Башня молчания

Часть первая. Лимб

"Нет пастыря, есть одно лишь стадо!

У всех одинаковые желания, все равны;

тот, кто мыслит иначе,

добровольно идет в сумасшедший дом."

Фридрих Ницше "Так говорил Заратустра"

Случайное утро.

Солнечное начало дня.

Сладко потянувшись в постели до мышечных судорог, вдохнув запах свежих простыней, почувствовав разгоряченной после сна кожей приятную шершавость ткани, каждую ее ниточку, прогрессивный писатель Бенджамин Ян встал с кровати. Шелковые трусы-шорты приятно облегали бедра, пол холодил ступни, и Бен на мгновение застыл в легкой истоме, припоминая сон.

Что снилось?

Снился новый роман.

Почему-то в сновидениях всё выглядело, слышалось и осязалось идеально. Ни одна нелепость, ни один заусенец, ни один шов не просматривался. Реальность сна конструировалась эклектично из разных частей, затем превращалась в мягкий кокон, а вот швы, морщины и складки не наблюдались, а кроме всего прочего, та реальность была данностью, законы которой принимались безоговорочно. Каждую ночь, появляясь во сне Бен, естественно, возникал в нем впервые. Но внутренний голос спорил: нет, ты не в первый раз здесь, ты всегда существовал в этой вязкой грезе, кроме нее ничего нет, ты часть разумного океана — среды, в которой твое сознание отправляется навстречу приключениям, так что не удивляйся и существуй. Океан-среда жил по законам, что были известны Бену.

Писатель застыл в задумчивости. Разумный океан? Где-то, что-то было такое. Но где? Возможно, в том же сне, возможно, затерялось среди прочитанных книг, но вкус будущего кофе разрезал нить рассуждений.

Кофе — бодрящий эликсир, то без чего не обходилось утро Бена, поэтому он направился к кухонному острову и произнес:

— Кофе. Медовый. Со сливками.

— Дзинь! — ответила кофемашина.

И только электрическое гудение приятное уху нарушило тишину.

Писатель снял с запястья фитнес-браслет и, машинально размяв кожу там, где легкий розовый след от ремешка, бросил взгляд на темный экран. Экран имитировал механические часы: золотые стрелки на медно-бордовом фоне. Римские цифры также сияли золотом. Несуществующая секундная стрелка не спеша пробиралась по биокристаллической панель – такое создавалось впечатление. Но ничего не было. Часы точно не существовали, они возникали из-за упорядоченной активности биокристаллов. Биокристаллы тускло мерцали, пряча за слаженной и красивой работой инопланетные технологии — нанороботы, пятьдесят лет назад найденные на Марсе.

Без десяти девять.

Браслет писатель положил рядом с кофемашиной.

Здесь, на высоте семьдесят шестого этажа застыло безмолвие. Пластиковые окна замыкали на себя городские звуки, не пуская их в квартиру. Человеческий муравейник три часа назад ожил, разгоняя кровь очередного дня. В тускло поблескивающем бисере бесконечных движений новый день постоянно менял урбанистическое болото Мега-Сити.

Акриловый белоснежный язык табурета с высокими ножками. Ягодицы писателя удобно устроились в нем, от языка было тепло. Бен рассеяно зевнул и заметил, что перестал думать о сне пять секунд назад. Это случилось ровно пять долгих секунд назад. Он пропустил этот пятисекундный всплеск времени, и постфактум осознал, что вычеркнул его из своей жизни.

Сон.

Новый роман.

Сделав глоток медового кофе со сливками, Бен, зажмурив глаза в ожидании грядущей реальности, погрузился в ненапечатанные строчки, в изящный шрифт текстового редактора.

<…>

2921 знаков с пробелами изъято цензурой.

<…>

Красная чашка опустела. Он не заметил, как напиток исчез в желудке. Остался лишь густой кофейный аромат, смешанный с холодной эмалью. Стенки чашки были толщиной чуть ли не в полдюйма и, залив даже кипяток, невозможно обжечься.

Адиабатический корпус посуды.

Бен поставил чашку в посудомоечную машину и отправился в душ.

