Путешествие по Святой земле. Жизнь, нравы, обычаи

I. Допотопный город

Пристань Св. земли. – Соломон и пророк Иона. – Шхеры. – Приют православных паломников. – Память Средних веков. – Базары Яффы. – Арабская толпа. – Наполеон в Яффе. – Ругня арабских матрон.

На рассвете 30 апреля показался вдали берег Яффы…

Главная цель нашего странствования теперь достигнута, окончено долгое скитание по морям, и ничто больше не заслоняет от нас так давно манивших нас поэтических горизонтов Св. земли.

Мы радовались как дети, любуясь с высокой рубки на белый амфитеатр Яффы, с волшебной быстротой выраставший в наших глазах от незримо быстрого плавного приближения к нему парохода. Вопреки всем предсказаниям и всем опасениям, море стало тихо, как уснувшее озеро. Неподвижная голубизна этого моря и такая же глубокая голубизна неба выделяли белые башни яффских плоскокрыших домов и обрывы береговых утесов с поразительною яркостью…

Яффа недаром называлась «прекрасною» еще в ветхозаветной древности.

Это достойная пристань Св. земли, заслуженный страж исторических ворот, через которые прошли тысячелетия.

На земном шаре нет другого города, которого легенды народов почтили бы такою старинной родословной.

Евреи издревле считали Яффу городом Иафета, сына Ноева, и полагали, что Ноев ковчег отплыл из его пристани в разверзшиеся хляби земли…

Даже Плиний, патриарх естествознания, признает допотопный титул за Яффою, этою его Ioppe Phoenicum, antiquior terrarium inondatione[1]. Оттого в старые века искали в Яффе гробницы Ноя. Фантазия древних греков, конечно, тоже не миновала этого древнейшего из всех городов мира. К скалам финикийской Яфо или Иоппе, как рассказывает Плиний, была прикована по злобе нереид осужденная морскому чудовищу Андромеда, спасенная потом Персеем; и следы ее цепей показывались на утесе Яффы еще в первые времена христианства.

Во всяком случае во дни Соломона Яффа была единственною пристанью филистимского побережья, через которую народ Божий мог сообщаться по морю с чужими странами. Когда премудрый строитель послал просить на постройку храма Иерусалимского кедров ливанских у тирского царя Хирама, друга отца его Давида, то Хирам отвечал:

«Мы нарубим дерев с Ливана, сколько нужно тебе, и пригоним их в плотах по морю в Яффу, а ты отвезешь их в Иерусалим».

Впоследствии пророк Иона садится в Яффе на тот корабль, с которого его бросили в море. «И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня, и пришел в Ионию, и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него…»

Слава Богу Авраама и Иакова, что нам теперь не приходится подвергать себя злополучному жребию пророка, не приходится вопить с ним к Господу: «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита голова моя, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною».

Вместо чрева китова извергла нас на сушу ловкая восьмивесельная лодка, в которой встретил нас бравый консульский кавас с серебряным орлом на груди, любезно посланный к нам на помощь из русского консульства.

Благодаря этому участию мы избегли жаркой схватки с лодочниками-арабами, взявшими на абордаж наш смиренный пароход совершенно так, как недавно еще пираты Средиземного моря брали с бою купеческие корабли, и отделались всего пятью франками за проезд, в то время как три молодых итальянца, наши товарищи по путешествию, должны были заплатить 25 франков.

Вид Яффы с морского берега. Фото 1866–1867 гг.

Обычных сцен яффской высадки, о которой нам так много натолковали наши милые моряки, этого швыряния за борт на руки полуголых арабов охающих и ахающих богомолок, раскачиваемых как колокола, этого ныряния в волнах по горло нагруженных лодок, ничего этого на сей раз не было… Огромный пароход стоял неподвижно, и арабские лодки пристали вплотную к его черному пузу, как присосавшиеся пиявки… Зато тихое море позволило нам оценить по достоинству ужасный вход в знаменитую гавань царя Соломона.

