- -
- 100%
- +
Я остановилась рядом.
Даниэль подошел к водительской двери.
Ни один из нас не улыбнулся.
— Ты всегда приезжала вовремя, — сказал он.
Голос изменился меньше, чем я ожидала.
— Ты всегда начинал с комплимента.
Он взглянул на воду за моей машиной.
— Это не был комплимент.
— Тогда все осталось на месте.
— Не совсем.
Порыв ветра ударил дождем в открытую щель окна. Я подняла стекло на несколько сантиметров.
Он был старше, разумеется. Это наблюдение было настолько бессмысленным, что я разозлилась на себя за него. Не старше того человека, которого я помнила. Старше вместе со мной. В этом была неприятная разница.
— Я еду на лодочную станцию, — сказала я.
— Уже приехала не туда.
— Очень смешно.
— Станция дальше по западной дороге. Но обратно через низину ты сейчас не проедешь.
Как будто в подтверждение, волна перелилась через край и оставила поперек дороги полосу белой пены.
— Пять минут назад проехала.
— Море не подписывало договор повторять трюк.
Это мог сказать только человек, проведший слишком много лет рядом с водой. Или человек, выросший на Скарре.
Он развернул знак лицом к дороге. «ЗАКРЫТО: ПРИЛИВ».
— Мне нужно сорок минут, — сказала я.
— Вода не интересуется твоим расписанием.
— И ты, вижу, тоже.
Он посмотрел на меня чуть дольше.
— Я пятнадцать лет не интересовался твоим расписанием, Лея. Давай не ломать хорошую систему в первый час.
Попал точно. Без повышения голоса.
Я положила обе руки на руль.
— Где оставить машину?
— У станции. После пика посмотрим. Если ветер не усилится, примерно через час дорога начнет отдавать обратно то, что забрала.
— У меня ужин.
— Соболезную.
Он пошел к своему пикапу.
Я задержалась еще на секунду. Вода уже закрывала те плоские камни, по которым я только что проехала. На Скарре прилив никогда не выглядел как событие. Не было одной волны, после которой мир становился другим. Просто еще один камень исчезал, потом еще один, и в какой-то момент дорога переставала быть дорогой.
В детстве мне казалось несправедливым, что море может менять правила, не предупреждая. Теперь я знала: предупреждения были. Просто они редко звучали так, как людям хотелось.
Я могла развернуться и поставить машину у закрытого знака, как будто этим доказала бы что-то важное. Вместо этого поехала за ним.
Лодочная станция изменилась сильнее дома.
Когда мы были подростками, это был деревянный сарай, два причала и автомат с кофе, который выдавал жидкость цвета ржавчины. Теперь к старому зданию пристроили металлический ангар, на крыше вращался маленький ветровой датчик, а у стены стояла яркая спасательная лодка на прицепе. Над дверью горела белая лампа.
Даниэль припарковался рядом и жестом показал место для меня.
Внутри пахло мокрой веревкой, резиной и кофе. Последний, судя по виду машины в углу, все еще был способен растворять металл.
От прежней станции сохранилась дальняя стена. Я поняла это по латунному колоколу возле двери — маленькому, с зеленоватым налетом у крепления. Раньше им звонили, если кто-то возвращался с моря в тумане. В шестнадцать лет Алиса однажды дернула веревку посреди тихого июльского дня и заставила половину поселка выйти к воде. Даниэль потом полчаса объяснял ей разницу между шуткой и сигналом бедствия.
Она слушала, кивая с таким серьезным лицом, что я почти поверила в раскаяние. На следующий день к языку колокола была привязана записка: «На случай, если бедствие будет скучным».
Я посмотрела на веревку. Теперь она была обрезана выше человеческого роста.
— Это из-за Алисы? — спросила я.
Даниэль проследил мой взгляд.
— Нет. Туристы.
— Разочаровывающе.
— Она бы тоже так сказала.