В душе писатель старался ни о чем не думать, отдавшись под власть зыбких ощущений на коже. Прохладные ионизированные воды напоминали холодные шелковые нити и одновременно хрустальные шарики, что окатывали тело, как моллюск окатывает песчинку, превращая ее в жемчужину. Сравнение неправильное, но… Струйки текли, расслаблялись мышцы, капли звучно стучали по дну душевой кабины, исполняя какофоническую песнь водопроводных труб. Бен то ли вспомнил, то ли выдумал загадочную фразу, она пришла оттуда, из чрева города. Вот эта фраза: затерянные души горожан блуждают как воды в водопроводных каналах.

Каналы.

Телевизор.

Прогрессивный писатель, выйдя из душа, бросил фразу, как просигналил три раза в ночи фарами автомобиля:

— ТВ. Новости одной строкой. Читай.

Бен не хотел смотреть новости, только прослушать.

Нейросетевой женский голос зачитал новости, и они провалились в бездну беспамятства, как альпинисты, потерпевшие фатальную неудачу при восхождении, только две новости ловко зацепились за край сознания и выползли на вершину.

Первая касалась террористической организации, что бесчинствовала в Мега-Сити. Они опять что-то натворили. Это была довольно-таки странная группа беспокойных граждан, сумевших до сих пор прятаться в городе от полиции. Однако Бен не верил в ее существование, возможно, допускал, точнее, позволял быть радикалам, ибо думал о том, что, скорей всего, СМИ раздули новость, как надувают резиновый яркого цвета шарик. Не верил в террористов, которые не грабят и не убивают, а уничтожают музыкальные автоматы на улицах, а в супермаркетах, где фоном звучала музыка, они отключали насильно эту самую музыку, погружая добропорядочных потребителей в неловкую тишину. Кстати, радикальную группу иронично окрестили музыкантами. Группа не возражала, ибо публичная продажность распространялась и на маргиналов.

Вторая новость, зацепившись в мозгу, оставила недоумение. Бену пришлось дословно запомнить ее, так как нельзя объяснить это: группа темнокожих террористов захватила литерный поезд с сывороткой правды, следственный комитет предполагает, что с большой долей вероятности эликсир окажется на черном рынке. СМИ даже не заметили случайную рифму — «темнокожие террористы» и «черный рынок».

Темнокожий рынок.

Рынок темнокожих, торгующих светлокожими.

Повестка, однако.

Смешно.

— Что такое сыворотка правды? — вслух произнес Бенджамин Ян, вовсе не собираясь узнавать об этом.

Фраза машинально слетела с губ, и писатель застыл в удивлении, слушая электронный голос:

— Сыворотка правды. Изначально это были натуральные биохимические или синтетические вещества, вызывающие расслабление мозговых процессов до состояния, когда субъект неспособен контролировать вербальное поведение вкупе с потерей адекватной оценки мыслительных процессов, возникающих на внешние вербальные раздражители. Другими словами, субъект лишался способности утаивать информацию, которую он бы не желал разглашать. Однако в данном случае под сывороткой правдой понимается мифическое вещество, дезавуирующее объективный мир, то есть субъект, как бы находящийся под действием этого выдуманного вещества, не соглашается с мироустройством.

— Спасибо.

«И это странно, — удивился Бен, — это выходит… Это выходит, что человек отрицает реальность? Без всяких «но» и «если»? Без компромиссов?»

Он сел на диван.

Пора идти в спортзал.

Писатель надел легкие темные штаны и футболку, обтягивающую рельефный торс. Бену нравилось его собственное тело, и он не желал уступать прихотям чрева, которые подталкивали съесть еще один кусок. В этом мире, в мире Мега-Сити, все вредные вещи оказывались вкусными до одурения, если так можно говорить о пище. Вкусными в переносном смысле слова назвали не только еду.

Что же касается продуктов, то масла в огонь подливали рекламодатели еды и диетологические влиятели. Прослеживалась сезонная закономерность, некая синусоида пользы-вреда. То есть, если зимой продукт объявляли вредным, то тот же продукт весной становился полезным, ибо появлялось научное исследование диетологов, которое развенчивало мифы о питании. Именно что «развенчивала мифы» — фраза из телепередач Food-TV. Бенджамин понимал, откуда растут ноги, точнее руки корпоративных интересов, и его немного забавляла эта маленькая ложь, так как никто напрямую не признавался в истинных мотивах. Дело было не в полезности или вредности пищи, а в ее полезной и вредной роли в борьбе корпораций. Ничего ужасного он в этом не видел, так как свободная конкуренция — основа современной экономики.

