Песнь наковальни

Все посмотрели на меня. Изабель — с любопытством. Рыцари — с презрением. Эльфы — с чем-то похожим на голод.

— Что ты слышишь, кузнец? — спросила эльфийка. Её голос был похож на треск льда.

— Шёпот. Мёртвых. Или... не знаю. Тех, кто не умер, но и не жив.

Эльфийка замерла. Её глаза без зрачков расширились.

— Некроманты, — прошептала она. — Там некроманты. Они пришли собрать павших. Но демоны их прогнали... или... или объединились с ними.

— Некроманты не объединяются, — сказал сэр Альберих. — Они ждут. Как стервятники.

Изабель посмотрела на меня. Долго. Внимательно.

— Ты слышишь то, чего не слышат другие, кузнец. — Это был не вопрос. — Мы пойдём в деревню. Ты — со мной. Остальные — в двух шагах позади.

— Миледи, это опасно! — воскликнул один из рыцарей. Молодой, красивый, с идеальным лицом. Я запомнил его — сэр Годфри (не тот летописец, другой). — Этот человек — крестьянин. Он не обучен. Он...

— Он слышит врага, которого вы не слышите, — перебила Изабель. — Этого достаточно. Мы идём.

Она шагнула вниз по склону. Я — за ней.

Земля под ногами была горячей. Я чувствовал жар даже сквозь подошву сапог — кожа скрипела и сжималась. В воздухе кружился пепел — серый, белый, иногда чёрный, с хрустом — и оседал на языке. На вкус он был как уголь из горна, в который плюнули. И в этот момент мир взорвался криком.

Я не буду рассказывать всю битву. Потому что битва — это не то, что можно рассказать словами. Битва — это куски. Обрывки. Вспышки боли, которые потом собираются в одно большое, тяжёлое воспоминание, которое не умещается в голове.

Я запомнил:

— Как Изабель разрубила демона пополам, и из половинок выползли маленькие, юркие твари с зубастыми ртами и разбежались во все стороны.

— Как эльфийка всадила стрелу в глаз некроманту, и некромант не упал, а растаял, оставив после себя кучку серого пепла и скелет мыши (откуда мышь в некроманте? я так и не понял).

— Как сэр Альберих заслонил меня от клинка демона, и его изуродованное лицо исказилось ещё больше — на щеке открылась рана, из которой вместо крови текла какая-то серебряная жидкость.

— Как я ударил молотом по голове твари, которая держала в руках ребёнка. Ребёнок был живым. Я запомнил его глаза — чёрные, как Бездна, в них не было страха. Только удивление.

— Как потом я понял, что ребёнок мёртв уже три дня. Некроманты использовали его как приманку. Его тело держалось на магии, куклой на нитях. И когда я его освободил, он рассыпался в прах, прошептав: «Спасибо, дядя».

Детский голос был настоящим. Я запомнил его на всю жизнь — высокий, чуть сиплый, с деревенским говором, который я слышал в детстве у соседских мальчишек. Он прошептал «спасибо» так, как будто я закрыл ему дверь в тёплую избу. А потом прах ударил мне в лицо — горький, сухой, и я закашлялся, потому что это был прах того, кто уже не дышал три дня.

И — самое страшное.

Я запомнил, как в конце битвы, когда мы перебили почти всех демонов (их было не пять, не шесть — их было пятнадцать, и восемь некромантов в придачу), из огня вышли серебряные маски. Их было трое. Они не участвовали в битве. Они смотрели со стороны, скрестив руки на грудях. И когда последний демон упал, они вышли к Изабель. Инквизиторы. Те самые, что ушли с Бернаром.

— Миледи, — сказал тот, что шёл первым. Его голос был спокоен. Слишком спокоен. — Архиепископ Герхард передаёт вам привет. И просит вернуться в столицу. Немедленно.

— Я не вернусь, — ответила Изабель. Её меч был в крови. Её лицо — в копоти. — Пока Николай в плену — я не вернусь.

— Король Николай, — медленно произнёс инквизитор, — мёртв.

Тишина. Такая тишина, что я услышал, как догорает деревня. Как падает последняя стена. Как плачет где-то вдалеке живой ребёнок — настоящий, не кукла некромантов.