Мы оба замолчали.
Он произнес ее имя без осторожности. Не снизил голос, не сделал паузу перед ним, как делали люди на похоронах, будто «Алиса» стало словом, требующим разрешения. Я не знала, благодарна ли ему за это.
На стене над рабочим столом висела карта острова под прозрачным пластиком. Берег был исчерчен карандашными отметками глубин и короткими датами. Рядом — фотографии спасательных лодок, сертификаты, список дежурств. Ни одного снимка семьи. Ни одного нашего.
Глупо было ждать.
Пятнадцать лет — достаточно долгий срок, чтобы убрать фотографию человека, который однажды уехал, а потом сделал молчание своим самым последовательным способом общения.
Я сама не хранила его снимков на виду. Это казалось веским аргументом ровно до тех пор, пока я не вспомнила коробку в нижнем ящике стола в моей квартире.
Даниэль открыл шкаф, и я отвернулась к карте.
— Ты здесь работаешь? — спросила я.
— Иногда.
— Марк сказал, ты владеешь станцией.
— Это не исключает работу.
Я сняла мокрое пальто.
— У меня конкретный вопрос.
— Я догадался. Ты редко приезжала ко мне просто посмотреть на лодки.
Фраза прозвучала почти нейтрально. Почти.
Он повесил мою куртку на спинку стула, не спрашивая, и тут же отступил к столу. Когда-то я знала, где в доме его отца лежат запасные кружки. Теперь не знала, куда положить руки в помещении, которое принадлежало ему.
— Мне нужны таблицы приливов за октябрь две тысячи одиннадцатого, — сказала я.
Даниэль перестал открывать шкаф.
Пауза была короткой. Ее можно было бы не заметить, если бы я не зарабатывала на жизнь тем, что замечала короткие паузы.
— Зачем?
— Сравниваю кое-что.
— Что именно?
— Время.
— Очень исчерпывающе.
Он достал две кружки.
— Мне не нужен кофе.
— Тогда не пей.
Он налил обе.
Я осталась стоять.
— В интернете есть таблица, но она дает поправку плюс-минус восемнадцать минут.
— Для общего прогноза нормально.
— А если мне нужно точнее?
— Через пятнадцать лет?
— Через пятнадцать лет.
Даниэль оперся ладонями о стол.
— Есть архив метеостанции. Есть данные порта на материке. Старые локальные таблицы могли остаться в бумагах совета. Но точность, которую ты ищешь, зависит не только от таблицы. Ветер, давление, направление волны. На западной стороне вода может прийти иначе, чем в южной бухте.
— А у маяка?
Его взгляд изменился.
Не сильно. Он просто перестал смотреть на меня как на человека, который неожиданно появился спустя пятнадцать лет, и посмотрел как на вопрос, который нужно правильно понять прежде, чем отвечать.
— Что у маяка?
— Прилив. Он отличается?
Даниэль взял свою кружку, но не отпил.
— Там скала. Все зависит от точки.
— От какой точки?
— Лея.
— Что?
— Ты приехала два часа назад.
— И уже успела задать вопрос. Продуктивный день.
Он поставил кружку.
— Почему маяк?
Я подумала о конверте в кармане сумки. О фотографии шарфа. О четырех словах матери.
— Потому что Алису нашли после того, как она пошла туда.
Я ожидала, что он отведет взгляд.
Он не отвел.
— Ее нашли не у маяка.
— Я знаю.
— Тогда формулируй точнее.
В голосе появилась резкость, которой секунду назад не было.
Я почувствовала знакомое профессиональное движение внутри: не подозрение еще, а желание повторить вопрос медленнее и посмотреть, что изменится.
— Полиция решила, что она упала со скалы возле маяка, — сказала я. — Мне нужно понять воду в ту ночь.
Даниэль молчал.
Снаружи ветер толкнул металлическую дверь ангара. Где-то в стене коротко дрогнуло стекло.