Прогрессивный писатель вошел в лифт, а за ним последовал сосед. Юджин, кажется.

Кабина лифта представляла собой прозрачный цилиндр с непроницаемым для света полом и крышей.

«Свободная конкуренция — основа современной экономики», — повторил про себя Бенджамин Ян и удивился особенности человеческой памяти запоминать текст, забывая контекст.

Стеклопластиковая дверь голубой прозрачности закрылась, и кабина начала опускаться.

— Ой, простите, вы, вниз? — спросил Юджин, когда тот уже нажал сенсорную кнопку.

— Не беспокойтесь, мне на первый.

— Мне также. Утро доброе, мистер Ян. Как поживаете?

— Отлично. Чего и тебе желаю.

— Благодарю. У меня всё отлично, — и быстро улыбнувшись рядом искусственных зубов, сосед добавил: — Напомните мне, вы ведь не смотрите ТВ?

— В большей степени да, не смотрю.

— Ах, значит, сериал «Из жизни соседей»…

— Нет. Не смотрю и не смотрел.

— Жаль.

— Но вы можете поделиться своими наблюдениями.

Сосед захотел поговорить, поиграть пустыми словами.

Словесный пинг-понг.

Спускать в лифте вместе предстояло недолго, так что вряд ли болтливость Юджина могла надоесть, поэтому доброжелательное «можете поделиться» развязало язык:

— Честно говоря, я недолюбливаю современное телевидение, но… В последней серии «Из жизней соседей» главный герой, один из главных героев, неважно как его звать, вы все равно не смотрите, решается пойти в салон парикмахерской, чтобы сменить прическу.

— А каким образом прическа может повлиять на сюжет?

— Не говорите так. Еще как может. Прическа. Она может. В предыдущем сезоне это разрушило целую семью. Я понимаю, мистер Ян, вы смотрите на это как писатель, а я смотрю как обыватель, то есть зритель. Конечно, меня возмущает данный сюжетный поворот. Вдруг без всяких предпосылок герой переходит улицу в неположенном месте, благо машин мало, он пересекает проезжую часть без последствий и оказывается на другой стороне улицы, где находится салон красоты. Символика ясна. Перейти улицу в неположенном месте — это решится на кардинальные перемены в своей жизни, а сменить прическу — тем более.

До первого этажа осталось меньше минуты.

Бен задумался над тем, отчего люди поливают словесной грязью телевизор, но смотрят его?

Пренебрежительное отношение к ТВ было модой, щекотавшей нервы. Публично житель Мега-Сити ругал прямоугольник, висящий у него в квартире под потолком, и источающий световой, цветной и звуковой шум, но как бы тайно одним глазом порой вглядывался в око телевизионного циклопа. Подспудно горожанин понимал, что искусственно созданная запрещенность (отчасти им поддерживаемая) отдавала душком, но это был респектабельный душок. Все эти действия походили на действия человека, отправившегося в гастрономический тур по кухням мира и случайно зашедшего в экзотический ресторан. Там подали ему тухлые яйца, чуть забродившую рыбу в маринаде, сыр с червями и плесенью и прочее под видом нормальной пищи. Гастрономическому туристу ничего не остается, как попробовать, слегка морщась, кивать, будто что-то понимая, или давая знать, что со временем он поймет все эти кулинарные извращения. Ведь не может он просто так покинуть ресторан, ибо ради этого он и живет — потреблять. Так и горожанин не может просто так отключить телевизор и выколоть циклопу глаз.

Юджин продолжал говорить. Бен ловил слова, до конца не понимая их, но не имел права молчать, поэтому, имитируя мыслительный процесс, вставил задумчиво фразу:

— Возможно, вы правы, прическа играет роль.

Дверь лифта открылась.

— До свидания, мистер Ян. Хорошего дня.

— И тебе. Счастливо.

«Красивые машины, красивая еда, красивые женщины, красивые интерьеры квартир, красота холодная и лаконичная — всё это фетишизм муравья», — вдруг подумал прогрессивный писатель.