— Ты лжёшь, — сказала Изабель.

Но её голос дрогнул. Не так, как дрожит струна — громко и заметно. А так, как дрожит лёд на весенней реке: сначала внутри, потом трещина выходит наружу. Я стоял в двух шагах и видел, как побелели её костяшки на рукояти меча. Как дёрнулся кадык.

— Архиепископ видел его во сне. Король просил передать... — инквизитор замолчал, будто колебался. Потом договорил: — Король просил передать, что вы свободны. Что он отпускает вас от клятвы. Что вы можете... выйти замуж за другого.

Изабель сделала шаг назад.

И в этот момент я увидел, как она меняется. Чешуйки на её руках — золотые, почти незаметные — начали расти. Они покрыли пальцы, запястья, поползли выше к локтям. Её глаза стали жёлтыми. Не серыми — жёлтыми, как у хищной птицы.

Синдром Подражания. Она теряла контроль. Гнев, страх, боль — всё это превращалось в магию Света, которая пожирала её изнутри.

— Убирайтесь, — прошипела она. Не человеческим голосом. Голосом, в котором слышался рёв дракона. — Убирайтесь, пока я не превратила вас в пепел.

Инквизиторы поклонились. И ушли. Изабель стояла на пепелище, покрываясь золотой чешуёй, и смотрела им вслед. Я стоял рядом и молчал. Что я мог сказать?

Что её муж, король Николай, возможно, действительно мёртв? Что архиепископ, скорее всего, лжёт? Что инквизиторы — просто псы, которые выполняют приказы? Я ничего не сказал. Я просто взял свой молот и начал забивать гвозди в обгоревшие доски единственного дома, который ещё можно было починить. Потому что когда не знаешь, что делать — делай то, что умеешь. А я умел только ковать.

ЛЕТОПИСЬ ОРДЕНА ГРИФОНА

(Фрагмент свитка CLXIV, дописанный спустя три дня после предыдущего)

Годфри, бывший летописец, сегодня пил неразбавленное вино и плакал. Не от жалости к себе — от жалости к тем, кто остался жив. Потому что мёртвым всё равно. А живым — нет.

«Вот что я понял, записывая историю падения Империи: мы, летописцы, лжём чаще, чем инквизиторы.

Мы пишем: „Изабель, вдохновлённая небесами, повела войско на север“. Но правда в том, что она плакала всю ночь после того, как демоны сожгли Три Дуба. Мы пишем: „Рыцари Грифона пали как герои“. Но правда в том, что двое из них бежали, бросив оружие, и их нашли через три дня в канаве — замёрзшими, с пустыми глазами.

Я, Годфри, бывший летописец, ныне просто старик с больными пальцами, хочу записать правду. Ту, которую не скажет ни один историк.

Изабель не была святой. Она была женщиной, у которой убили мужа и украли корону. Она не вела за собой — её толкала вперёд боль. А рядом с ней шёл кузнец, который не умел молиться, но знал, как забить гвоздь так, чтобы он держал землю.

Вот правда. Остальное — легенды. А легенды пишут победители. Или те, кто выжил.

Сегодня они разбили лагерь в двух днях пути от гномьих гор. Ночью был разговор, который я запомнил на всю жизнь. Не потому, что я его слышал — я подслушал. Мне стыдно. Но правда требует стыда.

Изабель и кузнец говорили о вере. О том, можно ли быть паладином без молитвы. О том, почему драконы молчат, когда их дети умирают.

И кузнец сказал то, что не сказал бы ни один священник. Он сказал: а может, драконы просто заняты? Может, они куют что-то большое, а мы — искры, которые летят в стороны?

Изабель тогда засмеялась. В первый раз за много дней. И я понял: этот смех — тоже оружие. Возможно, главное.

Записываю это углём на обрывке карты. Если выживу — перепишу красивым почерком. Если нет — пусть останется как есть. Грязь и правда».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: КРОВЬ И ВИНО

(Шесть дней после вторжения. Лагерь у подножия Железных гор.)

