- -
- 100%
- +
Поэтому он добавил, что желание стать отцом не придумал за ужином.
Лера сказала, что ей нужно подумать.
Потом посмотрела на него поверх стакана и сказала:
— И тебе тоже.
Матвей сначала хотел возмутиться. Потом понял, что именно это собирался бы сказать ей сам, если бы роли поменялись.
С тех пор он думал.
Не непрерывно. У него всё-таки была работа, счета, холодильник, который последние три недели издавал звук, похожий на далёкий мотоцикл, и сосед сверху, решивший в сентябре научиться играть на саксофоне. Но мысль о ребёнке теперь существовала в его дне как ещё одна открытая программа: даже когда окно было свёрнуто, он знал, что оно работает.
Он вернулся в монтажную, отдал Томасу кофе и сел.
— Ты прекрасный человек, — сказал Томас.
— Нет. Я просто хочу закончить фильм до своей естественной смерти.
В половине третьего ночи они действительно закончили очередную версию.
Томас ушёл первым, пообещав «утром посмотреть свежим взглядом», что на языке режиссёров означало появление новых правок около одиннадцати.
Матвей остался сохранить резервные копии.
Пока файлы переносились на сервер, он открыл календарь.
Следующая неделя была похожа на плохо сыгранный тетрис. В понедельник запись закадрового текста. Во вторник встреча по новому проекту, время пока не подтверждено. В среду — цветокоррекция. В пятницу, возможно, выезд на два дня, если герой фильма согласится на досъёмку. Слово «возможно» стояло в его календаре так часто, будто являлось официальным названием работодателя.
Матвей смотрел на экран и впервые пытался представить не ребёнка вообще, а ребёнка внутри этого календаря.
Не младенца из рекламы подгузников. Не мальчика лет семи, которому он показывает, как устроена камера. Не смешную будущую реплику за семейным столом.
Вторник. Восемь утра. Температура тридцать восемь и семь.
Среда. Детский сад звонит в половине четвёртого.
Пятница. Досъёмка, на которую невозможно взять человека с ветрянкой.
Суббота. Он обещал быть дома.
Матвей закрыл календарь.
Через секунду открыл снова.
Это не было открытием. Он не считал, что дети существуют только в красивых сценах. У Оскара была дочь, и Матвей видел достаточно фотографий с кашей на волосах, чтобы понимать общую концепцию. Он несколько раз сидел с детьми знакомых. Умел менять подгузник, хотя последний раз делал это лет пять назад и подозревал, что технология не успела принципиально измениться.
Но чужой ребёнок всегда приходил вместе с временем возврата.
Даже если это время было «после полуночи».
У собственного времени возврата не существовало.
Матвей понял, что именно здесь его прежние рассуждения об отцовстве всегда становились размытыми. Он хотел ребёнка не первый год. Это не было внезапным приступом в тридцать восемь и не попыткой догнать друзей, которые теперь обсуждали школы чаще, чем концерты. Несколько лет назад одна женщина, с которой он прожил почти три года, хотела очень конкретное будущее: общую квартиру, свадьбу, ребёнка в ближайшие два года. Матвей хотел ребёнка и не хотел почти всё остальное в той последовательности, в которой это предлагалось. Они долго пытались убедить себя, что различие косметическое. Оказалось — нет.
В других отношениях было наоборот. Там всё устраивало, пока разговор не дошёл до детей и не выяснилось, что его партнёрша совершенно искренне не собирается становиться матерью. Матвей тогда не пытался переубеждать её. Просто через несколько месяцев они оба признали, что любовь к человеку не всегда отменяет несовместимое будущее.
После этого он научился отвечать на вопрос «ты хочешь детей?» без привычного юмора. Да. Хочет.
Но между словом «хочу» и ребёнком всегда стояла неопределённая будущая конструкция, которую он предполагал решить потом. С кем. Где. Каким образом. Нужно ли для этого обязательно жить одной семьёй в одной квартире. Что будет с его работой.
Лера в эту конструкцию никогда не входила. Не потому, что он запрещал себе такую мысль или чего-то не замечал. Просто она занимала в его жизни другое место, давно определившееся и поэтому почти невидимое. Он мог представить её человеком, которому позвонит среди ночи. Мог представить, как они в семьдесят спорят, кто из них неправильно помнит поездку двадцатилетней давности.
До прошлой недели он не представлял, что они могут растить одного ребёнка.
Теперь представлял — и именно поэтому обязан был проверить идею хуже, чем проверил бы любую красивую возможность.
