сильно сдала — сгорбленная, с белыми волосами, с трясущимися руками. Но глаза уже не были пустыми.

— Сынок — сказала она однажды. — Женись. Пока я ещё жива, погляжу на внуков.

Войцех опешил.

— О чём ты, мама? Ты ещё поживёшь.

— Чувствую я — тихо сказала она. — Не много осталось. А ты один не оставайся. Одному — плохо.

Войцех хотел возразить, но мать подняла руку, и он замолчал.

— Найди хорошую девушку — продолжала Катажина. — Добрую, работящую. Обещай мне.

Войцех кивнул. В горле стоял ком.

— Обещаю, мама.

Той же зимой Войцех нашёл в сундуке старое письмо. Сложенный листок, пожелтевший от времени. Почерк отцовский — корявый, с ошибками.

«Катажина. Если я умру, не плачь. Я прожил хорошую жизнь. Сын у нас хороший. Пусть ничего не боится. Я знаю, что у него будет хорошая, крепкая семья. Я буду за него молиться».

Войцех перечитал несколько раз. Потом спрятал обратно. Матери он о письме не сказал — незачем бередить рану. Но сам понял: отец знал, что умрёт. И ушёл спокойно, потому что верил — сын не пропадёт.

Войцех вышел на крыльцо, посмотрел на зимнее поле. Белое, пустое. Но под снегом спала земля. Весной она проснётся. Как и он. Как и мать.

Жизнь продолжается.

Глава 3. Ядвига

Прошло больше года с тех пор, как умер отец. Катажина, мать, хоть и встала с печи, но уже не была прежней — сдала. Она редко выходила во двор, чаще сидела у окна, смотрела на поле и молчала. Войцех работал, но вечерами, когда возвращался домой, мать встречала его всё теми же словами: «Сынок, женись. Пока я ещё жива, погляжу на внуков». Он отмахивался, говорил: «Успеется, мама». Но она качала головой и повторяла: «Не оставляй меня без внуков».

Войцех не хотел жениться. Не то чтобы боялся — просто не думал об этом. Всё его время уходило на работу, на заботы о матери, на редкие посиделки с соседями. Но слова матери запали в душу, как зерно в сухую землю. Ждали они своего часа.

Тот час наступил в воскресенье, после обедни. Войцех, как обычно, зашёл в костёл на холме — маленький, деревянный, с покосившимся крестом на шпиле. Внутри пахло ладаном и старой древесиной. Свечи горели тускло, лики святых на иконах смотрели сурово. Войцех перекрестился, встал в сторонке, у самого входа.

Службу вёл ксёндз Лонгин, высокий, седой, с добрыми, но усталыми глазами. Он читал проповедь о терпении и любви к ближнему. Войцех слушал вполуха, потому что мысли его были далеко — о поле, о сене, о том, что завтра надо начинать косить. Но когда он поднял глаза, то вдруг заметил её.

Она стояла у левого придела, в простом сером платье, с платком на плечах. Лица её не было видно — она склонила голову и перебирала чётки. Но что-то в её позе, в том, как она держалась, заставило Войцеха замереть. Он смотрел, как её губы беззвучно шевелятся, как пальцы — тонкие, белые — скользят по деревянным зёрнам чёток. И вдруг внутри него что-то ёкнуло. Не то чтобы любовь — скорее, узнавание. Будто он уже видел её когда-то, но никак не мог вспомнить где.

Служба кончилась. Люди потянулись к выходу. Войцех задержался, сделал вид, что молится. Он ждал, когда она выйдет, и вышел следом, стараясь держаться на расстоянии. На паперти солнце ударило в глаза, и он зажмурился. А когда открыл — она уже шла по дороге, не спеша, переставляя ноги в стоптанных башмаках.

«Панна Ядвига» — вспомнил он. Так её звали. Дочь гончара Ясенецкого. Она жила на хуторе за лесом, и Войцех слышал о ней, но никогда не обращал внимания. А теперь он стоял, смотрел ей вслед и не мог отвести взгляда.

Домой он вернулся задумчивый. Мать заметила, спросила: «Что с тобой, сынок?» Войцех отмахнулся, но вечером, лёжа на печи, долго ворочался и не спал. Он думал о ней. О её тихой улыбке, о том, как она перебирала чётки. «Что со мной?» — удивлялся он. — «Я же её почти не знаю».

Прошла неделя. Войцех несколько раз ходил мимо хутора Ясенецких — издалека, чтобы не заметили. Он видел, как она выходит к колодцу, как несёт вёдра на коромысле, как развешивает бельё на плетне. Один раз она повернулась, и их взгляды встретились. Войцех быстро отвернулся и ускорил шаг, а сердце его колотилось, как у загнанного зайца.

