Когда исчезли цикады

Его идеально откалиброванный голос лился так же мягко и размеренно, как сон Дамьена, но в нём не было ни искреннего сожаления, ни тепла.

— Ничего, сеньор Алвиш, — прохрипел Дамьен, судорожно потирая глаза, будто пытаясь стереть с них позор. — Я тоже прошу прощения за столь халатное поведение. Вы уладили все вопросы? Можем ехать?

— Да, прямиком в особняк. Мне не терпится его наконец увидеть, — ответил Алвиш, и в его глазах, поймавших отблеск далёкого фонаря, мелькнуло не терпеливое ожидание, а холодный интерес охотника, приближающегося к логову.

По улице Ревэро они ехали в почти полной тьме. Дорогу освещали лишь редкие, чахлые фонари, а особняк Паласио-ду-Монте тонул в тупиковом переулке, освещённом и вовсе единственным моргающим фонарём. Но даже в этом мраке, под звёздным, ясным небом и восходящей луной, силуэт готического строения внушал первобытный трепет.

Наталис вышел из машины, сделал несколько шагов к кованому забору. И замер. В глаза ему бросился мерцающий, тёплый свет из окна на втором этаже. Просвистел ветер с холма, потревожив скрипучие петли ворот; те взвизгнули в ответ, жалостливо покачнувшись. Алвиш сильнее укутался в плащ и повернулся к Дамьену, копошившемуся с сумками.

— В доме, выходит, кто-то есть, Дамьен?

Тот мгновенно высунул голову из багажника и уставился на Алвиша единственным глазом, в котором отразилось самое искреннее изумление.

— Нет, сеньор. Не должно быть никого. Ни души.

— А откуда тогда свет? — спросил Алвиш тихо, пронося в этой тишине больше угрозы, чем в любом крике.

Дамьен скрипнул зубами, ноздри его раздулись. В пустой руке он уже сжимал фантомную розгу. Эти дети. Они досаждали ему годами. Что он только не делал, чтобы выгнать их из беседки! А теперь они и вовсе осмелились зайти в дом, словно он принадлежал им. А их только и забавляло, когда старый сторож, будто срываясь с цепи, нёсся на них с метлой и отборным матом.

— Чёртовы сопляки, — прошипел он, сделав тон неестественно звериным. — Уж теперь-то они никуда от меня не денутся! Я им сейчас покажу, где раков у нас в порту варят.

Он собрался было ринуться в особняк, чтобы прервать это незаконное вторжение, но Наталис Алвиш жестом остановил его. Жест был неспешным, и не допускающим возражений.

— Что ж ты так с детьми, Дамьен, — широко улыбнулся Наталис, вытягивая слова, словно мёд. В багровом свете задних фар его добродушная улыбка казалась откровенно хищной, а зубы — острыми и неестественно белыми. — Они же гости. Неприлично так встречать гостей. Пойду, представлюсь им.

Леми

— Говорю же, я видел его недавно, — заговорщически прошептал Джозеф, раскинувшись на широком ковре. — Ни капли не изменился, только седины добавил. Всё так же высматривает что-то своим единственным глазом. Наверняка, ему поставили новый протез — со световым лучом, который испепеляет на месте.

Камин, загоравшийся всякий раз к их приходу, уже не пугал, лишь бросал на стены колышущиеся, словно живые, тени. И всего за пару месяцев стал родным.

— Если бы такие протезы существовали, их давно бы ставили всем полицейским в Лиссабоне, а не одному старому сторожу, — парировал Леми, не отрываясь от томика Фабра. Усмешка дрогнула на его губах.

— А как ты тогда объяснишь эти новые статуи в зимнем саду? Раньше их тут не было! — не унимался Джозеф, вскакивая на колени. — Наверняка, это его бывшие гости, которых он превратил в камень за непочтительность! Потому что второй глаз у него превращает в камень, как змеи на голове горгоны.

— Это, к твоему сведению, копии «Умирающего галла» и «Дискобола». Ты что, в музее никогда не был? — Леми наконец отложил книгу и фыркнул. — Так ты и есть, неуч.

— А ты — уч, — передразнил его Джозеф. — И вообще, у тебя дурацкие усики. Они тебе мужественности не прибавляют, избавься уже от них.

Леми это задело, но злиться он не стал. Джозеф же не знал, зачем он оставляет их. Камин потрескивал, разбрасывая огненные лепестки. Они не только грели пятки, но и создавали хрупкий щит от тревог, накопившихся за первый месяц года. У Джозефа, что странно, их почти не осталось. Они с отцом нашли зыбкое, молчаливое перемирие в общей любви к Ане Софии и теперь наперегонки задаривали её самодельными игрушками. Джозеф, хоть и старался изо всех сил, закономерно проигрывал. Зато мастерство его оттачивалось в этих странных, рубленых диалогах с Марком Фостером.

