Дом на краю прилива

ГЛАВА 4

Комната Алисы

Фора была сомнительным подарком.

Я поднялась на второй этаж с мыслью, что за час сорок семь минут можно сделать много разумных вещей: позвонить редактору, принять душ, разобрать чемодан, попытаться выяснить, зачем Ева привязала пятерых взрослых людей к телевизору на семь вечеров.

Вместо этого я остановилась перед дверью комнаты Алисы.

Теперь она была закрыта.

В первый раз, когда я проходила мимо, ручка двигалась от ветра. Потом дверь осталась приоткрытой. Я точно это помнила, потому что сознательно не стала ее закрывать.

Я положила ладонь на латунную ручку.

— Не надо.

Марк стоял у другого конца коридора.

Я не услышала, как он поднялся. Ноутбук он держал под мышкой, в другой руке был короткий черный кабель. На лице было то выражение, с которым он обычно говорил людям, что вопрос уже решен, просто они пока не ознакомились с решением.

— Что именно? — спросила я.

— Заходить туда.

Я убрала руку с ручки.

— Почему?

— Потому что до десяти осталось полтора часа, и я предпочел бы провести их без семейной истерики.

— Чьей?

— Выбирай.

Он подошел ближе.

— Комнату почти не трогали после Алисы.

— Пятнадцать лет?

— Не буквально.

— Тогда это называется «трогали».

— Лея.

— Марк.

Мы постояли друг напротив друга. В детстве он был выше меня настолько, что спорить приходилось, запрокидывая голову. Теперь разница осталась, но перестала иметь стратегическое значение.

— Мама меняла постель, — сказал он наконец. — Заказывала уборку. Пару раз перекрашивали рамы. Но вещи в основном оставила как были.

— Очень здорово для психики всех участников.

— Я не говорил, что это здорово.

— Ты сказал «не надо» так, будто защищаешь комнату от меня.

— Возможно, защищаю тебя от комнаты.

Я усмехнулась.

— Ты вдруг стал специалистом по моим пределам?

— Нет. Просто я здесь был больше трех часов за последние пятнадцать лет.

Попал.

Он сделал это без удовольствия, что раздражало сильнее.

— И сколько раз ты туда заходил?

Марк посмотрел на дверь.

— Достаточно.

— Число.

— Ты интервью у меня берешь?

— Пока нет.

— Тогда не начинай с плохих вопросов.

Он повернулся, собираясь идти.

— Марк.

— Что?

— Дверь была открыта, когда я приехала.

Он замер на полшага.

— И?

— Сейчас закрыта.

— Удивительная особенность дверей.

— Ты ее закрыл?

Пауза была короткой.

— Возможно. Я хожу по этому дому третий день.

— То есть не помнишь?

— То есть не веду журнал дверных ручек.

Он поднял кабель, будто напоминая, что у него есть более взрослые занятия.

— Не трогай систему в гостиной.

— Уже говорила.

— А комнату Алисы — можно?

Марк посмотрел на меня так, что я почти услышала, как в его голове меняется формулировка ответа.

— Делай что хочешь. Ты все равно сделаешь.

Он ушел вниз.

Я подождала, пока скрипнет лестница.

Потом открыла дверь.

Запах оказался первым ударом.

Не духи Алисы. Я не помнила, какими духами она пользовалась в семнадцать, хотя должна была. В комнате пахло чистым бельем, старой бумагой и слабым сладким запахом деревянной мебели, которую регулярно полировали.

Комната мертвого человека, которую пятнадцать лет поддерживали в порядке, пахнет не смертью.

Она пахнет работой живых.

Я вошла.

Кровать стояла у стены под окном. Узкое белое покрывало, две подушки, на одной едва заметная складка. На пробковой доске над столом сохранились открытки, вырезки из журналов, билет на концерт и фотография Алисы с двумя девочками, чьи имена я не смогла вспомнить.

Стены были темно-синие.

Я забыла цвет.

Сразу после ее смерти я много раз мысленно возвращалась сюда и каждый раз видела стены зелеными. Возможно, потому что моя собственная комната тогда была зеленой. Возможно, память просто не уважала интерьер.

На подоконнике лежали три плоских белых камня. Я узнала их. Мы привезли их с материка, когда Алисе было двенадцать. Она утверждала, что островные камни недостаточно гладкие, и эта претензия к геологии Скарра казалась ей совершенно разумной.

Я коснулась одного пальцем.

Холодный.

На столе стояла чашка с ручками, фломастерами и двумя засохшими кистями. Рядом — старая настольная лампа, стопка тетрадей, деревянная шкатулка с отколотым углом.