Он закрыл ноутбук только в три десять.
Дома холодильник гудел. Сверху, к счастью, никто не играл гаммы. Матвей открыл дверцу, посмотрел на банку горчицы, половину лимона, сыр и контейнер с едой, который не помнил, когда купил.
На крышке было написано маркером «СР».
Сегодня была среда. Технически.
Он понюхал содержимое и выбросил.
Потом постоял с открытой дверцей и подумал, что Лера в этой точке рассуждения немедленно составила бы таблицу.
Мысль была несправедливой. Лера умела жить без таблиц. Иногда.
Он сделал два бутерброда, съел один над раковиной, второй положил в холодильник и специально поставил напоминание: «СЪЕШЬ ЭТО ЗАВТРА».
Через минуту добавил второе: «ЭТО НЕ ПЛАН РОДИТЕЛЬСТВА».
Засмеялся сам себе и лёг спать.
Утром напоминание показалось значительно менее смешным.
В четверг он позвонил отцу.
Не потому, что Борис был семейным мудрецом. В семье Кориных семейные мудрецы вообще не водились. Были люди, которые хорошо готовили суп, люди, которые знали, где лежат документы, и люди, которые в критический момент говорили: «Ну, теперь уже надо что-то делать».
Борис относился к последней категории.
— Ты дома? — спросил Матвей.
— Смотря кто спрашивает.
— Налоговая.
— Тогда я умер.
— Вчера?
— Несколько лет назад. Вы удивительно медленно работаете.
— Я заеду вечером.
— Привези хлеб.
— Какой?
— Съедобный.
— Понял. Как обычно, требования сформулированы без технического задания.
— Тебе семь лет было, ты уже тогда умудрялся купить не тот хлеб.
— Мне дали три монеты и сказали «тот, который мы берём».
— Мы брали один и тот же два года.
— Я был ребёнком.
— Вот видишь. А сейчас взрослый. Есть надежда.
Матвей положил трубку и несколько секунд смотрел на телефон.
Иногда Борис попадал в тему случайно и от этого особенно раздражающе точно.
Родители жили в квартире, где Матвей вырос с двенадцати лет. Формально она давно была слишком большой для двоих. Практически каждая попытка Нины предложить переезд заканчивалась тем, что Борис спрашивал, куда в новой квартире они денут коробки с кассетами, старые объективы, книги, ещё одну коробку с кассетами и деревянный стул, на котором никто не сидел с 2009 года, но который «хороший».
Нины дома не было — в четверг она вела вечерний курс истории искусства.
Борис открыл дверь, посмотрел на пакет в руках сына и спросил:
— Нормальный?
— Хлеб?
— Нет, ты.
— Поздно уточнять.
— Проходи.
На кухне стояла кастрюля супа. Матвей заглянул под крышку.
— Мама оставила?
— Я приготовил.
Матвей медленно повернулся.
— Что?
— Ничего. Просто приятно видеть, что семьдесят — возраст новых возможностей.
— Сядь и ешь, пока я не доказал ещё одну возможность.
Суп оказался хорошим.
Они успели обсудить новый объектив Бориса, отопление в доме, идиотскую реконструкцию перекрёстка и фильм, который Матвей монтировал. Борис сказал, что семьдесят две минуты было бы лучше. Матвей ответил, что телеканал будет рад получить его личный взнос за дополнительное эфирное время.
Только после второй тарелки он сказал:
— Лера думает завести ребёнка.
Борис поднял взгляд.
— Хорошо.
— Самостоятельно. Через клинику.
— А.
Матвей подождал.
— И это всё?
— А что я должен сказать?
— Не знаю. Обычно у людей есть мнение.
— У меня есть. Это её дело.
Матвей посмотрел на отца.
— Очень современно.
— Я старый, а не идиот.
— Иногда граница тонкая.
Борис отпил воды.
— Ты поэтому приехал?
Вот за это Матвей иногда не любил разговаривать с людьми, которые знали его дольше, чем он умел убедительно врать.
— Я предложил ей другой вариант.
— Какой?
— Меня.
Борис перестал жевать.
Это было первое по-настоящему удовлетворительное выражение лица за неделю.
Матвей улыбнулся.
— Спасибо. Вот примерно такой реакции я ожидал от нормального человека.
— В каком смысле «тебя»?
— В прямом. Я тоже хочу ребёнка. Мы давно друзья. Я ей доверяю. Она мне, по её словам, тоже. Я спросил, почему она считает, что должна делать это одна. Потом сказал, что мы можем хотя бы рассмотреть совместное родительство.