В субботу, перед самой вечерней службой, он решился. Подошёл к Ядвиге прямо у костёла, когда она выходила после исповеди. Кашлянул, переступил с ноги на ногу и сказал:

— Панна Ядвига, можно слово?

Она подняла на него глаза — серые, спокойные, без тени удивления, будто ждала этого.

— Слушаю — ответила она.

Войцех смутился, но пересилил себя.

— Я Войцех Ворач, из Залесья. Батрак. Бедный. Но честный. Не пью, не бью, работаю. Возьмёте меня замуж?

Она не засмеялась, не покраснела, не отвернулась. Только чуть прищурилась и с улыбкой спросила:

— За муж девушку берут. А с чего вы взяли, что я пойду за батрака?

— Не знаю — честно ответил Войцех.

— Но вы мне… вы мне приглянулись. И мать велела жениться. А я других не знаю.

Ядвига помолчала, потом усмехнулась — тихо, одними уголками губ.

— Ладно. Я подумаю. Приходите через неделю к отцу. Переговорим.

И пошла прочь, не оглядываясь. Войцех стоял, как вкопанный, и не мог поверить, что всё так просто. А потом улыбнулся и, не помня себя, побежал домой — сообщить матери.

Катажина заплакала от радости. Она принялась перебирать сундук, доставать старые рушники, прикидывать, что можно дать в качестве свадебного дара. Войцех смотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал, что тяжесть на плечах стала чуть легче.

Через неделю, в воскресенье, он приехал на хутор Ясенецких. Ехал верхом на лошади, которую одолжил у соседа, и всю дорогу молился, чтобы не упасть. Лошадь была норовистая, но Войцех справился. У дома его встретил Пётр Ясенецкий — приземистый, с крепкими руками, перепачканными глиной. Он внимательно оглядел Войцеха, потом спросил:

— Это ты, что ли, свататься приехал?

— Я — ответил Войцех.

— Проходи.

Пётр провёл его в горницу, усадил за стол, налил по чарке самогона. Ядвига стояла у печи, не вмешивалась. Пётр долго крутил ус, пил самогон, кряхтел, а потом сказал:

— Дочку я тебе отдам. Приданое дам: две овцы, три курицы, чугунок и сто грошей. Но смотри: если её обидишь — я тебя сам зарою в навозной куче. Не посмотрю, что ты батрак.

Войцех выпил свою чарку, крякнул и ответил:

— Не обижу, пан Пётр. Не умею я обижать. Я умею работать.

Старик хмыкнул, переглянулся с дочерью. Ядвига кивнула чуть заметно. И тогда Пётр встал, хлопнул Войцеха по плечу и сказал:

— Ну, будь, по-твоему. Живите.

Войцех вернулся домой с таким лёгким сердцем, что ему казалось — он летит, а не идёт пешком по просёлку. Мать ждала его у ворот, крестилась и плакала. А он обнял её и сказал:

— Всё, мама. Будет у тебя невестка. И внуки будут.

Катажина только кивнула и уткнулась ему в плечо. Войцех гладил её по голове и смотрел на поле, где уже темнела пашня. Впереди была свадьба, новый дом, дети. Всё то, о чём он даже не смел мечтать.

Глава 4. Свадьба

Свадьбу назначили на конец сентября, когда убрали хлеб и установилась сухая, ясная погода. Дни стояли теплые, но не жаркие, листья на березах уже тронула желтизна, а по утрам пахло дымком и прелыми листьями. Войцех сам выбрал день — в субботу, чтобы гости могли гулять до воскресенья, а в понедельник — снова за работу.

За неделю до торжества закололи поросёнка — последнего, которого откармливали всё лето. Ядвига с матерью напекли хлеба, пирогов с капустой и грибами, поставили брагу. Тесть Пётр Ясенецкий прислал бочонок самогона и двух гусей. Соседи одолжили скатерти, полотенца, лишние ложки и миски. Катажина, мать, хлопотала больше всех — перебирала рушники, гладила рубаху жениху, плакала от радости и шептала молитвы.

В субботу утром Войцех надел чистую рубаху, которую мать вышила специально для свадьбы — белый лён, на вороте красные петушки. Подпоясался шерстяным кушаком, сапоги начистил дёгтем. Волосы пригладил водой, бороду подровнял ножницами. Взглянул на себя в осколок зеркала, что хранился в сундуке, и сам себе улыбнулся. Не красавец, но крепкий, ладный. «Сойдёт» — подумал.

За невестой поехал на телеге, запряжённой гнедой кобылой, которую одолжил у соседа Мацея. Ядвига ждала у ворот хутора. На ней было белое платье, сшитое из самой тонкой холстины, на голове — венок из цветов. Лицо её раскраснелось от смущения и ветра, глаза блестели.

