Серафима. Книга 1. Сирота

Глава 4. У Агафьи

Девушка очнулась на вторые сутки.

– А-а, проснулась, – обрадовалась Агафья, переворачивая очередной блин и поправляя его на сковороде кончиками пальцев.

Серафима с недоумением огляделась:

– Где я?

– Ты у меня дома, да и негоже одной после покойника оставаться.

Но девушка, казалось, не понимала, что ей говорят, и смотрела на бабушку с недоумением. Агафья принялась объяснять:

– Я к тебе зашла вчерась проведать. Глядь, а ты лежишь, жизни не кажешь, словно мёртвая. Испужалась я до смерти. Побёгла к Дмитрию звать его на подмогу. Грешным делом думала – померла ты с горя.

Серафима приподнялась на локте, чувствуя, что туман в голове рассеивается и приходит осознание всего происходящего.

– Прибежали мы, а ты лежала ни жива, ни мертва. Думаю: «Всё, пропала девка, с горя сгинула». А он мне говорит: «Нет, жива, только еле дышит». Тут-то я и смекнула, что ты не спала все эти дни после того, как мать померла, – и, вздохнув, добавила: – Ну и долго же ты спала! Вторые сутки, почитай, пошли.

Серафима задумчиво заговорила:

– Я маму во сне видела. По снегу её до ворот провожала. Ворота такие красивые, кованые, словно из золота. Всюду снег, но не холодно. Мы долго поднимались на крутой холм, и я её долго выспрашивала, возьмёт ли она меня с собой. А она молчала, на меня не смотрела, будто и не слышала меня вовсе. Когда уже почти к воротам подошли, мама мне странные вещи начала говорить. Я плачу, а она мне: «Зачем плачешь? Мать ты похоронила, ещё младенцем была». Потом сказала: «Мы тебе чужие! Свою семью ищи». Я плачу и не верю её словам. Наконец мы приблизились к воротам, и вижу: за воротами стоит папа. Мама вдруг меня оттолкнула легонько и скрылась за воротами. – Девушка вскинула влажные ресницы на бабушку и спросила дрогнувшим голосом: – Почему она меня с собой не забрала? – и, закрыв лицо ладонями, сильно разрыдалась, возможно, впервые за эти дни.

Крупные слёзы катились из глаз и падали на грудь, оставляя тёмные следы на кофте. Бабушка качала головой, обнимала девчонку за плечи, успокаивала, как могла, а сама еле сдерживала подступивший к горлу комок. Вскоре Серафима замолкла. Агафья понимала, как трудно сейчас было шестнадцатилетней девчонке, как сложно осознать, что больше родни-то у неё и нет. Правда, была ещё тётка, однако имела крутой нрав и вряд ли взяла бы сироту к себе.

Агафья тяжело опустилась на табурет, облокотилась на стол, помолчала немного, потом смела крошки в ладонь и тихо, нерешительно предложила:

– Поживи пока у меня: тебе будет спокойнее, а мне веселее. Друг дружке будем помогать.

За окном ещё не светало, но в комнатах стало светло от выпавшего ночью снега. Серафима сидела за столом, погрузившись в раздумья. Бабушка долго думала над рассказом девушки, а потом вкрадчиво и нежно заговорила:

– Вона как! Вот и хорошо, что она тебя не захотела забрать с собой, тебе ещё эту жизнь прожить надоть, – посмотрела в окно и прибавила: – Боженька-то видит, какого праведного человека схоронили: покрыл могилку снежным одеялом, чтобы не мёрзла матушка твоя в сырой земле-то.

Серафима удивлённо выглянула в окно: невиданное дело, чтобы в конце сентября внезапно выпал снег. И не как обычно, скупо припорошил землю, а густо усыпал всё кругом, падал с неба, ложился на тёплую землю и медленно таял, а там, где рос спорыш (конотоп, по-деревенски), он путался в зеленеющей траве и долго белел. На рябине ещё были листья, пожелтевшие, но не успевшие опасть. Их густо облеплял снег, листья недолгое время держались на ветках, но вскоре под тяжестью осыпались на землю. Следом за удивлением на лице девушки отобразилось огорчение:

– Не надо о ней говорить так, словно её больше нет! Не душу в землю закопали, а тело смертное. А души-то вечные!