Муравей бежит по муравейнику и несет травинку на спине. Все мы носим травинку на спине, каждый свою, чужие травинки нас не интересуют, ибо каждый житель Мега-Сити считает, что несет тяжелую ношу, а что касаемо прически, которая играет важную роль, как полноценный актер, так это симптоматично. Вещи в жизни потребителя это первая скрипка в городском оркестре, даже больше — они те самые травинки на муравьиных спинках.

Зал фитнеса был наполовину пуст, не смотря на десятый час.

Встав за тренажер, имитирующий человеческую ходьбу, Бен только сейчас заметил, что забыл браслет. Наверно, решил он, совершенно не жалея, остался лежать рядом с кофемашиной.

Очередной день, не сулящий перемен, вдруг стал иным. Это первый день, когда прогрессивный писатель забыл фитнес-браслет дома, но сожалеть об этом Бен не хотел, хоть и желал. Время в спортзале без фиксации физиологических функций — небольшой эксперимент.

Он сошел с тренажера, разделся до трусов и подумал вновь о забытом гаджете. Ему почудился дух свободы, белым цветком распустившимся внутри, там, где сердце. Впервые писатель лишился, пусть и формально, собственного тела, перестал ощущать его через электронный механизм. Бен встал на тренажер и начал раскачивать педали, а руками лениво тянуть рычаги, но, попав во власть ритмичного металлического скрипа, ускорился. Теперь он не человек, а симбиоз стального агрегата и собственного тела, которое ученые по недоразумению называли homo sapiens.

Писателю было непривычно заниматься спортом без музыки, но он привык к новой ситуации быстро, какая-то музыка звучала в мозгу по старой памяти. Что Бен слушал недавно? Трудно ему вспомнить. Какой-то новомодный retro style, или как его называли сокращенно retyle — стиль, когда композиция разукрашивалась дополнительно музыкальными красками тысячелетней давности. Бен плохо разбирался в музыке, ведь он писатель, а не музыкант или музыкальный критик, для него это было фоном, что сопровождал жизнь каждого горожанина. Музыка звучала всюду: в наушниках, в магазинах, в спортзалах, в кафе, в ресторанах. В музыкальных автоматах она звучала всегда, ее никто не включал и не выключал, генератор случайных чисел выхватывал из сети любые пять композиций и, как говорили, засвечивал их — и так двадцать четыре на семь и триста шестьдесят пять дней в году.

Сегодня спортзал молчал.

— А почему музыки нет? — спросил Бенджамин Ян у персонала учреждения.

— Вчера вечером музыканты постарались. До сих пор восстанавливаем, — был ответ.

Как оказалось, руки вандалов не коснулись телевизоров. Они были замаскированы зеркальными стенами. Музыканты, конечно, знали о существовании видеопанелей, которые проявлялись, как только посетитель хотел что-нибудь посмотреть. Для этого достаточно взять беспроводные наушники из пенала внизу зеркала, отражающая поверхность исчезала под действием электрических импульсов, обнажая темно-серый прямоугольник. Панель начинала светиться. «Интересно, — подумал Бен, — а отчего их волнует лишь музыка, ведь по телеканалам тоже…».

Он не додумал мысль, взял наушники из пенала, вставил в уши и занял другой тренажер: сел, раздвинув ноги. Экран загорелся. Наклонами головы налево и направо переключил каналы, нашел информационный блок. Взявшись за рычаги тренажера, и упираясь локтями в подушки-подлокотники начал монотонные движения, как ему показалось, попадая в ритм новостного потока.

Первая новость касалась сыворотки правды. Бен не особо вслушивался, больше смотрел. Картинка была живописной: открытое безлюдное пространство, словно обворованное. Какие-то песчаные рыжеватые насыпи, походившие на поверхность далекой чужой планеты, занимали весь обзор репортерской камеры. Насыпи скучали по деятельным человеческим рукам, и только железнодорожное полотно говорило, что руки здесь побывали. Что хотел сказать этим оператор, не ясно. Наверно, показать рельсы, по которым угнали литерный поезд с сывороткой правды, но всё это виделось Бену таким нереальным, ведь сама сыворотка оказалась мифом. Конечно, он — прогрессивный писатель, фантазии ему не занимать, и можно додумать вымышленный мир, в котором люди верят в существование подобных чудодейственных веществ, но, самое главное, новости не дали определенности, словно журналист, говоривший за кадром, то ли что-то скрывал (это маловероятно), то ли ему была неинтересна тема репортажа (это вероятнее всего).