Предательские подводные камни, черные от сырости, обросшие как бородою лохматою зеленью, чуть-чуть спрятавшие свои плоские черепа под уровень вод, тянутся целыми сплошными рифами вдоль скалистого берега, отрезая его от простора моря, точно приточившиеся червивые зубы дряхлого подводного чудовища, что глотает уже какой век утлые посудины дерзкого человечества.

Пробраться сквозь эти шхеры в бурю нет никакой возможности, и нередко пароходы, после нескольких дней напрасного выжидания, снимаются с якорей и отправляются выгружать пассажиров куда-нибудь в Акру или Бейрут. Хуже порта выдумать нельзя, и тем изумительнее, если это действительно древнейший порт мира. Немцы говорят: «ехать в Яффу» в таком смысле, в каком у нас говорят: «отправляться на тот свет». Одни эти каменные рифы знают, сколько человеческих жертв ежегодно, в течение столетий, приносится Яффскому морю, и библейская легенда весьма знаменательно связала эту пристань вечного волнения и вечных бурь с поглощением морем Ионы-пророка.

Непонятно только, как цивилизованные народы Европы, посылающие каждую зиму тысячи богомольцев рисковать своими головами у этой действительно «допотопной» гавани, не догадаются взорвать всю эту узенькую цепь камней и затратою нескольких пудов пороха, нескольких фунтов динамита спасти жизнь сотням своих братий.

Исправляющий должность русского консула встретил нас на пристани и оказал нам всякое содействие. Мы остановились отдохнуть в Русском доме, но еще на дороге консул нашел нам колониста-немца с обычным четырехместным фургоном на рессорах – 35 франков за двоих да Иерусалима… К нам присоседился и француз-архитектор, с которым мы сделали путь по Суэцкому каналу. Выезжать можно было только к вечеру, когда солнечный зной начинает немного ослабевать. Поэтому нам оставалось довольно времени и поесть, и посмотреть город. Дом-башня, куда вскарабкались мы с нашими носильщиками и пожитками, как все дома Яффы, заключает внутри себя крошечный мощеный дворик с чахлым деревцом в углу. Этот дворик-яма охватывается кругом довольно неуклюжей и крутой каменной лестницей, которая поднимается до площадок каждого из трех, четырех этажей.

Иерусалим. Вид на Дамаскские ворота. 1860-е гг.

На площадки эти выходят двери бедно обставленных полутемных комнат, низеньких, хотя и обширных, совершенно приноровленных к знойному дню весны и лета, но, должно быть, достаточно сырых и холодных в период дождей.

Заказали сейчас же готовить обед и чай с самоваром хозяину, не говорившему ни слова по-русски, а сами, наскоро оправившись, торопились обозревать город, решившись волей-неволей не обращать никакого внимания на солнечный зной.

Чего другого, а уж солнца не обминешь и не обманешь в горячей Палестине.

Консульский кавас был нашим путеводителем, и мы добросовестно пересчитали вслед за ним камни яффских мостовых, обливаясь с ног до головы таким потом, о котором имеют понятие только старинные любители паренья на полках российской бани. Не помогали ни шляпы, ни кисейные покрывала. Яффа – это один огромный неприступный зáмок с множеством бойниц, лазеек, переходцев, тайников, переулочков, город-крепость, какой и требовался в века борьбы и насилий на этой береговой скале, защищавшей входы в цветущие долины Палестины. В сущности, тут давно нет ни крепости, ни бойниц, но древний боевой городок и в мирном звании своем сохранил воинственную физиономию своей старой средневековой истории.

В Средние века это был действительно один из главных ключей для владычества над берегом и внутренностью страны.

За него жарко бились крестоносцы Ричарда Львиное Сердце с сарацинами Саладина; к нему приставали смелые галеры генуэзцев и пизанцев, и над башнями его не одно десятилетие веяли знамена геройских рыцарей христианства.

В последний Крестовый поход, когда французский король Людовик IX высадился в Яффе, она была еще в руках французского владетеля Готье де Бриенна и имела вид довольно внушительный.

«И когда граф Яффсский узнал о приближении короля, – повествует в своей хронике Жуанвиль, – он укрепил свой замок Яффу до такой степени, что тот стал похож на хорошее укрепление. Ибо на каждой стене его замка стояли по пятьсот человек, каждый со щитом и вымпелом с его гербом».