У Леми же тревог было хоть отбавляй. Он вполне мог бы перекинуть парочку Джозефу, но легче бы не стало. Зато одну, самую тяжёлую, он сегодня мог оставить здесь, в этом кольце света. Иначе зачем им клуб? Тем более, когда они сидели старым, мальчишеским составом.

— Мари их… похвалила, — пробубнил под нос Леми, отвернувшись к стене, где плясали оранжевые блики. — Сказала, что они мне идут.

Джозеф в ту же секунду подскочил и повис над ним, тень его — огромная и жадная до подробностей — запрыгала по потолку.

— Что-что?! А ты, значит, решил, что это проявление симпатии и записался к ней в ухажёры? — слюна буквально брызгала у него от нетерпения. Кто, как не он, великий сердцеед с нулём побед на личном фронте, мог дать другу бесценный совет? — Смотри, она у нас — красавица. В своём классе ей, наверное, не дают продохнуть от внимания.

— Ты же знаешь, что это не так, — с грустью отметил Леми. Голос его стал тише. — Ей не тягаться с Моникой и Инеш. Мы все это прекрасно понимаем.

— Ты не уходи от ответа, — прошипел Джозеф, уже почти нависая над другом. Он и сам не замечал за собой этой странной тяги к сплетням — или, вернее, к чужим сердечным тайнам, таким недоступным и загадочным. — Раскрывай! Говори всё, как на духу!

Джозеф отпрянул и сел в позе лотоса рядом. Леми продолжал сверлить взглядом потолок.

— Я не уверен, — начал он робко и прерывисто. Откровение давалось ему так же тяжело, как кросс на школьном стадионе. Ладони уже успели вспотеть, а сердце отчёркивало неровную аритмию. — Я так и не понял до конца, как и когда это произошло, да и в справочниках об этом ничего не пишут. Но у меня… тяжёлая форма болезни. Я влюбился. В Мари. Она… стала ангелом для меня. Я впервые встретил кого-то, кто был красивее заката. А её манера рассказывать истории…

Леми поднял взгляд на друга. Он пытался найти в его глазах поддержку и ответ на немой вопрос: «Как мне быть?»В ответ Джозеф лишь пожал плечами.

— Теперь мне стало понятно твоё поведение. И чего ты хочешь? Лучше бы ты ей это говорил, а не мне, Жук. Такими же сладкими речами и оборотами. Или хочешь, чтобы я рассказал?

— Это же тайна, — запротестовал Леми. — И по правилу клуба ты должен унести её в могилу.

— Значит это будет первая тайна, которая станет явью, — выпалил Джозеф, хитро оскалившись.

Леми хотел возразить, толкнув друга в грудь — пусть поваляется. Он поднялся, но вместо того чтобы толкнуть Джозефа, отскочил в ту же секунду. Джозеф резко повернулся и ахнул; весь воздух замер у него в груди.

В дверях высился крупный мужчина в шерстяном пальто и широкополой шляпе. Пламя камина выхватывало из темноты проёма его бледное немое лицо и острый, высеченный из сланца, подбородок. Он неестественно широко улыбался. И эта улыбка излучала не радушие, а холодную, выверенную учтивость, за которой скрывалось нечто непроглядное.

В этот момент у друзей возникла одна и та же мысль: «Как он вошёл?»Ведь они каждый раз подпирали дверь тяжёлой арматурой, защищаясь именно от таких проникновений.

Мужчина сухо откашлялся.

— Прошу прощения, я вас не потревожил? Позволите присесть?

Джозеф и Леми молчали, не в силах вымолвить ни слова. Джозеф уже мысленно прикидывал траектории побега, на секунду забыв, что он не один. Друг явно не обладал той же манёвренностью, и оставлять его было бы безрассудно. В мыслях Джозеф уже проклинал тот сырой вечер, когда они впервые пробрались сюда. Рано или поздно это должно было случиться. Но он не думал, что именно так.

Тишину разрезал гулкий скрип половиц, отзывавшийся на шаги незнакомца — словно старые доски приветствовали хозяина. Даже огонь в камине, казалось, потянулся к нему дрожащими щупальцами. Тот прошёл уверенно, будто уже тысячу раз бывал в этой комнате, и сел в кресло слева от очага, сдёрнув покрывающую его ткань.

— Вам самим удалось разжечь камин? — он посмотрел на них с молчаливым уважением, точно их действия приравнивались к подвигу. — Мне говорили, он капризен. Как вам в целом дом? Он великолепен, правда ведь? Я положил на него глаз ещё несколько лет назад, но мне отказывали всякий раз... по неизвестным причинам. И вот, спустя...