Следующим шло короткое интервью с Константином Кондратьевым. Он был совладельцем корпорации «BIOTEC».

— …Удивительно то, что мы стоим на пороге тридцать первого века, а великая загадка всех времен — человеческий мозг — так и не разгадана. Конечно, операции по 3D-принтингу позволяют штамповать в промышленных масштабах любые органы, кроме мозга. Трансплантация отошла в прошлое. Только страны третьего мира, пусть и успешно, используют это древнюю биотехнологию, но мозг… Поймите, никто не смог создать точную его копию.

— А нейроволокна?

— Да, они являются составными частями головного мозга, но воспроизвести детали — это одно, а заставить их работать в связке мы не смогли. Я думаю, что проблема заключается в том, что до сих пор не определено понятие сознания. Казалось бы, всё просто. Оно, вроде, находится в мозгу, в этом самом большом, если так можно говорить, нервном узле, но каким-то невероятным образом сознание не до конца тождественно нейроволокнам в голове. Здесь проблема не биологическая, а, наверно, онтологическая.

— Это похоже на идеализм…

— Вовсе нет. Возможно, я неточно выразился. Онтология — наука о бытии и, кажется, мы несколько столетий копали не в том направлении, изучали не ту сторону бытия. Я не хочу сказать, что суть сознания надприродна, скорее всего, сознание имеет иную природу, которую мы до конца не познали.

— То есть, чтец мыслей — вполне материалистичен?

— Да. Что такое мысли? Это электрические импульсы. Мы знаем, где они возникают, мы знаем их форму, или, как говорят нейромантологи, модулярность, то есть мы можем их расшифровать, но не знаем причин возникновения. Мы в силах прочитать мысли умершего человека до определенной степени: пока мозг не умрет окончательно, но мы опять-таки не можем вернуть полноценную жизнь мозгу, потому что… Что?

— Сознание?

— Именно. Оно будто во время смерти покидает мозг. Если провести аналогию, вы же не будете жить в частном доме, который разрушается на ваших глазах и не подлежит восстановлению. Сознание не тождественно нейроволокнам в голове каждого человека, хотя… Вроде бы… И тождественно. Меня настораживает подобная неопределенность, присущая квантовой физике, а не биологии. Я многие года размышлял над этой проблемой, словно стоял перед неприступной стеной, силясь отыскать брешь в ней. Я могу сказать вам точно только одно: сознание имеет другую более сложную природу, а головной мозг есть часть этой природы. Образно выражаясь, мозг — маска на лице сознания.

Получается, решил Бенджамин Ян, сознание способно пользоваться другим мозгом. Если мозг, действительно, маска, то маску можно менять. Но всё это гипотеза…

Далее…

Кулинарное шоу началось почти без рекламных пауз. Реклама – короткая презентация-прокладка межу передачами, демонстрирующая еще одну ненужную вещь для повседневности. И вот, театр одного актера, ибо женщина в полном одиночестве на кухне руководила гастрономической симфонией. Порхала от одной рабочей поверхности к другой, говорила быстро, ворковала, обращалась к невидимому зрителю, но создавалось впечатление, что зритель как раз находился в студии. Он прятался за камерой, возможно, это был сам оператор. На блогершу женщина не походила, так как не наблюдалось в ней нарочитой пошлости. Всё выглядело прилично и в то же время…

Бен, задумавшись, перестал делать механические движения.

«И в тоже время, что? — спросил сам себя писатель и сразу нашелся: — В тоже время атмосфера какая-то противоестественная, но это придает шарм, манкость, флёр, и да, имеется куча слов кроме всех прочих, потому что человеческий язык безграничен, вариативен, он рождает новые звуки и новые смыслы. Язык пластичен, его нельзя убить. Ведь забрасывать его словесным мусором можно, но бесполезно, он скинет шелуху и оставит себе самое необходимое. Кстати говоря, те самые музыканты общаются между собой на архаичном языке, который был порожден виртуальный средой и был популярен тысячу лет назад. Кто знает, кто знает…».