— Вы как пара?
— Нет.
— Жить вместе?
— Нет.
— Жениться?
— Пап.
— Я уточняю конфигурацию.
— Два родителя. Два дома. Без попытки изображать отношения, которых нет.
Борис откинулся на стуле.
Он не выглядел возмущённым. Это почему-то заставило Матвея говорить осторожнее.
— Она ничего не ответила, — добавил он. — Сказала подумать. Мне тоже сказала подумать.
— Разумно.
— Я знаю.
— Тебя это раздражает?
— Нет.
— Значит, раздражает.
— Меня раздражает, когда ты используешь эту схему как универсальный диагностический инструмент.
— Работает же.
Матвей отодвинул пустую тарелку.
— Я пытаюсь понять, не предложил ли я вещь, которая хорошо звучит первые десять минут.
Борис кивнул, но не ответил сразу.
Из коридора тикали часы. Они тикали там ещё в школьные годы Матвея, и он никогда не понимал, почему часы размером с небольшую тарелку производят звук, как устройство обратного отсчёта.
— Ты хочешь ребёнка? — спросил Борис.
— Да.
— Давно?
— Давно.
— Тогда в чём вопрос?
— В том, хочу ли я быть отцом или мне нравится идея быть отцом.
Борис пожал плечами.
— Это ты узнаешь после.
— Очень полезно.
— А как ты узнаешь до? Я до твоего рождения тоже думал, что понимаю, что такое дети.
— И?
— Я был очень образованным человеком. Прочитал две книги.
Матвей усмехнулся.
— Одну не дочитал, — добавил Борис. — Там начались зубы.
— Ты сейчас пытаешься меня успокоить?
— Нет. Ты спросил.
Матвей покрутил стакан.
— Я не могу обещать, что через пять лет у меня не появится работа в другом городе. Или отношения. Или что я внезапно не возненавижу вставать в шесть утра.
— Последнее можешь не проверять пять лет. Ты уже ненавидишь.
— Спасибо.
— А Лера может обещать?
— Нет.
— Тогда не обещайте будущее. Обещайте то, что можете сделать сейчас.
Фраза была почти слишком хорошей для Бориса. Матвей подозрительно посмотрел на него.
— Это мама сказала?
— Что?
— Ничего.
Борис взял хлеб и начал резать ещё два куска.
— Только одно, — сказал он.
— Что?
— Не предлагай ей быть отцом ребёнка, если на самом деле предлагаешь быть человеком, который иногда приходит помогать.
Матвей не ответил.
— Это разные вещи, — продолжил Борис. — Помогать удобно. Родителем ты являешься и когда неудобно.
— Я понимаю.
— Нет. Но это нормально. Я тоже не понимал.
Матвей хотел пошутить, но не стал.
Потому что именно эта мысль преследовала его всю неделю, просто он формулировал её иначе.
Не «готов ли я любить ребёнка».
С этим вопросом ему было относительно легко.
Не «умею ли я обращаться с детьми».
Этому можно научиться.
А готов ли он сделать другого человека постоянным участником решений, которые раньше принадлежали только ему.
Работа. Деньги. Квартира. Выходные. Новый фильм. Новый город. Человек, с которым он когда-нибудь будет встречаться и который совершенно справедливо спросит, почему половина календаря уже занята жизнью, начавшейся задолго до него.
Матвей знал себя достаточно хорошо, чтобы не считать это мелочью.
Он любил возможность сказать «разберёмся».
Чаще всего действительно разбирался.
Но ребёнок не был сорванным съёмочным днём, который можно компенсировать ещё одной сменой в воскресенье.
— Я не хочу быть помощником, — сказал он.
Борис кивнул.
— Тогда это уже полезная информация.
— Это всё? Никакой речи о традиционных ценностях?
— Могу сказать, что ребёнку нужны мама и папа, если тебе станет легче.
— Не станет.
— Мне тоже. Потому что я до сих пор не понимаю, что именно люди пытаются этой фразой решить.
Матвей улыбнулся.
— Мама знает, что ты такой прогрессивный?
— Твоя мать прожила со мной сорок два года. Она знает обо мне вещи похуже.
Когда Матвей уходил, Борис сунул ему контейнер с супом.
— Не надо.
— Возьми.
— У меня есть еда.
— Ты открыл холодильник перед тем, как приехать?
Матвей замолчал.
— Вот, — сказал Борис. — Начни с супа. Потом дети.
— Очень смешно.
— Я не шутил.