Теперешняя Яффа построена, однако, всего только лет 150 тому назад; путешественники, посещавшие ее в конце XVII века, видели одни развалины. Жители прятались в пещерах, и единственный уцелевший замок стоял среди всеобщего разрушения. Но и до сих пор ползучие и вьющиеся переулки Яффы полны если не разрушения, то мусора и нечистот всякого рода. Бродишь словно по коридорам какого-нибудь давно запущенного бесконечного замка, ныряя под темные своды, прячась в разные закоулочки, карабкаясь по ступенькам. Думаешь, ход на колокольню, а это улица; кажется, что под ногами открылся спуск в погреб, а это вход в отель. Целый лабиринт поворотов, переходов, лесенок. Защищаться тут легко одному против десяти, и нужно сказать правду, что для этих двух первенствующих целей старого строительства, для защиты от врага и для прохлады от солнца береговые городки, подобные Яффе, идеальные городки.

И во всех этих тесных ущельях между стенами толпа, движение, толкотня. Толкотня начинается еще с пристани, где горами навалены друг на друга ящики с опоздавшими апельсинами, назначенными в Россию, овчины для Константинополя, мыло для Александрии в гигантских глыбах, красный и белый рис в тюках. Огромные барки, придвинутые к берегу, завалены грудами апельсинов прямо внасыпку, как волжские барки с дровами.

Вид Яффы с морского берега. 1870-е гг.

На жарком солнце южного полудня они горят каким-то невероятно прелестным румяно-золотым огнем.

От апельсинов тут деться некуда. Все базары, все лавки в апельсинах; они тут не особенно нежны и толстокожи, но зато громадной величины и неправдоподобной дешевизны. На 15 копеек кавас навязал нам целый узел этих гесперидских плодов. Арабы едят тут апельсины и лимоны прямо со шкурками, отрезывая ножичком ломтики и легонько их посаливая. И ни одна губастая рожа не моргнет, не покривится, спокойно жуя кислятину полузрелого лимона и душистую горечь апельсинной корки.

На базарах жизнь кипятком кипит. Все кофейни, кухоньки, лавки набиты народом. У нас, в России, чуть пробивается теперь первая весенняя травка, а здесь уж давно всякие свежие овощи: горох в стручьях, фасоль, огурцы, семечки. Над базарами везде растянуты широчайшие, хотя и очень грязные, тенты, под которыми благодушествуют философски молчаливые продавцы этого нехитрого товара. Ослы, верблюды, мулы толкутся тут же, и сирийские бедуины, совсем отличные от египетских, оживляют всю эту шумную и яркую картину подлинной азиатской жизни, как олицетворенная иллюстрация к Библии.

Широкий живописный бурнус из грубой домашней шерсти, в который они умеют драпироваться с таким мужественным и величественным изяществом, всегда в широчайших черных или зелено-коричневых полосах по белому фону.

Но под этими изрядно теплыми плащами, несмотря на сильный жар дня, еще полосатый шелковый халат по пятки, открытый на груди, под халатом еще синяя курточка-безрукавка, под курточкой еще длинная белая рубаха, с широчайшими поясами, с штанами, падающими как женская юбка по самые ступни. Так тщательно оберегают себя от холода эти сыны знойных песчаных пустынь и обожженных солнцем гор Сирии. На некоторых степных посетителях базара еще попадались нам даже бараньи куртки. Днем расстегнется весь настежь, догола, обливается потом, а на ночь уж его не проберет никакая сырая и холодная струя горного ущелья.

Типичен и сурово красив головной убор сирийского бедуина. Все они плотно обвязаны по своим круглым, будто точеным, головам черными, реже темно-синими платками, которые здесь называются куфия и которые перехватываются сейчас выше уха, будто каким-то мрачным венцом, двойным обручем черной веревки. Края этой просторной куфии закрывают шею и шатром приосеняют глаза и лицо бедуина.