Мы шли на север, и я не знал, сколько дней прошло с тех пор, как моя деревня превратилась в пепел, — время растянулось, как старая подкова: сначала кажется, что её можно согнуть пальцами, потом понимаешь, что металл уже остыл, и ты просто стучишь по нему молотом без всякой надежды изменить форму, но всё равно стучишь, потому что если перестанешь — станешь частью той самой неподвижной, мёртвой тишины, которая остаётся после демонов. Я стучал. Каждое утро я просыпался от того, что мои руки горели, но не от ран — раны затянулись, потому что сэр Альберих, тот изуродованный рыцарь с провалом вместо носа и глазами, смотрящими в разные стороны, дал мне какую-то мазь, от которой кожа слезала лоскутами, как берёста с сырого ствола, а потом отрастала заново — грубая, жёсткая, покрытая пятнами застарелых мозолей, словно я провёл в кузнице не двадцать лет, а все пятьдесят. «Крестьянские руки», — сказал он, осматривая мои ладони при свете костра, и в его вывернутом глазу мелькнуло что-то похожее на одобрение. «Ты никогда не держал меча, да?» — «Я держал молот», — ответил я, и он хмыкнул — его изуродованный рот скривился тогда в подобие улыбки, обнажив жёлтые, сточенные зубы. «Это не меч», — сказал он. «А демону всё равно, — ответил я. — Демон не спрашивает, чем его убивают. Демон просто умирает». Сэр Альберих тогда хмыкнул снова — дольше, глубже, будто пробуя этот звук на вкус. «Ты мне нравишься, кузнец, — сказал он, и его голос звучал как скрежет ржавого клинка, вытаскиваемого из ножен. — Ты говоришь глупости, но говоришь их так, будто это истина. Это редкий дар. Тебе бы в священники — там таких любят». Я не понял, обидел он меня или похвалил, но с тех пор он иногда давал мне советы: как держать оружие, чтобы не выбило плечо; как дышать перед ударом, чтобы лёгкие не наполнились кровью; как падать на землю, сгруппировавшись, чтобы не сломать рёбра, когда тебя сбивает с ног ударом хвоста или крыла. «Первое правило боя, — говорил он, и в его словах всегда сквозила усталость человека, который видел слишком много боёв и слишком мало побед, — не убей врага. Первое правило — не умри сам. Звучит глупо, правда? Звучит как трусость. Но ты посмотри на этих молодых рыцарей, — он кивком указал в сторону сияющих доспехов, которые мерцали у костра, — они лезут в самую гущу, потому что им надо доказать, какие они храбрые. А через минуту они лежат с пробитым горлом, захлёбываются собственной кровью и доказывают только то, что храбрость — это самый быстрый способ стать мёртвым. А мёртвым плевать на храбрость». — «А что доказываешь ты?» — спросил я, и он посмотрел на меня своим вывернутым глазом — долго, так пристально, что я почувствовал, как по спине ползёт холодный пот, будто он не просто смотрел, а заглядывал в мою душу, перебирая там каждую мысль, как торговец перебирает на рынке гнилые яблоки. Потом он отвернулся и сказал очень тихо: «Я ничего не доказываю. Я просто жду, когда всё кончится». Я не стал спрашивать, что именно он имеет в виду — войну, жизнь или что-то третье, потому что в его голосе вдруг почувствовалась такая глубокая, червивая пустота, что мне захотелось перекреститься, хотя я никогда не верил в богов, которых носят на шее в серебряных футлярах.

В тот вечер мы разбили лагерь у подножия Железных гор, и я впервые видел горы так близко — в детстве бабушка говорила, что за горами живут гномы, маленькие коренастые люди с бородами до пояса и руками, покрытыми такой толстой кожей, что они могут брать голыми пальцами раскалённое железо; она говорила, что гномы куют звёзды, подвешивая их на небо на тонких серебряных нитях, и если долго смотреть на звёзды, можно увидеть, как они покачиваются. Я не верил, конечно — даже в детстве я знал, что звёзды это дырки в небе, через которые драконы дышат огнём, потому что кто же ещё может выжечь дыры в небесной тверди, если не драконы. Но горы были настоящими — они уходили в небо острыми зубьями, похожими на рваную рану, затянутую серой коркой камня, и их вершины серебрились в лунном свете так, как серебрится старое, недешёвое серебро, которым торгуют на рыночной площади раз в году купцы из южных городов, и всегда обвешивают крестьян, потому что крестьяне не умеют проверять пробу. Воздух у гор был другим — не таким, как в лесах или в долинах: он пах железом, древней пылью и чем-то сладковато-горьким, напоминающим запах старой крови, впитавшейся в песок на месте давней битвы, и этот запах щипал ноздри, заставлял чихать и одновременно сжимать рукоять молота крепче, потому что в таком воздухе всегда прячется что-то опасное — как в тихом омуте, где вода кажется спокойной, но на дне лежат кости утонувших.