– Это ты верно говоришь, – старушка нежно, чуть коснувшись волос, погладила её по макушке, – мы, живые, часто об этом забываем, что души вечные и приглядывают за нами, горемычными, – тяжело проковыляв к самовару, бабушка разлила ароматный травяной чай по чашкам и пригласила мягким жестом: – Садись-ка лучше за стол, будем завтракать.

В животе громко и протяжно заурчало. Серафима виновато покосилась на старушку, бабушка суетливо вынимала из буфета домашнюю стряпню и ставила на стол стеклянные вазочки со сметаной и малиновым вареньем:

– Не стесняйся, налегай шибче, а то худа, как тростинка.

Девушка придвинулась к столу, завернула блин, обмакнула его в сметану. Бабушка с замиранием сердца следила за Серафимой, тревога за девчонку стала проходить, появилось еле ощутимое успокоение и радость: ожила, наконец.

– Ну, куды теперя?

Девушка пожала плечами, силясь прожевать с голоду затолканный целиком блин. Старушка смотрела на неё с материнской лаской и жалостью:

– Да не торопись же ты! Успеешь! Чего давишься-то? Сегодни не ходи на работу! Отлежись лучше!

Серафима мотнула головой и тут же кинулась одеваться. Поискав свои вещи, поняла, что их в доме нет, изумлённо остановилась посреди кухни и вопрошающе взглянула на Агафью.

– Ох, мы же тебя в одеяльце принесли! – спохватилась старушка. – Вон, бери мою куртёшку и калоши.

Повторять дважды не пришлось, девушка быстро натянула бабкину тонкую курточку, обулась и выскочила во двор. Бабушка лишь проводила её насмешливым замечанием:

– Ох, бедовая…

Она решила для себя, что придёт время, и девчонка оживёт. И тогда хватит сил новую жизнь начать. Дай только время, а сил в ней было немало…

Пока Серафима наспех приводила себя в порядок, отметила, что дома тепло, догадалась, что Агафья заботливо протапливала печь все эти дни, и мысленно поблагодарила сердобольную старушку. Ловко и быстро повязала шерстяной платок, надела на кофту овечью безрукавку и, нырнув в старенькие материны калоши, отправилась бегом на дойку. С тех пор как мать заболела, рано утром и вечером Серафима бегала на ферму, где устроилась временно на подработку. Из-за этого порой опаздывала в школу. Но за такое не ругали, все понимали, что семье как-то нужно выживать. Наоборот, председатель колхоза Сергей Иванович Марков выделил им четыре куба берёзовых дров, и самой девчонке хлопотать об этом не пришлось. На этом забота председателя не закончилась. Когда Мария совсем перестала выходить из дома, он время от времени заглядывал к женщине, упрашивал обратиться в больницу, ругал, призывал о дочери думать, но та отказывалась. Может, уже тогда чувствовала Мария, что надорванное сердце скоро остановится…

В конце переулка вальяжной походкой шёл Дмитрий. Он закуривал на ходу и радостно скалился, махнул рукой Трофимычу, чинившему завалившийся забор в палисаднике, что-то весёлое крикнул Татьяне Мельниковой, отчего девушка брызнула звонким смехом.

Серафима, увидев парня, тут же вспомнила бабушкины слова, и стало почему-то неловко: «Дмитрий в дом принёс! Теперь подсмеиваться будет!» Начала прикидывать, как мимо него незаметно проскользнуть. Парень увидел мчавшуюся со всех ног девчонку, немало удивился: совсем недавно в беспамятстве лежала, а тут летит как оглашенная. Вынув папиросу изо рта, весело ей крикнул:

– Надеждина! Привет!

Она не обернулась. Дмитрий усмехнулся, он-то знал, что Серафима в этот самый момент покраснела до ушей, и ему льстила девичья симпатия. Но про себя он подумал ещё: зелёные девахи не в его вкусе, они-то не сравнятся с его Лидочкой.

Девушка хоть виду и не подала, однако в этот миг готова была провалиться сквозь землю и тайно радовалась тому, что парень не увидел её пунцовых щёк и смущения.