Ничего театрального.

Никаких свечей, фотографий в серебряных рамках, засушенных цветов.

Ева не превратила комнату в алтарь.

Она сделала что-то хуже: оставила ее пригодной для возвращения.

Шкаф был закрыт.

Я открыла его не сразу.

С Алисиным шкафом у нас была длинная история. В тринадцать она решила, что мои вещи «лучше сидят на людях с характером», и следующие четыре года это служило универсальным объяснением исчезновения одежды. Однажды я нашла у нее свой серый свитер, две майки и шарф, который искала с Рождества. Алиса лежала на кровати и читала, не поднимая глаз.

— Это кража, — сказала я.

— Это перераспределение ресурсов.

— Верни.

— Какой именно?

Тогда я швырнула в нее подушкой. Сейчас шкаф открылся бесшумно.

Одежда висела по цветам.

Это было самым убедительным доказательством присутствия матери во всей комнате.

Алиса не раскладывала ничего по цветам. Она не раскладывала ничего вообще, если существовала возможность создать кучу.

На вешалках остались джинсовая куртка, несколько платьев, школьный пиджак с вышитой эмблемой, два толстых свитера. Между ними были промежутки, словно часть одежды забрали и потом решили не сдвигать остальное. На полке сверху стояли коробки с обувью.

Я вытащила одну.

Внутри лежали красные резиновые сапоги.

На подошве засохла светлая грязь, въевшаяся в рисунок. Я провела пальцем по краю и тут же вернула сапог. В последнюю ночь Алиса была не в них. Это я помнила. Черные ботинки, темные джинсы, непромокаемый плащ. Эту одежду перечисляли столько раз, что она превратилась в часть официальной версии.

Я закрыла коробку.

На внутренней стороне дверцы шкафа скотчем была приклеена сложенная бумага. Я сняла ее, ожидая фотографию или записку.

Оказалось школьное уведомление.

«Повторное нарушение правил поведения. Несанкционированный доступ в административный кабинет. Отказ назвать цель».

Внизу стояла подпись Алисы — размашистая, почти декоративная.

Под ней ее рукой было приписано: «Цель: узнать, почему взрослые так любят запирать скучные вещи».

Я фыркнула.

Вот эта Алиса была мне знакома.

Не мученица с фотографий на годовщину смерти. Не вечная семнадцатилетняя девочка, о которой люди говорили осторожными словами. Человек, который полез в закрытый кабинет просто потому, что дверь была закрыта, а потом считал формулировку обвинения более интересной, чем наказание.

Я сложила лист обратно и приклеила на прежнее место.

От этого жеста мне стало хуже.

Пятнадцать лет я говорила себе, что не приезжаю потому, что остров хранит слишком много воспоминаний. Это звучало почти уважительно.

Правда была менее красивой.

Я не приезжала, потому что здесь воспоминания не подчинялись мне. Они содержали детали, которые я не выбирала.

Я проверила тетради на столе, не открывая каждую до конца. Большинство были школьными: французский, история, математика. В одной между страницами лежал листок с перечнем имен и короткими замечаниями.

«Мира — врет, когда улыбается слишком широко».

«Том — боится отца больше, чем директора».

«Лея — думает, что молчание делает ее правой».

Я задержалась на последней строке.

Ни даты, ни пояснения.

Мне хотелось решить, что это шутка. Хотелось еще сильнее потому, что формулировка звучала слишком похоже на Алису: достаточно смешно, чтобы отбиться от вопроса, и достаточно точно, чтобы вопрос остался.

Я закрыла тетрадь и положила ее ровно туда, где она лежала.

Журналист во мне уже составлял список предметов. Сестра во мне хотела переставить все обратно так, чтобы ничего не пришлось помнить.

Я подошла к доске.

Билет был на группу, которую Алиса слушала три месяца, а потом объявила коммерческой. На открытке из Лиссабона Виктор написал ей: «Не покупай очередную куртку, пока меня нет». Алиса приписала внизу другим почерком: «Слишком поздно».

Я улыбнулась раньше, чем успела решить, хочу ли.

Потом увидела пустое место.

В правом нижнем углу пробковой доски четыре кнопки образовывали прямоугольник. Под ними бумага была чуть светлее, чем вокруг.

Что-то сняли.

Это могло произойти десять лет назад.

Или вчера.

Я наклонилась ближе.

На столе под доской не было пыли. Комнату убирали. Значит, по пыли я ничего не определю.

Я открыла верхний ящик.