«До Торгаля два дня пути», — сказала Изабель, когда мы собрались у костра, и её голос звучал негромко, но так, что его слышали все — от рыцарей, сидящих на бревне, до солдат, которые возились с похлёбкой у дальнего костерка; она стояла у огня, и её плащ, серый, походный, без всяких украшений, колыхался на ветру как знамя — не то чтобы она хотела казаться выше или важнее, просто она не умела быть другой. «Я послала вперёд гонца с тремя рыцарями, — продолжала она. — Гномы знают, что мы идём. Вопрос в том, захотят ли они нас принять». — «Они нас примут?» — спросил один из солдат — совсем молодой парень, лет семнадцати, с рыжим пушком на подбородке, который он всё время трогал, будто проверяя, не пробилась ли уже настоящая щетина; я запомнил его, потому что он всё время вертел в руках старый амулет — потёртую медную монету с дырочкой посередине, которую он, наверное, носил на шее с детства. — «Гномы ведь... они не любят людей». Его голос дрожал, и я понял, что он боится — не гномов даже, а того, что за горами, потому что слухи о подземных чертях, о каменных големах и о ловушках, которые гномы ставят на незваных гостей, ходили среди крестьян хуже, чем слухи о демонах. «Гномы не любят никого, — ответила Изабель, и в её голосе прозвучала жёсткая, тяжелая усмешка, которую я уже начинал узнавать, — ни людей, ни эльфов, ни драконов, ни даже самих себя. Но они любят золото. А у меня есть золото». Она похлопала по седельной сумке — кожаной, тугой, прошитой двойным швом, — и сумка глухо звякнула, как звенит мешок с настоящими деньгами, а не с медными грошами, которые мы, деревенские, прятали в печи от сборщиков налогов. «И кое-что получше», — добавила она, и все замолчали, потому что её голос стал вдруг другим — в нём появилось что-то похожее на благоговение, которое священники вкладывают в слова о святых мощах, когда достают их из ларцов для особо щедрых прихожан. «Что же это?» — спросил я, и она посмотрела на меня — в упор, так пристально, что я почувствовал тяжесть её взгляда, как если бы мне на плечи положили мешок угля. Её лицо в свете костра казалось вырезанным из старой кости — жёсткое, выбеленное временем и бессонницей, с глубокими тенями под глазами, похожими на трещины на древнем изваянии, и в этих тенях пряталась такая усталость, что мне вдруг захотелось сказать ей: «Ложитесь спать, миледи, всё остальное подождёт». Но я промолчал, потому что знал: она всё равно не ляжет. «Артефакт, — сказала она, и вокруг костра стало так тихо, что я услышал, как падает в золу уголёк, сорвавшись с головешки. — Слеза Дракона. Гномы помогут нам в обмен на право его изучить — они клялись, что не станут его копировать, только посмотрят, пощупают, может быть, нагреют и остужат, чтобы понять сплав». — «Слеза Дракона», — прошептал сэр Альберих, и я заметил, как его изуродованные пальцы, покрытые сеткой старых шрамов, медленно — почти благоговейно — сложились для крестного знамения; он перекрестился, и его пальцы дрожали — не от холода, от чего-то другого, от чего-то похожего на страх перед тем, что свято настолько, что даже касаться его кощунственно. «Миледи, это же...» — начал он, но она перебила его жестом — резким, рубящим, как удар меча. «Я знаю, что это такое, — сказала она. — Это единственное, что может закрыть разлом в Бездну. Но гномам не нужно знать, зачем она нужна на самом деле. Им нужно знать, из чего она сделана — сплав, который не встречается в природе, металл, который помнит драконью кровь. Может быть, формула вечного клинка. Они отдадут за это всё, что у них есть — золото, оружие, големов, даже своих дочерей, если попросить». — «Кроме чести, — усмехнулся сэр Альберих, и его усмешка была похожа на оскал. — Честь гномы не продают. У них её нет». И все замолчали снова, потому что каждый знал: честь есть у всех, кто её заслужил, а гномы заслужили её кровью на Железных тропах, когда держали оборону против демонов три месяца без подмоги. Костер трещал, роняя искры в бархатное небо; где-то в горах ухал филин — или не филин, потому что в этих местах водились твари, которых я не знал и предпочитал не узнавать, — и этот звук, глубокий, грудной, напоминал стон раненого зверя.