В её памяти всплыло одно воспоминание. В ту зиму они схоронили отца, и мама тяжело переживала утрату, но старалась занять себя делом и держалась из последних сил, мужественно и тайно скрывая от посторонних глаз своё горе. Однажды, сидя у окна за швейной машинкой и усердно стегая лоскутное одеяло, вдруг бросила свою работу и подскочила к окну, внимательно вглядываясь подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Серафиму заинтересовало оживление матери, и она тоже выглянула в окно. На заснеженной дороге в окружении нескольких девушек гарцевал на коне Дмитрий. Конь то красиво переминался с ноги на ногу, то вставал на дыбы. Парень, недавно вернувшийся со службы, щеголял как только мог перед девушками.

Мать от удивления даже рот ладонью прикрыла и с восхищением заговорила:

– Ну, надо же, как быстро Димка вырос! Раньше щупленький был, а теперь посмотри-ка, косая сажень в плечах, всем девчатам на загляденье. Ничего не скажешь – отцовская порода своё взяла! Ты посмотри, сколько юбок за ним увивается! Матвей таким же был; если бы Катерину не встретил, не остепенился бы. Ты посмотри, что вытворяет! Ух, чёрт!

В какой-то момент одна девушка толкнула другую прямо под копыта коня. Тот осторожно отступил, а парень повернулся к задиристой девахе и что-то сердито ей выкрикнул. В этот миг обиженная девушка поднялась на ноги и с озлоблением кинулась к обидчице. Не сумев устоять на ногах, девушки покатились с дороги в канаву, катались по снегу и мутузили друг друга со всей дури. И если бы Дмитрий их не разнял, ещё долго лупили бы друг друга по чём ни попадя и разукрасили бы пригожие лица синяками.

Серафима не отлипала от окна. В отличие от мамы, она хорошо знала всех участников этой стычки. Девушка, что толкнула, была Глашей, а вторая – Наталья.

Дмитрий буквально одной рукой ухватил Наташу за пояс и поднял над землёй. Девушка, облепленная снегом с ног до головы, представляла собой жалкое зрелище. Он поставил её на ноги и посмотрел так, что та ни единого слова не выдавила из себя и даже не пыталась вырываться, смотрела на парня и слушала его гневные речи. Хорошо стало видно его лицо – оно было обезображено и перекошено гневом, глаза метали молнии. Его сбитая шапка валялась где-то в снегу, полушубок настежь распахнут – часть пуговиц отсутствовала; по всему видно, ему тоже досталось, пока влюблённых дурёх разнимал. Потом он обернулся ко второй: Глаша усердно отряхивала подол шубки от снега, демонстративно отвернувшись от парня, словно не желала с ним говорить. Тогда он развернул её к себе лицом, встряхнул, как тряпичную куклу, и принялся что-то резкое высказывать, показывая в сторону коня. Даже сопливые пацанята знают, что очутиться под копытами – верная гибель. Серафима хорошо рассмотрела девушек: у одной был содран платок и растрёпаны волосы, у второй оторваны пуговицы на шубе и исцарапано лицо.

Увидев эту картину, Мария не стала скрывать своего недовольства и позволила себе высказаться:

– Ну и жених! А ещё называют первым парнем на деревне. Смотри-ка! Да они лица друг дружке в кровь исцарапали! Разве так можно? Они же не на жизнь, а на смерть бились! Ничего хорошего от Димки не стоит ждать, так и будет им головы морочить… Бабник…

Дочь ничего ей не ответила, в душе она была категорически несогласна с матерью. Неотступно проводила любопытным взглядом уходящих прочь.

– Красивые всегда страданья причиняют, – неожиданно заключила мама, вернувшись к своему занятию. – Трудная будет жизнь у той, что выберет Димку. Глашка боевая, она парней как орешки щёлкать будет, а Наталье не позавидуешь, та кроткая, как овечка. Плохо Матвей Егорыч сына поучал до армии. Ох, плохо. Лучше нужно было его вожжами лупить.