— Ты расследуешь смерть сестры? — спросил он.
— Нет.
Он поднял бровь.
— Я проверяю одну вещь.
— Конечно.
— Что означает это «конечно»?
— То, что ты всегда называла расследованием момент, когда уже переставала спать.
— Ты не знаешь, как я работаю.
— Теперь — нет.
Это «теперь» осталось между нами дольше, чем следовало.
Я взяла кружку только для того, чтобы сделать что-нибудь руками. Кофе был слишком горячим.
— Мать оставила мне фотографию, — сказала я.
Даниэль посмотрел на сумку.
— Какую фотографию?
— Полицейскую. Северная тропа. Шарф Алисы.
Он медленно выпрямился.
— Ева хранила материалы дела?
— Похоже.
— И что она написала?
— Почему ты решил, что она что-то написала?
— Потому что Ева не оставляла людям фотографии без инструкции, что с ними чувствовать.
Я неожиданно усмехнулась.
Смех вышел коротким и сразу исчез. Но он был первым, что между нами не требовало защиты.
Даниэль тоже почти улыбнулся. Потом посмотрел в окно.
За стеклом по асфальту текла вода. С дальнего края бухты срывалась белая пыль брызг.
— Завтра будет хуже, — сказал он.
— Насколько?
— Ночью придет фронт. Потом ветер развернется на северо-запад. Паром, скорее всего, снимут минимум на день. Может, на два.
— Очень гостеприимно.
— Остров старается.
— Марк сказал примерно то же самое.
— Тогда впервые за много лет я с ним согласен.
Я посмотрела на часы. 17:19.
— Высокая вода в двадцать восемь?
— По таблице. Здесь сегодня раньше на несколько минут.
— Из-за западного ветра.
Он взглянул на меня.
— Ты быстро учишься.
— Я читаю.
— Это тоже помню.
Я поставила кружку на стол.
— Значит, старые поправки можно получить у совета?
— Я посмотрю, что у меня оцифровано. Не обещаю, что сегодня.
— Я не просила тебя искать.
— Ты приехала ко мне в прилив за таблицами пятнадцатилетней давности. Есть формы просьбы более изящные, но смысл обычно тот же.
Мне хотелось сказать, что я справилась бы сама.
Вместо этого я спросила:
— Почему ты здесь сегодня?
— Я здесь почти каждый день.
— Я не о станции.
Даниэль не ответил сразу.
— Нора позвонила вчера. Сказала быть в «Черном Утесе» сегодня вечером и взять вещи на неделю.
— Тебе тоже?
— Похоже, мы оба читаем письма нотариуса выборочно.
— Ева оставила тебе что-то?
— Нора не сказала.
Ветер ударил в окно так сильно, что на мгновение стекло выгнулось внутрь.
Даниэль повернул голову к бухте, оценил волну и снова посмотрел на меня.
— Мне интереснее другое.
— Что?
— Ева сказала тебе, почему позвала именно меня?
ГЛАВА 3
Условия
— Нет, — сказала я.
Даниэль не переспросил.
За окном лодочной станции вода почти сравнялась с краем дороги. Белая пена проходила по асфальту короткими языками и исчезала в канаве. На часах над дверью было 17:21. Я посмотрела на него, потом на карту острова.
— Ева не объясняла мне, зачем ты нужен.
— Мне тоже.
— И ты все равно пришел.
— Ты тоже.
Это было трудно оспорить, поэтому я не стала.
Мы выехали со станции через сорок минут. К тому времени дождь стал ровнее, а вода на нижней дороге перестала прибывать. Даниэль проехал первым, медленно, держась ближе к каменной стене. Я повторяла его траекторию, хотя сама себе сказала, что делаю это из-за света его фар, а не потому, что доверяю ему выбирать дорогу.
В «Черный Утес» мы приехали без десяти семь.
У дома теперь стояли еще две машины.