Изабель вдруг встала — резко, даже слишком резко, будто тело перестало её слушаться, а она заставляла его подчиниться силой воли. «Михель, — сказала она, глядя прямо на меня, и в её взгляде не было вопроса — да, это был приказ, но в этом приказе сквозила такая тихая, непривычная для неё просьба, что я почувствовал, как что-то сжимается у меня в груди. — Пойдём. Нужно поговорить». Она не спросила, хочу ли я; она не стала объяснять, зачем; она просто развернулась и пошла прочь от костра — не быстро, не медленно, а так, как ходят люди, которые привыкли, что за ними следуют. Я встал и пошёл, чувствуя на спине взгляды солдат — любопытные, насмешливые, завистливые, — и рыжий парень с монеткой что-то шепнул своему соседу, отчего оба захихикали, но я не обернулся, потому что знал: если я обернусь, мне придётся сделать вид, что я не слышал, а врать я не умел.

Мы отошли от лагеря на сотню шагов, к маленькому ручью, который сбегал с гор тонкой серебряной нитью, и здесь, вдали от костров, ночь стала другой — она стала плотной, осязаемой, как старое одеяло, которым накрываешься в зимнюю стужу, и в этой темноте прятались все звуки, которые мы не слышали в лагере: шорох камешков под ногами, далёкий треск льда на вершинах, шепот воды, перебирающей гальку, и ещё что-то — слабое, едва уловимое, похожее на дыхание спящего великана. Вода здесь пахла железом — настоящим, живым, горным железом, которое ещё не тронула рука кузнеца, которое лежало в глубине скал сотни лет, накапливая силу земли, и этот запах ударил в ноздри так сильно, что у меня закружилась голова, будто я выпил кружку крепкого вина. Я опустил пальцы в ручей и почувствовал, как холод обжигает — не ледяной, нет, а какой-то острый, режущий, как лезвие ножа, и из этого холода в мои пальцы вошла дрожь, которая поднялась до локтя, до плеча, до самого позвоночника.

Изабель стояла у воды, не оборачиваясь. Луна светила ей в спину, и её силуэт казался вырезанным из черной бумаги — хрупким, почти призрачным, и мне вдруг подумалось, что если я сейчас протяну руку, я могу проткнуть её насквозь, как протыкают паутину, и она исчезнет, оставив только пустоту. «Ты знаешь, кто я?» — спросила она, и её голос был тихим, очень тихим, и в этой тишине не было приказа — была усталость, такая глубокая, что я почувствовал её в своих костях, в своих суставах, в своём дыхании, будто я нёс её усталость вместе с ней. «Леди Изабель, — ответил я, и мой голос прозвучал глупо и грубо, как молот, упавший на голый камень. — Вдова короля Николая. Регентша Империи Грифона». Я перечислял титулы, как учила меня бабушка, потому что она всегда говорила: «Если встретишь знатного человека, назови все его звания, иначе он обидится, а обиженный знатный человек хуже голодного пса — он будет грызть, пока не доберётся до костей». «Это не ответ, — сказала Изабель, и она повернулась ко мне — медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. — Титулы — это маски. Я спрашиваю: знаешь ли ты, кто я такая? Не кем меня назвали при рождении. Не за кого я вышла замуж. А кто я есть на самом деле». Я задумался — не потому, что не знал ответа, а потому, что боялся сказать неправильно, но потом понял, что правильных слов, наверное, не существует, и сказал то, что думал: «Вы та, кто не бросил меня умирать на той проклятой дороге у Трёх Дубов. Вы та, кто плюнула мне в лицо, чтобы я снова мог говорить, и не побрезговала прикоснуться к грязному крестьянину. Вы та, кто...» — я запнулся, подбирая слово, и нашёл его, когда посмотрел в её глаза — чёрные в этом свете, бездонные, как колодец, в который упал камень и всё не слышно всплеска, — «кто не врёт». Она резко обернулась ко мне всем телом — рывком, будто что-то внутри неё сломалось и снова срослось, — и в лунном свете её глаза были не серыми, не жёлтыми, а именно чёрными — пустыми, как выжженное поле. «Не вру? — переспросила она, и в её голосе прозвучала горькая, колючая усмешка. — Ты уверен, кузнец? Абсолютно уверен? Слеза Дракона, например, — это не слеза и не дракона. Это сплав, который выковали эльфы тысячу лет назад, чтобы убивать демонов. Я солгала. Прямо сейчас. При всех. Ты считаешь это правдой?» Я посмотрел на неё, на её тонкие пальцы, сжимающие подол платья так, что побелели суставы, на её дрожащие губы, и сказал то, что чувствовал: «Я не знаю, миледи, что правда, а что ложь. Я кузнец, а не летописец. Но вы не врёте мне. А остальное... остальное не важно». Она долго смотрела на меня — так долго, что мне показалось, будто прошла целая жизнь, целая война, целая эпоха, — потом села на большой плоский камень у ручья, положила руки на колени и похлопала рядом. «Садись, — сказала она, и её голос стал обычным — усталым, но живым. — Это будет долгий разговор. И, может быть, единственный, который у нас когда-либо получится». Я сел.