— Сеньор, — прервал его монолог Джозеф, выравнивая тон и собрав в кулак остатки мужества. — Мы ничего не трогали. Если проводили тут вечера, то только по незнанию. Нам казалось, особняк заброшен. Если вы позволите, мы тут же удалимся. Пообещаем, что впредь никогда не вернёмся и не потревожим вас.

Незнакомец низко, беззвучно рассмеялся, не отрывая от них тяжёлого, пристального взгляда. Пальцы на левой руке, зажившие неестественно гладко, медленно постукивали по ручке кресла. Его взгляд казался осязаемым — он словно пригвоздил их к полу.

— Да что вы. Я, напротив, всегда рад незваным гостям. Но вас, разве, не должно быть трое? Дамьен говорил, что с недавнего времени сюда наведываются трое детей — два парня и девушка. Где же она?

Он вытянул последние слова чудовищно низко, и всё тело Леми пронзили тысячи мурашек. Этот голос достиг самого сердца и поселил в нём ледяную тревогу за Мари, хотя он и знал, что она в безопасности. В прямой опасности были только они двое. И нужно было что-то придумывать. Но холодный, быстрый ум Леми отказывался работать при одном виде этой хищной ухмылки.

— Сеньор… —

— Алвиш, — склонил голову он, перебивая Леми. Голос его слышался почти ласково. — Наталис Алвиш. Торговец антиквариатом и новый обладатель сего великолепного имения. И... ваш друг.

«А.Н.» — пронеслось в голове Джозефа, и он ещё раз скользнул взглядом по инициалам на ковре и камине. — «Это не может быть совпадением».

— Сеньор Алвиш, время уже позднее, — продолжил Леми, сглотнув ком в горле. — Она уже ушла, и мы тоже задержались. Наверное, нам стоит поспешить, пока наши родители не подняли полицию или, того хуже, — жандармерию на уши. Сами знаете, родители они такие.

В этот момент Джозеф уже судорожно складывал книги Леми в рюкзак. Незнакомец всё время молчал и не сводил с них острого, изучающего взгляда. Стоило им сделать первые робкие шаги к выходу, как он жестом — таким же неспешным, как в случае с Дамьеном — остановил их. Развернулся и посмотрел в окно, на кованые ворота.

— Советую выходить через сад. Сегодня нервы у Дамьена... не на высоте. И обязательно возвращайтесь с Мари. А я пока приведу этот образчик старины в приемлемый вид. Обещаю успеть к вашему приходу, к примеру, в следующее воскресенье, к пяти. У меня к вам важный разговор. Договорились?

У Джозефа и Леми одновременно передёрнулись плечи — словно он смотрел не в окно, а прямиком в их души. «Как он узнал её имя?»

— Мы приложим все усилия, чтобы не опоздать, сеньор Алвиш, — быстро, почти машинально ответил Джозеф, толкая друга в тёмный коридор.

Послышались гулкие удары сапог по ступеням, затем шум и звонкие удары чего-то металлического с первого этажа, и в конце — сухая тишина.

Они понеслись, не разбирая дороги и спотыкаясь о корни, пока пики особняка не скрылись за несколькими поворотами. Только тогда Джозеф остановился, упираясь руками в колени, и его вырвало от сдержанного ужаса. Леми, бледный как полотно, стоял рядом и безостановочно повторял: — Он знал её имя. Как он мог знать её имя?

Наталис Алвиш ещё долго сидел в той же позе, устремив взгляд в окно на единственный источник света на улице — тёплый, мерцающий фонарь. В его свечении метались десятки мотыльков.

«Глупые создания. Всегда летите на свет и тепло, даже не подозревая, что это не спасение, а смерть. Как и всё в этом городе. Красивое, манящее, смертельное. И цикличное, как и они», — пронеслось у него в голове. Он снова широко улыбнулся — будто уже победил в партии, которая даже не начиналась.

В комнату, с несвойственной ему скоростью, влетел Дамьен.

— Вы дали им уйти?!

— Успокойся, Дамьен. Сделай глубокий вдох, — следуя своему совету, Наталис тоже медленно вдохнул, не открывая глаз. — У мотыльков есть привычка возвращаться туда, где рассеивается тёплый свет. Что-то мне подсказывает, что мы с ними ещё увидимся. Неправда ли?

Он одним властным движением руки заставил умолкнуть ещё не начавшиеся возмущения Дамьена. Ему хотелось на миг заморозить эту симфонию огня и тишины, воцарившуюся в комнате. Перед его уходом, он добавил:

— Необходимое мне оборудование уже в пути. Завтра его доставят, а ты, Дамьен, проследишь, чтобы всё было бережно перенесено и сложено в подвальном помещении. Том, что напротив моего кабинета.

— Слушаюсь, сеньор, — ответил Дамьен и, казалось, даже физически сжался. Кивок его был резким, почти испуганным.

В этом "слушаюсь" звучала не покорность, а давно въевшийся, костный страх.