Без сплошного густого покрова никакая голова, даже все выносящая голова туземца, не в силах вытерпеть жгучих лучей сирийского и аравийского солнца.

Рынок в Яффо. Фото конца 1860-х гг.

Впрочем, кроме суровых воинственных плащей аравийского кочевника, базары Яффы полны чисто турецких нарядов – короткие хитоны и куртки, затейливо расшитые позументами и золотым шнурком по желтому и красному, хитро увязанные, воздымающиеся башней тюрбаны из ярких материй, с висячими концами с блестящей бахромой, сейчас выдают щеголеватых гостей роскошного малоазиатского побережья.

Женщины и тут, как в Египте, в белых саванах, коленкоровых или кисейных с золотом. Черные, подлинно арабские лица с поразительной резкостью, совсем непривычной для европейского глаза, выделяются, будто губастые обезьяны, из-под этих белоснежных покровов. Иные, впрочем, должно быть угрюмые пуристки мусульманства, совсем с глазами завешаны черными слепыми чадрами. Есть и по-египетски – с висюльками у носа, с завешанными ртами, но вдобавок с монистами и бисером на лице. Христианки не закрывают лица; их обычный убор – это цветные шапочки, унизанные в несколько рядов серебряными монетами, очень похожие на шапочки горских женщин нашего Дагестана.

Есть вообще чем полюбоваться, над чем поработать живописцу, хоть живи он тут в Яффе целые месяцы.

Восточный базар – это неисчерпаемый клад для карандаша и кисти, и никакой базар Европы не может даже близко подойти к нему в этом отношении. Базары – истые детища Востока, и понять их настоящий смысл, настоящую красоту можно только там.

Мы посетили мимоходом католический монастырь Яффы, в котором дают приют богомольцам-католикам. Он такой же крутой, такой же недоступный, такой же башнеподобный, как и всякое жилище Яффы.

Уверяют, что недалеко от него, во дворе армянского монастыря, происходило то позорное для христианской цивилизации событие, которое с таким пристрастным усердием старается опровергнуть обожатель Наполеона Тьер в своей «Истории консульства». Здесь, говорят, были отравлены, по приказанию первого консула, заболевшие чумой французские солдаты, которых он не мог захватить с собою в Египет.

«Было бы гораздо гуманнее дать им хорошую дозу опиума, чем оставлять их жить!» – сказал Бонапарт доктору Деженету.

«Мое ремесло – лечить людей, но не убивать их!» – ответил бравый доктор.

Тьер уверяет, что вследствие этого ответа опиума больным не дали, а клевету об отраве распространили потом враги Бонапарта. Но Яффа легла черным и кровавым пятном на славу французского героя еще и по другому, гораздо более возмутительному, случаю.

В 1799 году победитель при пирамидах овладел после жестокой двухгодовой защиты Яффской крепостью. Город отдан был на 30 часов в жертву разъяренным солдатам. Между тем тысячи четыре арнаутов и албанцев, засевши в укрепленных зданиях города, не хотели сдаваться и отчаянно отстреливались. Богарне и Круатье, адъютанты консула, чтобы прекратить напрасное кровопролитие, предложили храбрецам сдаться, поклявшись пощадить их жизнь.

Тогда турки положили оружие и отдались на милосердие врагов, но победоносный герой недаром смотрел на людей как на пешки шахматной доски. Толпа пленников связывала его по рукам и ногам. Не с кем было ни отправить, ни оставить их, а еще меньше возможно было отпустить их на подкрепление без того крепкой Акры. Через три дня участь несчастных была решена. Их собрали обманом на берегу моря под предлогом перевозки и расстреляли, как стадо грачей. Некоторые из пленных успели броситься вплавь в море и спаслись на камни, на лодки. Но их опять приманили оттуда обещанием пощады и перестреляли до последнего среди волн моря, когда они доверчиво возвращались на берег.

«Эта свирепая сцена заставляет меня до сих пор содрогаться при воспоминании о ней, как и в тот день, когда я ее видел, и я бы гораздо лучше желал навсегда забыть ее, чем быть обязанным ее описывать», – выражается об этой вероломной казни один из очевидцев.