На лестнице Матвей получил сообщение от Томаса: «Вернул сцену с паузой. Без неё пусто».
Матвей написал: «Конечно».
Следом пришло другое сообщение.
Лера.
«Я подумала».
Он остановился между этажами.
Через несколько секунд появилось второе:
«Это не значит да».
Матвей улыбнулся.
«Я и не решил, что значит».
Три точки появились сразу.
«Я готова рассмотреть вариант. Только рассмотреть. До решения очень далеко».
Он перечитал сообщение два раза.
Неделю назад это, возможно, вызвало бы у него всплеск радости — ощущение, что идея не умерла в момент появления.
Сейчас первым пришло другое чувство.
Вес.
Не плохой. Просто настоящий.
Он поставил контейнер с супом на подоконник и написал:
«Я тоже подумал. Предложение не отзываю. Но если мы это всерьёз рассматриваем, нам нужно искать причины не делать этого, а не причины делать».
Лера отвечала дольше обычного.
«Согласна».
Потом:
«У меня уже есть список».
Матвей закрыл глаза.
«Конечно есть».
«Тридцать один пункт».
«За неделю?»
«За вечер».
Он рассмеялся так громко, что дверь квартиры на площадке открылась на несколько сантиметров и пожилая женщина посмотрела на него с подозрением.
Матвей поднял ладонь в извинении.
Телефон снова завибрировал.
«И я нашла семейного консультанта. Не для терапии. Для проверки идеи. В следующий четверг в 18:00 есть окно».
Он посмотрел на календарь, хотя почти наверняка знал, что в следующий четверг у него стояло какое-то «возможно».
Стояло.
Встреча по новому проекту. Время не подтверждено.
Матвей нажал на запись, удалил её и написал Томасу: «В следующий четверг после пяти меня нет. Если появится встреча — без меня или раньше».
Только потом ответил Лере:
«Записывай».
Она прислала большой палец.
Никакой торжественности.
Никаких поздравлений.
Матвей поднял контейнер с супом и пошёл вниз.
На улице уже стемнело. В кармане лежал телефон с новым событием в календаре, которого утром там не было.
Четверг, 18:00.
Семейный консультант.
Слово «семейный» выглядело преждевременно и немного нелепо.
Матвей всё равно оставил его как было.
ГЛАВА 3
Лера
1 октября, год 0
В приёмной семейного консультанта стояли два одинаковых кресла и одно третье, заметно удобнее.
Лера заметила это сразу и решила, что если третье предназначено специалисту, то у профессии есть хотя бы одна честная привилегия.
Матвей пришёл за четыре минуты до неё и уже сидел в одном из одинаковых кресел, держа на коленях бумажный стаканчик. Второй стоял на низком столике.
— Это мне? — спросила Лера.
— Нет. Я просто люблю покупать кофе парами и смотреть, как второй остывает.
Она сняла плащ, села и взяла стаканчик.
— Без сиропа?
— Я тебя знаю пятнадцать лет.
— Именно поэтому проверяю. Люди меняются.
— За неделю?
— Ты записался к семейному консультанту. Я больше ничему не удивлюсь.
Матвей посмотрел на дверь кабинета.
На матовом стекле было написано: «Мари Норт. Семейный психолог. Консультации взрослых и семей».
Слово «семейный» раздражало Леру меньше, чем она ожидала. Возможно, потому что рядом стояло «психолог», а не «судьба».
За последнюю неделю она прочитала почти всё, что нашла о совместном родительстве вне романтических отношений, а потом перестала читать, потому что интернет делился на две большие группы. Первая считала любую семейную конструкцию, не помещающуюся на рождественскую открытку, доказательством общественного распада. Вторая описывала совместное родительство так, будто достаточно хорошей таблицы и уважительного общения, чтобы человеческая жизнь перестала быть человеческой.
Обе группы её утомили.
В понедельник пришла часть результатов из клиники. Ничего, что требовало бы срочного решения. Ничего, что позволяло бы расслабиться и сказать, что времени сколько угодно. Врач прислала короткое сообщение: после оставшихся анализов можно будет обсуждать конкретную стратегию.
Лера не рассказала об этом Матвею сразу.
Потом рассказала вечером того же дня и отдельно отметила про себя, что сделала это до того, как информация стала операционно необходимой.
Это было глупое достижение.
Но всё же достижение.
Дверь кабинета открылась.
Мари Норт оказалась младше, чем Лера представляла по фотографии на сайте, — может быть, тридцать с небольшим. На ней были широкие чёрные брюки, тёмно-зелёная рубашка и серьги разной длины.