Кабели. Старый плеер. Четыре лака для ногтей, давно расслоившиеся внутри флаконов. Блокнот с пустыми страницами.

Во втором — одежда для спорта, свернутая слишком аккуратно для Алисы.

В третьем ящик застрял на половине.

Я потянула сильнее.

Он вышел с сухим деревянным скрежетом.

Внутри лежали фотографии.

Не альбом. Просто пачки в бумажных конвертах, несколько полароидов, старые распечатки. Я села на пол.

Это была плохая идея.

Плохие идеи в нашей семье редко выглядели плохо заранее. Обычно они выглядели как необходимость.

На первой фотографии Алисе было лет десять. Она стояла на краю причала в огромном оранжевом спасательном жилете, который доходил ей почти до колен, и показывала кому-то за камерой язык.

На второй мы втроем с Марком сидели на ступенях дома. Мне четырнадцать, ему восемнадцать, Алисе двенадцать. Марк смотрел в книгу. Алиса тянула руку к его волосам. Я уже смеялась, потому что знала, что будет через секунду.

Я положила снимок обратно.

Следующий конверт был подписан рукой Евы: «лето».

Без года.

Внутри оказалась фотография, снятая у маяка.

Та самая.

Я узнала ее по собственной голове, закрытой волосами, по руке отца на плече Алисы, по раздраженному лицу Марка.

Фотография, которая раньше висела в коридоре.

Я подняла глаза на дверь.

Ева сняла ее со стены и положила сюда.

Или кто-то другой.

На обороте не было даты. Только печатный номер лаборатории и карандашная буква «А».

Я положила снимок на колени и стала перебирать остальные.

Пляж. Рождество. День рождения Виктора. Алиса в школьной форме. Ева с бокалом шампанского на террасе. Даниэль лет двадцати, отвернувшийся от камеры, пока я держу его за рукав.

Эту фотографию я не помнила.

Мы стояли у лодочной станции. Я смеялась. Он что-то говорил мне, и моя рука была на его куртке так естественно, будто существовала там всегда.

Я перевернула снимок.

На обороте Алиса написала: «Они думают, что никто не замечает».

Я закрыла глаза на секунду.

— Конечно, замечала.

Мой голос прозвучал в комнате лишним.

Я вернула снимок в пачку.

Под ним лежал пустой прозрачный кармашек для фотокарты или маленькой карты памяти. На пластике была старая наклейка: «A. V. / окт.».

Я машинально взяла его.

Пустой.

Это тоже ничего не значило.

Карты памяти теряются. Их вынимают. Переставляют. Выбрасывают. Пятнадцать лет — достаточно времени для любой банальности.

Но я уже не умела смотреть на пустой контейнер и видеть только пластик.

Я положила его обратно в тот же конверт.

И остановилась.

Не в тот же.

Бумажные конверты внутри ящика были расположены по годам — неидеально, но последовательно. Старые снимки ниже, новые сверху. Конверт с фотографией у маяка лежал между пачкой, где Алисе было тринадцать, и снимками ее последнего лета.

Прозрачный кармашек оказался под ними, у задней стенки.

Я посмотрела на ящик.

На дне оставались две тонкие параллельные царапины, свежие по цвету: светлое дерево внутри не успело потемнеть.

Я провела ногтем.

Ящик недавно вытаскивали дальше обычного.

Или я только что сама сделала это.

Я посмотрела на боковую планку. Одна царапина доходила до точки, которую мой нынешний рывок мог задеть. Вторая находилась выше.

Определенность закончилась быстрее, чем хотелось.

Я встала и осмотрела стол.

Лампа. Шкатулка. Тетради.

Шкатулка открылась легко.

Внутри — серьги, цепочка, несколько монет, засохший бутон, ключ.

Маленький плоский ключ на круглом кольце без бирки.

Я не тронула его.

Слишком много предметов начинали выглядеть как улики только потому, что я вошла в комнату с намерением что-нибудь найти.

Я закрыла шкатулку.

В коридоре послышались шаги.

Я успела подумать, что это Марк, и разозлиться заранее.

В дверях появился Даниэль.

Он остановился на пороге.

— Извини.

— За что?

— Не знал, что ты здесь.

— Я тоже пятнадцать лет не знала.

Он не вошел.

На нем была сухая темная толстовка вместо мокрой куртки. В руке — телефон.

— Я нашел у себя часть старых таблиц, — сказал он. — Не за весь октябрь. Отец оцифровывал журналы после того, как совет потребовал отчеты по маяку.