Чума, которая выхватила тотчас после этого несколько сот человек из армии Наполеона, казалась тогда всем только неизбежным Божьим наказанием за бесчеловечно пролитую кровь.

Католики не преминули сообщить нам, что монастырь их, разумеется, стоит на самом том месте, где когда-то был дом Симона Кожевника, в котором жил и творил чудеса верховный апостол Петр.

Вероятно, у апостольского кожевника было в то время очень много домов, потому что ту же самую претензию заявляют не только монастыри других христиан, но и одна турецкая мечеть!

Мы не застали в монастыре своего спутника-француза, которого хотели предупредить о часе отъезда, и возвратились домой пообедать и немножко собраться с силами к утомительному путешествию.

Дома нас угостили не только обедом и русским чаем и не только палестинским вином и яффскими плодами, но еще очень оригинальным дуэтом. Против нашего открытого окна, через узенький переулок в два шага, стояли на крытой галерее противоположного дома две совсем молодые арабки и ругались между собою. Одна из них, защищавшаяся, была красивая и статная женщина, другая, нападавшая, худая, злая фурия с длинными крючковатыми руками обезьяны, которыми она махала, как ведьма кочергой. На сцене была, по-видимому, супружеская ревность.

Мы ждали довольно долго обеда – арабки наши ругались, мы еще дольше обедали – они все ругались; мы отдыхали целый час после обеда – они не переставали ругаться.

В жизнь свою я не слыхал и не предполагал услышать ничего подобного.

Я хорошо знаком с ругательствами русских баб у печи, русских торговок на базаре… Но сравнительно с этою неистовою, ни на миг не смолкавшею, непрерывно разраставшеюся, неудержимо остервенявшейся ругней арабских женщин русская базарная ругань – просто сентиментальное воркованье.

Казалось, это собрались на платонический турнир, для безмездного услаждения нас, гостей и толпы остановившихся внизу туземных прохожих, настоящие виртуозки своего дела.

Ни одна не захотела уступить другой ни мгновенной паузы, ни одного словечка из тех несчетных ругательств, что сыпались быстро и больно, как тучи града, на голову противницы. Мы, конечно, не понимали слов, но это было совершенно излишне. Злобные завывания и торопливые захлебывания собственным бешенством поясняли нашей неопытности, лучше всякого лексикона, содержание этой оживленной беседы двух подруг, как некогда грубым сердцам средневековых германцев была без слов понятна воодушевленная французская проповедь святого Бернарда.

II. Ночлег в Аримафее

Палестинские дилижансы. – Сады Армиды. – Саровская равнина. – За родным самоваром. – Родина Егорья Победоносца. – Исторические памятники Рамле. В гостях у патриарха. – Церковная политика иерусалимских греков.

Вот мы и уселись наконец в толкучий и трясучий фургон, осененный каким-то паланкином на столбиках, с парусинными передвижными занавесами по сторонам. Хотя он и рессорный, но какие рессоры спасут от этого хаоса битых камней, величаемых здесь шоссейною дорогою?

Наш француз-спутник, architecte ingéniour, поместился на переднем сиденье, лицом к нам, спиною к вознице. Чемоданы и мешки наши тоже нашли довольно удобное вместилище в этом преемнике Ноева ковчега, с оглушительным стуком и громом вывозившем нас наконец из Ноева города.

Душа моя замирала от радостного чувства, точно в те далекие дни детства, когда, освободившись от постылых уроков, вырвавшись из прискучивших стен казенной школы, прыгал наконец весь сияющий детским счастьем, в объемистое нутро домашнего тарантаса, готового везти сейчас тебя и таких же радостных братьев твоих – в родимые деревенское поля. Странствование по Палестине начиналось.

Из Яффы выехать недолго, но из садов яффских не скоро выберешься. Они тянутся на несколько верст по Иерусалимской дороге и вглубь полей. В одном из садов, кажется, принадлежащем теперь американскому консулу, дом библейской Тавифы, которую, по словам Деяний апостолов, воскресил апостол Петр; конечно, не дом, а одно имя этого дома, пережившее камни и царства.