Серафима пожала плечами, но виду не подала, что сама невольно засмотрелась на парня. Мама была права – Самохин действительно был парнем хоть куда, но перед девчатами он не хвастался, не ходил гоголем, а лишь заигрывал немного, но даже этих коротких встреч девушкам хватало, чтобы крепко влюбиться в него. Было в Дмитрии что-то такое, что манило и завораживало, льнуло к сердцу, как ласковый котейка. Хватало его улыбки, чтобы на сердце становилось сладко и томно. А если посмотрит своими болотно-серыми глазами, так в самую душу заглянет. Страшно Серафиме становилось от такого взгляда. Потому старалась в его глаза не смотреть: омут там, погибель верная…

В те же дни в дом к Серафиме заявилась её родная тётка, Люба. Она прошла в избу, по-хозяйски осмотрелась в доме, смахнула пыль пухлой ладонью со старого комода, поправила салфетки на книжной этажерке, повертела в руках старые часы и чинно уселась за стол. Девушка тут же согрела чай, подала на стол ватрушки и лепёшки, смирно села рядом в напряжённом ожидании разговора.

– Серафима, надо нам решать, как ты жить дальше будешь, – степенно начала разговор Любка.

Девушка тупо уставилась в пол, сильнее кутаясь в материнскую пуховую шаль.

– Да не бойся ты. Ничего плохого не скажу! – она легонько тронула худую кисть племянницы.

В ответ та робко подняла голубые глаза и с нескрываемым любопытством уставилась на тётку.

Женщина вкрадчиво продолжала:

– Осталась ты без матери и отца, значит, сиротой круглой. В таком случае тебя скоро заберут в детдом.

Женщина покосилась на племянницу, ожидая живой реакции, но та сидела, не шелохнувшись. Выдержав небольшую паузу, она докончила:

– Поэтому пойдём ко мне жить, а там, окончишь десятый, уедешь поступать. В то же время вернуться в деревню сможешь, да и мы за домом присмотрим.

Тётка замолчала, в комнате повисла звенящая и неприятная тишина. Она ожидала скорейшего и внятного ответа, но племянница медлила – не могла решить, так как была наслышана от матери о крутом нраве тётки и где-то в глубине души её опасалась. Любка не спеша допивала чай из блюдечка, а Серафима тянула с ответом. От тёплой печи исходил приятный, томящий жар, женщина утирала потный лоб и продолжала вытаскивать из миски оладьи.

– Если мы оформим… – неуверенно заговорила Серафима.

– Опеку, – подсказала женщина.

– Да, опеку. Всё останется, как было: я буду здесь жить одна?

– Ну почему же? Во-первых, жить мы будем вместе. Во-вторых, ты начнёшь нормально учиться, не будешь работать в колхозе. Это только вредит тебе. Тебе учиться надо и поступить в институт. Ты же умная девочка!

Девушка вновь замолчала, что-то тщательно обдумывая.

– Ну, чего ты? – грубо прервала размышления сироты тётка. – Я ведь не навсегда тебя забираю, а лишь на пару лет! Да и то через год тебе уже поступать в училище следует. Даже не успеем друг дружке надоесть!

Любка отставила опорожнённую кружку, вытерла тыльной стороной руки жирные губы и, не дождавшись ответа, раздражённо заговорила:

– Перестань вредничать! Тебя ведь живо в детдом определят, раз отказываешься со мной жить!

Но Серафима молчала, уставившись куда-то в окно, на улицу, не торопилась с ответом, думала. За окном моросил скупой дождь. Холодный ветер качал скрипучие ставни, сбивал дождинки, нагонял мелкую рябь на лужицы и пускал по улице наперегонки яркую, недавно опавшую листву.

– Ладно, – неохотно согласилась Серафима.

– Вот и славно! – обрадовалась тётка. – На выходных мы вещи перевезём!

После этих слов женщина неторопливо натянула тёплые сапоги на пухлые икры и облачилась в куртку, которая уже за давностью лет не застёгивалась на её полной груди. Минуя порог, сказала напоследок:

– Завтра к восьми подходи к сельсовету, в райцентр поедем оформляться. Метрики возьми, не забудь!