— Лера? Матвей?
Они встали одновременно.
— Проходите.
Третье кресло действительно было удобнее.
Лера почувствовала почти удовлетворение.
В кабинете не было ничего похожего на кабинет врача. Книжный шкаф, лампа, три кресла, небольшой стол, коробка бумажных салфеток, поставленная так ненавязчиво, что становилась заметнее любого медицинского оборудования.
Мари села напротив.
— Я прочитала ваше сообщение, — сказала она. — Но хочу сначала услышать формулировку от вас. Почему вы здесь?
Лера и Матвей посмотрели друг на друга.
— Пожалуйста, — сказал Матвей.
— Почему я?
— Потому что у тебя есть версия с пунктами.
— У меня нет версии с пунктами.
— Пока.
Мари улыбнулась, но ничего не сказала.
Лера поставила кофе на пол возле кресла.
— Я хочу ребёнка. Рассматривала самостоятельное материнство с донорским материалом. Рассматриваю до сих пор. Матвей предложил другой вариант — чтобы мы стали родителями вместе, оставаясь друзьями и не создавая романтическую пару.
— Насколько это уже решение?
— Нисколько, — сказала Лера.
— Примерно ноль процентов, — одновременно сказал Матвей.
Лера повернула голову.
— Примерно?
— Ноль с допустимой погрешностью.
— Ноль не требует погрешности.
— Началось, — сказал он Мари.
— Я вижу.
Мари спросила:
— Вы всегда так разговариваете?
— К сожалению, — сказала Лера.
— К счастью, — сказал Матвей.
Это тоже было привычно. Настолько привычно, что Лера вдруг увидела их со стороны: двое взрослых людей сидят у семейного психолога и используют пятнадцать лет общей истории как короткие команды. Она знала, когда Матвей шутит потому, что ему легко, а когда — потому, что разговор становится слишком серьёзным. Сейчас определить было труднее.
— Хорошо, — сказала Мари. — Тогда я сразу обозначу одну вещь. Я не буду говорить вам, хорошая это идея или плохая. И не буду оценивать, способна ли ваша модель существовать в принципе. Такие семьи существуют. Иногда хорошо. Иногда плохо. Как и семьи любого другого устройства. Меня больше интересует, почему именно вы двое думаете, что это может работать именно у вас.
Лера кивнула.
Это ей подходило.
— И ещё, — продолжила Мари. — Если вы будете всерьёз двигаться дальше, вам понадобится не только психологическая консультация. Юрист. Врач. Возможно, финансовый специалист. И несколько очень неприятных разговоров друг с другом.
— Юрист у меня уже в списке, — сказала Лера.
Матвей тихо выдохнул через нос.
Она не посмотрела на него.
— А неприятные разговоры? — спросила Мари.
— Тоже.
— В списке?
Лера всё-таки посмотрела на Матвея.
— Не начинай.
— Я молчу.
— Ты умеешь молчать осуждающе.
— Это выражение лица. Я не могу его снять.
Мари подняла ладонь.
— Давайте проверим не список, а содержание. Почему не донор?
Вопрос был адресован Лере.
Она ожидала его.
— Донор остаётся вариантом. Я не считаю его плохим. Если бы Матвей ничего не предложил, я бы продолжила идти этим путём. Но если есть второй взрослый, которого я знаю пятнадцать лет, которому доверяю и который сам хочет быть отцом, мне кажется нечестным даже не рассмотреть это только потому, что мы не спим вместе.
Мари кивнула.
— Почему Матвей?
— Потому что я его знаю.
— Это характеристика длительности, а не качества.
Лера чуть улыбнулась.
— Он не жестокий. Не исчезает, когда становится неприятно. Не считает заботу женской работой. Умеет признавать, когда неправ, хотя обычно после неприятно долгого периода подготовки. Хорош с детьми. Не пытается производить впечатление человека лучше, чем есть.
— Последнее сомнительный комплимент, — сказал Матвей.
— Я ещё не закончила.
— Тогда боюсь продолжения.
— Он умеет быть рядом без необходимости постоянно что-то исправлять. И я доверила бы ему ребёнка.
Последняя фраза прозвучала громче остальных, хотя Лера не повысила голос.
Мари перевела взгляд на Матвея.
— А вы? Почему Лера?
Лера взяла кофе. Ей хотелось посмотреть в стакан, но это показалось слишком очевидным, поэтому она смотрела на Мари.
Матвей отвечал спокойно:
— По тем же причинам, только она значительно лучше планирует.
— Это всё?