Серебристый универсал отца я узнала сразу. Он менял машины каждые несколько лет, но всегда покупал один и тот же цвет, будто серый был не цветом, а способом не принимать решение. Рядом стоял темно-синий арендованный седан.
— Александр, — сказал Даниэль, заметив мой взгляд.
— Ты следишь за его автопарком?
— На острове одна прокатная машина такого класса. Она приехала утренним паромом.
— Конечно, ты знаешь.
— Я живу здесь.
Он сказал это без вызова, но фраза все равно нашла нужное место.
Я заглушила двигатель.
— В семь ужин.
— Марк прислал расписание?
— Марк родился с расписанием.
На этот раз Даниэль улыбнулся открыто. Всего на секунду.
Потом мы вышли под дождь.
В холле было теплее, чем следовало. На батарее сушились мужские перчатки, у лестницы появились два чемодана, а из столовой доносился голос Виктора.
— …я не говорю, что нужно было игнорировать ее желание. Я говорю, что мертвые обычно не назначают совещания.
— Твоя бывшая жена всегда любила нововведения, — ответил Александр.
Я остановилась, снимая пальто.
Голос Александра я слышала на похоронах два дня назад. Тогда он говорил у могилы о том, что Ева «никогда не боялась человеческой правды». Я едва не рассмеялась в самый неподходящий момент.
Сейчас в его голосе не было траурной гладкости. Это почему-то раздражало меньше.
Марк вышел из библиотеки с телефоном в руке.
— Семь минут, — сказал он вместо приветствия.
— И я тоже рада тебя видеть.
Он посмотрел на Даниэля.
— Нора подключится в половине восьмого. Связь проверили.
— Поздравляю, — сказал Даниэль.
Марк задержал на нем взгляд.
— Комната тебе приготовлена на втором этаже.
— Я живу в четырех километрах отсюда.
— Это вопрос к Еве, не ко мне.
— Большинство вопросов здесь теперь к Еве.
Марк поджал губы. Я вспомнила его мокрые следы в холле час назад, вопрос о генераторе и то, как быстро он сообщил Даниэлю, где тот будет спать. Три дня в доме явно дали брату ощущение временного назначения управляющим всем, что осталось после матери.
— Отец уже здесь? — спросила я.
— В столовой.
— А Александр?
— Тоже.
Он перевел взгляд на мою сумку.
— Ты нашла то, что искала у Керна?
— Кофе.
— Тогда поездка оправдана.
Я прошла мимо него.
Виктор стоял у окна столовой с бокалом воды. Не вина. Я заметила это раньше лица и тут же разозлилась на себя.
Он обернулся.
— Лея.
Пять лет назад он перестал пить. По крайней мере, так говорил Марк. Мы виделись с отцом трижды за это время — два раза в ресторанах и один раз на похоронах его старшего брата. Во всех трех случаях между нами стояла вода в красивых бутылках и осторожное соглашение не обсуждать прошлое.
Сейчас он выглядел старше, чем два дня назад. Возможно, похороны просто позволяли людям временно спрятаться за правильной одеждой.
Он подошел и раскрыл руки, не касаясь меня.
Я сама сделала последний шаг.
Объятие получилось коротким.
— Как добралась?
— По воде и против здравого смысла.
— Значит, нормально.
Он посмотрел на меня внимательнее, но не спросил ничего еще.
Александр поднялся из-за стола.
Ему было немного за пятьдесят, и он принадлежал к редкой категории мужчин, которые с возрастом становятся не привлекательнее, а убедительнее. На похоронах он был в черном пальто. Сейчас — темные брюки, белая рубашка без галстука, рукава закатаны ровно на два оборота.
— Лея.
— Александр.
Он протянул руку. Я пожала.
— Мне жаль, что мы снова встречаемся при таких обстоятельствах.
— У нас не было других.
Едва заметная пауза.
— Справедливо.
За спиной появился Даниэль.