Любка была из тех, про которых говорят: «бабёнка с несчастной судьбой». Разменяв четвёртый десяток и народив семерых ребятишек, вдруг осталась одна, без мужа. Когда-то она считала себя самой счастливой на свете: замуж вышла по любви, да ещё за красивого и работящего парня. Он работал скотником в местном колхозе. После свадьбы купили небольшой домик – «стопочку» – и начали жить-поживать. Через год родился сын. Но со временем Люба обнаружила, что есть у её Бориса пагубная привычка: по поводу и без повода он мог загулять и по несколько дней не приходить домой.

Поначалу Любка терпела, скандалила, к совести призывала, искала его, плакала, умоляла, всё перепробовала, чтобы искоренить его привычку. Последнее, что испробовала, – закодировать мужа у бабки Прасковьи, но тот наотрез отказался. Родив седьмого ребёнка, решила, что терпеть попойки и измены благоверного больше не может, и выгнала его осенней ночью. Борис даже не горевал: молодая вдова, недолго думая, прибрала бесхозного мужика к рукам, и теперь сама была на сносях и каждый вечер требовала от благоверного забыть дорогу к бывшей жене и детям.

Так и жила Любка, четверо детей были при ней, старшие трое уже учились и работали. По ночам она рыдала в подушку, оплакивала свою несчастную бабью долю, горестно сожалея о потраченной молодости и безвозвратно потерянных годах, втайне мечтала о счастье и хорошем муже и до глубины души ненавидела подруг, легко устроившихся в жизни и отхвативших лакомый кусок пирога от нелёгкой бабьей доли.

После суетливого переезда Любки в родительский дом жить стало радостнее. Дом был большой. Его построил дед Серафимы, а достраивал отец, когда в 1957 году после ударного труда на вырубке Инской лесной дачи ему выдали часть зарплаты брёвнами. Тогда ей было всего шесть лет. Меж собой жители села называли этот дом «кулацким». Таких «шестистенок», как у Найдёновых, в селе найдёшь с десяток, вот только ютилось в каждом по две семьи. Он был просторный, с четырьмя комнатами и большой кухней; в углу её стояла русская печь.

Любка, став хозяйкой дома, сразу определила для каждого комнату, но Серафиму не тронула – как жила девчонка в своей маленькой комнатке одна, так и продолжала жить. Себе тётка забрала дальнюю комнату, в ней когда-то жили родители Серафимы. В душе девушки всё время что-то боролось и протестовало, ночью она плакала в подушку, но утром и виду не подавала, что ей было горько и плохо от нынешнего её положения.

Глава 5. Разочарование

– Самохин, – окликнул парня весёлый сухопарый мужичок с реденькой рыжей бородёнкой.

Из-под машины послышалось гулкое:

– Ну, чего, Иваныч?

Иваныч прошёлся по гаражу, взял с пола испорченный поршень, повертел его в руках и как ни в чём ни бывало протянул:

– Да, видел твою Лидку. Она с каким-то мужиком шла из правления.

Дмитрий вынырнул из-под машины так лихо, что саданулся головой, взвыл и схватился за расшибленный лоб. Спустя мгновение отнял руку: на ушибленном месте алел рубец, протянувшийся до переносья.

– Чего ты мелешь?!

– «Мелешь»! – передразнил его Иваныч. – Сам видел, мужик такой интеллигентный, лет за тридцать, с чемоданчиком, учтивый такой, поздоровался-попрощался.

Дмитрий больше не хотел слушать россказней Иваныча, накинул куртку и направился в правление колхоза.

– Отгул хочу попросить, Сергей Иваныч, – с порога, стукнув дверью, требовательно начал Дмитрий.

Председатель опешил, с минуту молча смотрел на взъерошенного парня с рассечённым лбом, осторожно спросил:

– Самохин, ты пьяный? Или подрался?

Дмитрий уставился в пол, где лужицами растекалась грязная вода с его сапог.

– Какая разница?! – пробасил он. – Мне положен отгул, я хочу его взять! Так дай!

Председатель встал из-за стола, подошёл ближе к нахохлившемуся парню, принюхался, понял, что ошибся в догадках, осторожно спросил:

– Та-ак, Самохин, скажи толком, что случилось?