Я посмотрела на экран в его руке.

— Уже?

— Ты сказала, что не просила. Это значительно ускорило процесс.

— У тебя семейная черта спорить с благодарностью?

— Нет. Я просто давно не практиковался с тобой.

Я протянула руку за телефоном, но он не сделал шаг через порог.

Пришлось подойти самой.

На экране был список файлов с датами. Семнадцатого октября я не увидела.

— Тут нет нужного дня.

— Именно.

Я подняла глаза.

— Что значит «именно»?

— Между четырнадцатым и девятнадцатым нет файлов. Может, не оцифровали. Может, оригинал в бумагах.

— Где бумаги?

— Часть в старом доме смотрителя. Часть могла уйти в архив совета.

— «Могла»?

— Моему отцу было трудно расставаться с бумагами. Особенно с теми, которые по закону принадлежали не ему.

Я вернула телефон.

— Завтра?

— Если погода позволит.

— Ты сказал, что завтра будет хуже.

— Я не говорил, что нельзя выйти из дома. Я говорил, что паром могут отменить.

За его плечом коридор был пуст.

— Марк знает, что ты здесь? — спросила я.

Даниэль посмотрел в комнату, не заходя.

— В доме?

— В этой части дома.

— Он выдал мне комнату через две двери.

Я почти спросила, почему он не входит. Потом поняла, что ответ меня раздражит независимо от содержания.

Он посмотрел на пробковую доску.

— Здесь почти ничего не изменилось.

— Ты давно не был?

— Да.

Одно короткое слово.

Я ждала продолжения.

Его не последовало.

— Ева держала ее такой все эти годы?

— Похоже.

Даниэль перевел взгляд на меня.

— Ты в порядке?

— Ужасный вопрос.

— Знаю.

— Тогда зачем задаешь?

— Иногда плохой вопрос лучше красивого молчания.

Я отвернулась к столу.

На пачке фотографий сверху все еще лежал снимок у маяка.

Даниэль увидел его.

Его лицо не изменилось, но взгляд задержался.

— Это висело в коридоре, — сказал он.

— Ты помнишь?

— Эту фотографию видели все, кто приходил в дом.

— Теперь она здесь.

— Ева могла перенести.

— Могла.

Я положила снимок обратно в конверт.

— А могла не она.

Он посмотрел на меня.

— Что ты нашла?

— Пока ничего.

— По твоему голосу — уже подозреваемого.

— По моему голосу ты теперь тоже ничего не знаешь.

— Справедливо.

Из первого этажа донесся короткий сигнал телевизора. Потом голос Марка:

— Не трогай!

Даниэль посмотрел в коридор.

— Видимо, система сопротивляется управлению.

— У них с Марком много общего.

Он ушел вниз, а я осталась еще на минуту.

Я закрыла ящик до конца.

Он вошел легко.

Потом снова выдвинула его.

На этот раз я смотрела не внутрь, а на ручку.

Латунь была чистой, отполированной. Под ней, у нижнего края фасада, темнел крошечный мазок.

Черный.

Я коснулась его подушечкой пальца.

Смазка или резина.

Тот же матовый черный цвет был на коротком кабеле, который Марк держал, когда остановил меня у двери.

Совпадение было настолько удобным, что я сразу ему не поверила.

Я вытерла палец о салфетку и вышла из комнаты.

Марк стоял на коленях перед тумбой в гостиной. Рядом лежал ноутбук, два переходника и тот самый черный кабель. Александр что-то говорил ему о сетевом модуле. Виктор сидел у камина с книгой, которую не читал. Даниэль стоял у окна.

До десяти оставалось двадцать две минуты.

Марк поднял голову.

— Нашла что-нибудь интересное?

Вопрос прозвучал слишком непринужденно.

Я посмотрела на его руки.

На большом пальце правой руки тянулась тонкая темная полоса.

— Нет, — сказала я.

И впервые за вечер он мне не поверил.

ГЛАВА 5

Ложь

Марк не спросил второй раз.

Он вернулся к кабелям, а я села в кресло у камина и сделала вид, что меня интересует экран.

На самом деле меня интересовал его большой палец.

Черная полоса уже исчезла. Он вытер руку о джинсы или просто стер ее, возясь с разъемами. Ничего, что можно было бы превратить в факт. Даже не улика — бытовая грязь, получившая плохую репутацию исключительно потому, что я увидела ее после комнаты Алисы.

Я знала этот механизм слишком хорошо. Сначала человек появляется в поле подозрения. Потом все его движения начинают выглядеть как продолжение вины.