Если вы хотите понять, что такое мечталось фантазии древнего грека, когда он описывал роскошные гесперидские сады, из которых Атлант принес Геркулесу драгоценные, никому не доступные плоды, если хотите найти подтверждение всем вообще сказкам младенчествующих народов о золотых яблоках, которые с такими смертельными опасностями и такими неслыханными подвигами добывали герои, подобные Ивану-царевичу, то поезжайте, читатель, в Яффу, и убедитесь своими глазами, что золотые яблоки садов гесперидских – не поэтическая мечта, а осязаемая действительность, доступная в наше демократическое время не только царевичам и полубогам, но и нам, прозаическим смертным из Щигровского уезда Курской губернии.

Я видел апельсинные сады Италии, и они далеко не произвели на меня того впечатления, как сады Яффы.

В Италии апельсинное дерево смотрится чем-то искусственным, механически правильным, едва не мертвенным. Все деревья одного умеренного роста, все подрезаны и подстрижены опрятными округленными кронами, все на одинаковом расстоянии друг от друга и похожи друг на друга как капли воды, – и земля среди их вскопана, как в цветном горшке, и плоды, осыпающие крону, распределены так ровно и правильно, словно рука расчетливого садовника приклеила каждый апельсин и каждый лимон туда именно, где ему быть надлежит, и в таком именно числе, в каком они требуются. Это не толпы живых разнообразных деревьев, а роты и полки каких-то деревьев-солдат, геометрически выстроенных, строго дисциплинированных. Ничего подобного нет в азиатской Яффе. Целые сплошные леса деревьев всевозможного роста, всевозможной густоты, всевозможных тонов и форм, провожают по обе стороны нашу узенькую каменистую дорогу. Среди этой необозримой роскошной зелени горят золотыми шайками, огненными звездами, кровавыми букетами, яблоки громадных цитронов, лимонов, апельсинов, цветы гранатника, иудейской акации, олеандра. Эти неохватные райские сады огорожены от дороги очень своеобразным забором: на многие версты тянутся с обеих сторон непроницаемые чащи плоского, дощатого кактуса. Кто не видал этого кактуса здесь, в Палестине, не может себе представить ничего подобного.

Словно гигантские зеленые лапы каких-нибудь сказочных великанов с растопыренными гигантскими пальцами, торчат они тесными рядами из каменистой земли, ревниво заслоняя собою соблазнительные сказочные сады, горящие своими золотыми яблоками; и на этих громадных уродливых пальцах выросли, выперли наружу и переплелись друг с другом в замысловатую нераспутываемую плетеницу другие бесчисленные пальцы, безобразно вздутые и расплющенные, кривые, колючие, в свою очередь со всех сторон ощетинившиеся зелеными наростами, усатыми бородавками, молодыми зачатками нового, еще более бесчисленного, поколения таких же дощатых, таких же рогатых, таких же во все стороны выпяченных и растопыренных пальцев.

Рынок у Яффских ворот в Иерусалиме. Фото конца 1860-х гг.

Когда взглянешь вдоль дороги вперед на эту длинную перспективу сверкающих огнем и золотом садов, и этот оригинальный тропический забор вырежет на безоблачном фоне палестинского неба свои уродливо вычурные лапы, а за ним и над ним вырисуются на той же глубокой знойной синеве изящные силуэты одиноких пальм с их высоко поднятыми в небо букетами перистых листьев, отделяющиеся над густой массой садов, словно тонкие минареты мечетей над низменной толпою человеческих жилищ, – тогда постигнешь смысл тех недоступных армидиных садов, волшебное очарование которых, по следам трубадуров-крестоносцев, воспел Торквато Тассо.

Если бы не знал наверное, что кактус распространился по берегам Африки и Сирии уже после открытия Америки, то можно было бы без труда предположить, что заколдованные леса Палестины, ужасавшие паладинов Готфрида, охранялись именно этими уродливыми рогатыми чудищами и что напоминавшее лес огненное пламя, в которое так доблестно ринулся Танкред, было не что иное, как пылающие огненным румянцем золотые яблоки Яффы.