«Моего мужа звали Николай, — начала она, глядя в воду, которая бежала у её ног, переливаясь лунным серебром. Её голос звучал ровно, будто она читала старый свиток, написанный чужим, давно умершим человеком, и в этой ровности не было ни боли, ни надежды — была только пустота. — Он был хорошим человеком. Добрым. Может быть, слишком добрым для короля — он прощал врагов, отпускал заговорщиков, не казнил даже тех, кто пытался его отравить. Он говорил: „Смерть не исправляет ошибки, она только умножает их“. И когда демоны ворвались в столицу, прорвав оборону на южных рубежах, он не спрятался в замке — он вывел армию навстречу. Не потому, что был храбрым, нет — он боялся смерти больше, чем любой из его солдат. А потому, что не мог смотреть, как горят дома. Он говорил: „Смотреть на пожар и не тушить — это значит поджигать самому“. И он пошёл». Она замолчала — ненадолго, но в этой паузе прозвучало столько, сколько не прозвучало бы в целой речи: страх, горе, злость, что-то ещё, очень тёмное и липкое, похожее на отчаяние, которое она носила в себе так долго, что оно стало частью её плоти. «Его взяли в плен, — продолжила она. — Я не знаю, жив ли он. Инквизиторы говорят, что мёртв — они принесли мне его перстень, с печаткой, и платок, пропитанный кровью, такой кровью, которую нельзя подделать. Архиепископ Герхард говорит, что видел его во сне — Николай стоял на поляне, весь в белом, и улыбался. Но архиепископу я не верю, потому что... — она сжала губы так сильно, что они побелели, и я увидел, как на щеке дёрнулся нерв, — он хочет, чтобы я вышла замуж за его племянника. Молодого, красивого, глупого. Чтобы Империя перешла под контроль церкви. Чтобы трон стал просто украшением, а все решения принимались в соборе. — Она выдохнула, и этот выдох был похож на стон. — А я не хочу». — «Вы не хотите выходить замуж?» — спросил я, и она покачала головой. «Я хочу, чтобы Николай вернулся. Я хочу, чтобы он снова сидел у этого ручья и говорил глупости о том, как красиво течёт вода. Но даже если он мёртв... если они убили его, пытали, сожгли или бросили в Бездну... я не выйду замуж за человека, которого выбрал архиепископ. Я скорее стану демоном — настоящим, рогатым, с крыльями и хвостом, — чем позволю этим лицемерам в золотых рясах править моей страной». Я не знал, что ответить — я жил в деревне, и там мы не говорили о политике; мы говорили о дожде, о том, хватит ли сена до весны, и о том, какой кузнец лучше чинит плуги — старый Эвальд, который уже начал глохнуть, или его сын, который берёт вдвое дороже. Слова «архиепископ» и «регентша» для меня были такими же далёкими, как драконы или гномы, и такими же ненастоящими. Но я понимал боль — я понимал, что значит смотреть, как у тебя забирают то, что ты любишь, и не иметь силы это остановить. «Потерять того, кого любишь, — сказал я, глядя в воду, которая пахла железом, — это как если бы твою наковальню разбили на куски молотом — по самому шву, где она крепилась к колоде. Смотришь на эти обломки и думаешь: из этого уже ничего не выкуешь, потому что нет цельного куска, не на чем держать металл. Но потом ты берёшь самый большой осколок — тот, что с уцелевшим углом, — и начинаешь работать им как молотом. Не как наковальней. Как молотом. И бьёшь — не по железу, по врагу. Потому что враг не ждёт, пока ты соберёшь себя заново. Враг бьёт сейчас». Изабель подняла на меня глаза — и в них, в этих чёрных, бездонных