Александр повернулся к нему с теплой деловой улыбкой.
— Керн. Давно не виделись.
— На похоронах были в одной часовне.
— Я имел в виду до этого.
— Тогда да.
Я посмотрела на стол.
Пять мест.
Не четыре семейных и одно гостевое. Пять одинаковых приборов.
Раньше за этим столом мест всегда было больше, чем нужно. Ева ненавидела тесноту и держала два лишних стула даже за семейным ужином, будто в любой момент мог появиться человек, которого стоило впечатлить. Сегодня лишние стулья убрали к стене. Один стоял возле серванта, второй у окна. Я поймала себя на том, что считаю: отец, Марк, я, Александр, Даниэль. Пять.
Алиса не имела отношения к арифметике, но ее отсутствие все равно выглядело шестым местом.
Я выбрала стул спиной к окну. В детстве там сидел отец. Мать предпочитала место напротив двери, откуда видела каждого, кто входил или пытался выйти. Сейчас ее стул оставался пустым не из уважения. Просто никто не захотел его занимать.
Марк вошел последним.
— Можно хотя бы поесть до нотариуса?
— Это ты спрашиваешь или объявляешь? — сказал Виктор.
— Я пытаюсь добиться одного нормального действия за вечер.
— Ошибка в выборе дома, — сказал Александр.
Марк не улыбнулся.
Ужин приготовила женщина из поселка, которую я не знала. Она оставила все в духовке и ушла до прилива. Рыба, картофель, теплый хлеб, салат, который никто не трогал. Разговор сначала держался на безопасных вещах: дороге, погоде, отмене завтрашнего парома.
Потом отец спросил:
— Кто-нибудь знает, что именно Нора собирается нам сказать?
Марк положил вилку.
— Я знаю то же, что и вы.
— Ты три дня здесь.
— Потому что разбираю документы.
— Какие?
— Те, которые остаются, когда человек умирает.
— Очень конкретно.
— Отец.
Одно слово, и я снова услышала, как Марк разговаривал с ним в двадцать три. Тогда он тоже умел ставить точку голосом.
Александр отломил кусок хлеба.
— Нора сказала мне только, что сегодня будет оглашена отдельная часть распоряжений Евы.
— Отдельная от завещания? — спросила я.
— Формально — приложение к структуре траста.
Марк посмотрел на него.
— Ты это откуда знаешь?
— От Евы. Она обсуждала со мной судьбу литературных прав.
— Когда?
— В течение последних двух лет. Это не тайна.
— Для меня, видимо, была.
— Ты управлял текущими лицензиями. Она обсуждала наследование.
Марк взял стакан.
— Удивительно удобное разграничение.
В 19:28 ноутбук на буфете издал короткий сигнал.
Марк встал так быстро, будто ждал освобождения.
Экран включился, и появилась Нора Бекет. За ее спиной были белая стена, книжный шкаф и край настольной лампы. Она все еще носила тот же серый костюм, в котором была на похоронах, или имела несколько одинаковых. Для нотариуса это казалось разумным.
— Добрый вечер. Все присутствуют?
Марк повернул ноутбук так, чтобы камера охватывала стол.
— Пятеро.
Нора посмотрела на экран.
— Лея, Виктор, Марк, Александр, Даниэль. Благодарю.
Я заметила, как отец слегка повернул голову при имени Даниэля. Не удивился. Скорее проверил, действительно ли услышал правильно.
— Прежде чем мы начнем, — сказала Нора, — я хочу уточнить одну вещь. То, что я сейчас оглашу, не является требованием находиться на острове против вашей воли. Вы вправе уехать в любой момент, когда транспортное сообщение позволяет сделать это безопасно.
— Обнадеживает, — сказал Виктор.
Нора не отреагировала.
— Однако добровольный отъезд до истечения установленного срока будет иметь финансовые последствия, предусмотренные Евой Вороновой в наследственном трасте.