— Ну, панна Ядвига — сказал Войцех, протягивая руку, — едем?

— Едем — ответила она тихо.

Они не целовались при всех — не принято было до венца. Войцех только помог ей забраться в телегу, укрыл платком от солнца. Сзади сели дружки — Милош, племянник из соседней деревни, и Марылька, подруга невесты. Дорога до Залесья показалось Войцеху вечностью. Он всё оглядывался на Ядвигу, а она смотрела на поле, на лес, на небо — будто прощалась с девичеством.

Венчали в костёле на холме. Ксёндз Лонгин служил торжественно, с хором мальчиков. Войцех держал Ядвигу за руку и чувствовал, как её пальцы дрожат. Она стояла рядом, тихая, бледная, но улыбалась краешками губ. Свечи горели, ладан стелился сизым дымом, и Войцеху казалось, что сама Богородица смотрит на них с алтарной иконы и улыбается.

Кольца были медные — других не достать. Войцех надел кольцо Ядвиге на палец, она ему — и в этот момент он понял: всё. Теперь они одно целое. Куда он — туда и она.

После венчания вышли на паперть. Толпа гостей осыпала их зерном и хмелем — на богатство и на счастье. Войцех улыбнулся, прикрыл Ядвигу от летящих зерен, и они пошли к телеге.

Гуляли на поляне за овином. Столы сколотили из досок, накрыли скатертями. В изголовье поставили букет из калины и колосьев. Гостей собралось много — почти вся деревня. Детям велели не хулиганить, старикам уступили лучшие места.

На столе было всё, что могли собрать: каша пшённая с салом, жареный поросёнок с хреном, гуси с яблоками, квашеная капуста, солёные огурцы, хлеб ржаной и пшеничный, брага, самогон, кисель овсяный, пироги с грибами и с капустой. Также Ядвига испекла каравай — пышный, румяный, который положили перед молодыми. Войцех отломил кусок, обмакнул в соль и протянул жене. Она откусила, улыбнулась.

— Сладко? — спросили гости.

— Сладко — ответила Ядвига.

— А соли не много?

— В самый раз.

Старая тётка Ванда, сестра матери, произнесла тост:

— Дай Бог вам детей здоровых, достатка в доме и мира в сердцах. Чтоб душа в душу во век.

Музыкант был один — старый Игнатий, в шляпе, с гармошкой, которая издавала звуки то плачущие, то плясовые. Он играл без устали, покачиваясь на лавке. Когда он заиграл песню про вишневый сад, молодые встали в первый танец. Войцех обнял Ядвигу за талию, она положила голову ему на плечо. Они кружились медленно, не глядя на гостей, чувствуя друг друга.

— Ты теперь моя жена — шепнул Войцех.

— А ты мой муж — ответила Ядвига.

Потом пили за здоровье родителей, за пана Сенявского (чтобы не обижал налогами), за тех, кто в море, за тех, кого нет с ними. Войцех выпил кружку самогона, потом вторую, потом третью. Голова закружилась, но он не пьянел — только становился веселее и громче. Он целовал Ядвигу, обнимал её, а потом танцевал с ней такой бешеный танец, что у обоих закружились головы. Ядвига смеялась, отбивалась, но глаза её блестели.

К полуночи начали петь. Запевала старый дьячок Завада — голосом пел скрипучим, но за душу хватало. Подхватили все, и даже Катажина, мать, которая давно не пела, вывела тоненько:

«Ой, летите гуси за леса дремучи,

Ой, принесите счастья с краю не родного…».

Войцех слушал и чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Он вспомнил отца. Представил, как тот сидел бы сейчас на почётном месте, выпил бы чарку и сказал: «Ну, сынок, достойная свадьба, достойная жена». Но отца не было. И Войцех выпил за него, за упокой, а после перекрестился. По обычаю, отдельную чарку Войцех налил отцу, который незримо с ним и поставил на пустое место.

Игнатий играл до тех пор, пока не упал лицом в капусту. Его отнесли в сени, укрыли тулупом. Без музыки гулянье поутихло. Гости начали расходиться — кто домой, кто прямо в стога досыпать. Остались самые близкие: Катажина, Пётр Ясенецкий с женой, дружки, старый Томаш.

Ночью, когда гости разошлись, Войцех с Ядвигой остались вдвоём в старой мазанке. Дом был маленьким, бедным, стены давно не белены, печь дымила. Но Ядвига не жаловалась — она знала, что это временно. Войцех обещал построить новый дом, и она верила ему.

Ядвига сидела на лавке, разутая, с распущенными косами. Платье сняла, осталась в длинной рубахе. Войцех стоял перед ней, сжимая в руках её платок, который забрал в танце.