глазах, вдруг появилось что-то живое: искра, слабый огонёк, который я видел только раз — когда она разрубила демона пополам, и на её лице было не торжество, а облегчение. «Это ты сейчас о короле? — спросила она, и её голос дрожал — впервые за весь разговор. — Или о себе?» — «О вас, миледи», — ответил я. Она усмехнулась — горько, колюче, будто выплюнула виноградную косточку, которая застряла в горле. «Ты странный, кузнец, — сказала она. — Другие говорят мне: „Будьте сильной, миледи, ради Империи“. Или: „Верьте в Дракона, миледи, и он вас спасёт“. Или: „Смерть — это только начало новой жизни, миледи, зачем вы так убиваетесь?“ А ты говоришь: возьми кусок разбитой наковальни и работай им как молотом. Это... — она запнулась, — это самая странная молитва, которую я когда-либо слышала». — «Это не молитва, миледи, — ответил я. — Это просто жизнь кузнеца. Я не умею говорить красиво. Я умею ковать железо и видеть, когда металл готов уступить». — «Говори как есть, — сказала она, и вдруг её пальцы — холодные, с золотыми чешуйками под кожей — сжали мою руку; я почувствовал эти чешуйки: жёсткие, как наждак, и острые, будто под кожей у неё лежали не чешуйки, а мелкие осколки разбитого меча. — Говори как есть, Михель. Я хочу слышать правду, даже если она режет уши, даже если она выжигает глаза, даже если она заставляет меня захотеть тебя убить». Я посмотрел на неё — её усталое лицо, её золотые чешуйки, которые уже покрывали тыльную сторону ладоней, выползая из-под манжет, как золотая ржавчина, её тени под глазами — такие глубокие, будто кто-то провёл по её лицу углём, а потом забыл стереть, — и понял, что врать ей нельзя и что красивые слова её оскорбят. «Правда, миледи, в том, что драконы не спасут нас, — сказал я, глядя прямо в её глаза, чёрные в этом лунном свете. — Я не видел ни одного дракона за всю свою жизнь — ни живого, ни мёртвого, ни нарисованного. Я видел только демонов — много демонов, больше, чем хотел бы видеть, и ни один демон не боится драконов, потому что демоны не верят в драконов. А ещё я видел людей, которые молятся демонам — да-да, не бесам, а именно демонам, они падают перед ними на колени и целуют их когтистые лапы, потому что боятся больше, чем Бездны. И я видел священников, которые продают святую воду за серебро, а святую землю — за золото, и при этом крестятся левой рукой, чтобы никто не заметил. А ещё я видел женщину — одну-единственную — которая плюнула мне в лицо, чтобы я снова мог говорить, и после этого я понял: не важно, во что ты веришь — в Дракона, в демонов, в гномов или в свою собственную правоту. Важно, что ты делаешь. А вы, миледи, делаете правильные вещи. Вы ведёте нас к гномам, потому что это может помочь победить. Вы несёте Слезу Дракона, рискуя своей честью и жизнью. Вы не бросили меня, хотя могли бы — кто бы заметил пропажу одного кузнеца? И поэтому я не знаю, кто вы на самом деле. Но я знаю, что вы делаете. И этого достаточно». — «Не важно, зачем я это делаю?» — переспросила она, и её голос стал тихим-тихим, почти шёпотом. «Не важно, — ответил я. — Потому что если вы сейчас упадёте — прямо здесь, у этого ручья, — если сядете на камень, заплачете и скажете: „Всё, я больше не могу“, — никто не поднимет знамя. Никто из этих рыцарей, которые ждут у костра, не подойдёт и не скажет: „Я поведу вас дальше, миледи, отдохните“. Потому что они верят в вас, а не в себя. А без знамени люди разбегутся кто куда — одни