Бен ни разу не слышал музыкантов, как они беседуют. Писатель решил, что эти террористы на самом деле являются террористами в кавычках. Так, мелкие хулиганы. Перерезали провода аудиосистем и на этом их терроризм закончился. Мега-Сити, пронизанный насквозь радиосигналами, может создавать помехи, а древние металлические проводники, спрятанные в экраны, предпочтительнее, но они слабое место и лакомый кусок…

«Лакомый кусок, — разочаровано под нос пробубнил писатель, — какая пошлость, какой штамп».

Бенджамин Ян поменял положение на спортивном снаряде: сел спиной к видеопанели. Он только слышал восторженный голос ведущей, которая готовила очередное гениальное блюдо. Бен удивился словосочетанию «гениальное блюдо». Странно было применять его к мертвой материи. Какова гениальность блюда? С человеческой гениальностью проще: чем больше производит шума его творение в пространстве и во времени, тем оно гениальнее. Раньше думали, что hype (шумиха и показуха), есть нечто, что противопоставляется настоящему таланту или гениальности, гений не опускается до сотрясания общественного воздуха, но оказалось иначе: ошибались и те и другие. Hype — всего лишь свойство художественно одаренной индивидуальности, можно сказать, приятный бонус, забавная виньетка на творческом узоре личности.

Бен вернулся к слову «блогерша». Оно — символ пошлости, безвкусицы и безвкусности. Также как и «блогер». Еще реже звучали слова «блогерка» и «блоггиня». Пресность и очевидность. Hype без таланта. Бен вспомнил, как недавно в сети одна блогерша вела стрим на собственных ягодицах. Конечно, никто ягодиц не видел, на них была напялена ткань для хромакея, отчего само собой возникал в чате вопрос: это стрим или намек на стриптиз? Забавный неологизм возник тогда: стримтиз. Смысл его — верх пошлости. Некоторым понравилась такая находка, другие обозвали блогершу силиконкой, то есть силикон вместо мозгов, ибо придумать идею с ягодицами можно лишь при добровольном отключении мозга, или при отсутствии оного.

Бен повернулся к экрану. Ведущая заканчивала. Она испекла булочки с корицей. Они представляли собой спирально закрученные башенки, словно замки из песка, которые слепил, играя, ребенок. Оставалось заварить сладкий зеленый чай. «Какой аромат, послушай!». Ведущая поднесла тарелку фисташкового цвета к камере. Булочки были уложены на посуде по спирали. Бен вспомнил запах корицы. Воображаемый запах тонкой струйкой проник в мозг и стал беспокоить. Мысли потекли в направлении кафе. «Неплохо бы», — капнула машинально мысль, растворившись в приятном ожидании. Писатель представил, как после душа зайдет домой (надо взять фитнес-браслет) и отправится перекусить.

Телемагазин скользнул душным призраком мимо слуха и зрения. Бен не запомнил, что там предлагали купить. Очередной завуалированный приказ: звоните немедленно и кроме этой ерунды вы получите еще одну ерунду бесплатно. Такое впечатление, что без этой ерунды нормальному человеку невозможно прожить ни дня, но поскольку монтажные кадры в телемагазинах всегда зациклены, постоянно теряешь смысл происходящего. Даже не смотришь как кролик на удава, скорей уж как баран на мертвые письмена.

Бен выключил телевизор, вернул наушники в нишу под зеркалом и отправился в душ.

В душе переговаривались два человека. Писатель заметил их раньше в зале. Они тоже сидели за снарядами в наушниках и смотрели другие каналы.

— Что-то эти музыканты…

— Что ты сказал?

— Я говорю, музыканты!

— Музыканты?

— Да.

— Что музыканты?

— Ну, язык…

— Язык… А! Язык?

— Да. Слышал, как они говорят?

— Откуда?

— В сети…

— В сети есть что-то?

— Да.

— Не смотрел. Не попадалось. Да и не интересно.

— Их нет в рекомендациях.

— Серьезно? То есть, ты копался в сети?

— Интересно же!

— Ну, и что?

— Архаика.

— М?

— Ну, например, слушай.

И незнакомец, как показалось Бену, выдал поток бессмысленных слов: «…Плюс один — Абанамат, креатив замутный бу — Урлы солью и бу аццкий отжег — Тема, мля, красавчег — Драже йесчо — АД2 — Пожжее — Ок, пышы йесчо — Замут дрочеров, падонги полосатые джыдаи — в газенваген».