Марк наклонился вперед.
— Какие именно?
Я посмотрела на него.
Конечно.
Нора открыла папку.
— Срок составляет семь последовательных календарных дней, начиная с сегодняшнего дня. Окончание — в двадцать два часа седьмого дня, после выполнения последнего условия.
— Какого условия? — спросил отец.
— Каждый вечер в двадцать два часа все пятеро должны присутствовать в «Черном Утесе» при просмотре одной видеозаписи, подготовленной Евой заранее.
Никто не сказал ничего.
Дождь прошел по окнам столовой мелкой дробью.
Я посмотрела на Марка. Он смотрел не на Нору, а на темный экран телевизора у дальней стены.
— Семь записей, — продолжила она. — По одной на каждый день. Записи не могут быть открыты раньше установленного времени.
— Не могут юридически или технически? — спросил Александр.
Нора подняла глаза от папки.
— Технически.
— Значит, она использовала свой архивный контур?
Я посмотрела на него.
Нора сделала паузу.
— Насколько я понимаю, да.
Александр кивнул.
— Тогда файлы, вероятно, зашифрованы отдельно от обычного хранилища. Ева настроила такую систему для поздних рукописей после утечки три года назад.
— Ты знаешь устройство ее домашнего архива? — спросила я.
Он повернулся ко мне.
— Издатель иногда знает, где автор хранит единственную копию книги, за которую издательство уже заплатило.
— Единственную?
— Ева любила драму, но не настолько. Были резервные копии.
Нора кашлянула.
— В данном случае доступ контролирует отдельная программа. Я не располагаю ключами до назначенного времени и не могу изменить последовательность.
— Мама оставила квест, — сказал Марк.
— Марк, — произнес Виктор.
— Что? Мы все думаем это слово, просто я экономлю время.
— Ева называла бы это структурой, — сказал Александр.
— Ты, конечно, знаешь, как она это называла.
На этот раз Александр не ответил.
Нора продолжила:
— Если кто-либо из пяти участников добровольно покинет Скарр до окончания срока без медицинской необходимости или распоряжения экстренных служб, его индивидуальная доля из условного резерва переходит фонду «Северный берег».
— Размер? — спросил Марк.
Отец посмотрел на него.
— Серьезно?
— Да, серьезно. Если она привязала поведение живых людей к деньгам, я хочу знать к каким.
Нора назвала сумму.
Даже Александр перестал держать лицо нейтральным.
Я не пересчитала ее в квартиры, годы зарплаты или количество причин ненавидеть мать. Марк, судя по выражению, сделал все три операции сразу.
— И это только индивидуальная часть? — спросил он.
— Да. Кроме того, существует общий семейный резерв. Если один из вас добровольно прекращает участие, половина этого резерва также уходит фонду, независимо от того, кто именно уехал.
— То есть она поставила нас следить друг за другом, — сказал Виктор.
— Формулировка траста иная.
— Уверен.
— А если уедут двое? — спросил Марк.
Я посмотрела на него.
Он заметил.
— Я не собираюсь уезжать. Я выясняю правила.
— Ты всегда сначала выясняешь цену, — сказала я.
— Потому что цена существует независимо от того, нравится тебе это или нет.
Нора подняла ладонь.
— Есть еще одна часть. У каждого из вас есть отдельный имущественный интерес, который окончательно переходит к вам только после завершения семи дней.
Она начала читать.
Марк — контрольный пакет компании, управляющей частью литературных прав и семейных активов.
Мне — денежный траст и доля в доме, которую я не просила.
Виктору — инвестиционный счет и несколько объектов, оставшихся в совместной собственности после развода.
Александру — право первоочередного продления издательского пакета на ограниченный срок, при соблюдении отдельных финансовых условий.
И Даниэлю — тридцатилетняя аренда лодочной станции за символическую плату, плюс целевой фонд содержания спасательной инфраструктуры и маяка.