в столицу, другие в леса, третьи — к демонам на поклон. И тогда Бездна сожрёт всё — не только Империю, но и горы, и леса, и даже этот ручей, который пахнет железом. А после того как Бездна сожрёт всех — кто вспомнит, во что вы верили, зачем вы это делали и как вас звали? Никто. Даже драконы, если они существуют, забудут. Останется только пустота». Изабель молчала так долго, что я уже начал бояться, не перегнул ли я, не обидел ли её, не сказал ли что-то такое, после чего меня выгонят из лагеря — или того хуже, отдадут инквизиторам, которые ждали только случая. Ручей журчал, перебирая гальку, как старуха перебирает чётки; где-то в горах завыл ветер — или волк, или то, что хуже волка, но я старался не вслушиваться, потому что в этих звуках всегда слышалось что-то нечеловеческое. Потом она подняла голову, и в её глазах — нет, не чёрных теперь, а серых, как зимнее небо перед снегопадом, — зажглась маленькая, но очень яркая искра. «Ты опасный человек, Михель, — сказала она, и в её голосе не было страха — было удивление, как у человека, который неожиданно нашёл то, что давно потерял. — Очень опасный. Ты говоришь как еретик — если бы тебя услышал хоть один инквизитор, тебя бы сожгли на костре, даже не пытая. Но если еретик прав... — она запнулась, сжала губы, и её пальцы — те, что не касались меня, — вдруг мелко-мелко затряслись, как листья на ветру. — Если еретик прав, то вся наша вера — всё, что мы строили тысячу лет, — просто кусок угля, который тлеет в темноте, пока его не задует свежим ветром. А когда ветер дует, уголь либо разгорается, либо гаснет навсегда. Так что же тогда?» Я посмотрел на тлеющие угли костра, которые были видны отсюда, от ручья, маленькими оранжевыми точками, похожими на глаза ночных зверей, и сказал: «Вера и есть уголь, миледи. Нужно просто вовремя подуть. Не молиться. Не кланяться. Не платить серебром за святую воду. А просто — подуть. Сделать что-то. Ударить молотом. Пойти в бой. Плюнуть в лицо раненому, чтобы он мог говорить. И тогда уголь разгорится. Сам. Без священников. Без драконов. Без чудес». Она засмеялась — и этот смех был таким неожиданным, таким чужим для её усталого, измождённого лица, что я вздрогнул, будто услышал треск ломающегося льда. Она смеялась негромко, сдавленно, будто смех вырывался против её воли, как вода сквозь плотину, и в этом смехе было что-то похожее на облегчение — такое же, какое чувствуешь, когда после долгой работы наконец выпрямляешь спину и слышишь, как хрустят позвонки. «Ты, кузнец, — сказала она, вытирая глаза — она не плакала, нет, просто смех выжал из них влагу, — когда всё это кончится, когда демоны уберутся обратно в свою Бездну или мы все умрём, пытаясь их туда загнать, я сделаю тебя паладином. Не по указу церкви — церковь меня ненавидит и проклянёт всё, что я сделаю. А по своему указу. По указу вдовы короля. По указу женщины, которая плюнула тебе в лицо». — «Я не умею молиться, миледи», — ответил я, и она покачала головой. «А я не умею проигрывать, — сказала она, вставая и отряхивая своё простое дорожное платье, серое, без единого украшения, — и знаешь что, кузнец? Ничему не бывает поздно. Даже учиться молиться. Даже учиться верить. Даже учиться быть человеком». И она пошла к лагерю, и я смотрел ей вслед, её хрупкую спину, её усталую походку, её распущенные волосы, которые ветер раздувал, как знамя, и думал: «Вот так ходят люди, которые несут на плечах целый мир».