Парень молчал. Было понятно, что слова из него даже клещами не вытянешь. Сергей Иваныч подытожил свои мысли:

– Значит так, сходи на обед, даю тебе два часа. Управишься?

Дмитрий недовольно поджал губы и, не протянув руки, стремительно вышел из кабинета.

Председатель тяжело бухнулся на стул и вздохнул в сердцах:

– Ох, Самохин, когда ж ты остепенишься?!

Дмитрий шагал широко и грозно, будто вбивал каблуками сапог гвозди в оттаявшую чёрную землю. Первый снег задержался ненадолго, пришла осенняя оттепель, слякотная пора. Ошмётки грязи слетали с каблуков, облепляли штанины. Парень не разбирал дороги, шёл по ещё кое-где зеленевшей, но всё же жухлой и выцветшей траве, скользил по пологому спуску холма, увязал в размокшей от талого снега глине, с остервенением прорывался к широкой каменистой улице. С трудом спустился с колхозной территории вниз по крутому глинистому склону холма на главную улицу – Ленина, потом вниз по Садовому переулку, преодолел деревянный мост и, поднявшись до второй улицы, направился к дому Лиды.

Когда вошёл, заметил непривычный беспорядок: повсюду были раскиданы вещи, на полу стоял раскрытый чемодан, на кровати уложены узлы с пожитками. Большим и озлобленным стоял перед маленькой Лидой, между переносьем пролегла угрюмая складка сдвинутых бровей, глаза сверкали колючими искрами. Женщина отвела глаза и принялась суетливо срывать бельё с верёвки.

Лида была маленького роста, полногрудая, с пышными округлыми бёдрами. Её лицо не отличалось красотой или вызывающей манкостью, как у Глаши, не было в ней и нежной привлекательности Серафимы. Черты лица её были несколько грубы, нос с горбинкой, которая делала лицо угловатым и резким. Большие голубые глаза смягчали эту резкость, но добавляли холодности выражению её лица, а тонкие губы подчёркивали некую скупость её чувственности.

– Не ждала гостя? – вместо приветствия пробасил Дмитрий.

– Не ждала, – тихо и виновато прошептала Лида.

– Может, чаем угостишь?

Дмитрий по-хозяйски разулся и прошёл к столу, на котором была навалена куча белья. Немного помедлив, хмуро сел на лавку, положил большие кулаки-кувалды на столешницу, внимательно посмотрел на бельё, медленно перевёл укоризненный взгляд на Лиду:

– Куда-то собираешься? Или, может, тебя кто-то ждёт?

Она стояла около трюмо, вяло собирая бутыльки и флакончики с некогда подаренными Дмитрием духами, но никак не могла выдавить из себя единого слова.

– Что ж молчишь? – в негодовании прогромыхал он, нервным движением достал папиросу и закурил, чувствуя, что ярость заполнила его всего, и он уже не может управлять собой.

Женщина поёжилась и медленно положила бельё на кровать к чемодану, неверными дрожащими руками убрала кучу со стола, не спеша подошла поближе. Кончиками пальчиков сначала неуверенно прикоснулась к кружевной скатерти, потом, чуть дотрагиваясь, разгладила тоненькой ладошкой помятый узор скатерти, села рядом, с какой-то жалостью посмотрела на парня. В печи потрескивали дрова, было тепло, но неуютно.

– Уезжаю я, Самохин. Домой возвращаюсь, – голос её прозвучал глухо.

Уставившись на свои руки, он напряжённо молчал – ждал объяснений и не поднимал глаз на женщину. А в её голове стучала назойливая мысль: «Посмотри на меня, взгляни же! Я перед тобой честна! Ну, не молчи!» Она опасливо заглядывала в его глаза, хотела понять, о чём он думал, что для себя решал. А голос внутри вторил: «Если любишь, то не отвернёшься, не упрекнёшь».

Лида чувствовала, как тишина в доме будто трескается на маленькие осколки, и вот-вот вдребезги разобьётся её счастье. Хотела дотронуться ладонью до его сжатого кулака, но парень в упор посмотрел на неё, и маленькая ладошка дрогнула и обмякла плетью на столе. Она уже не понимала, как ему всё объяснить, чтобы он всё понял и поверил; её голос дрогнул, и слова сбивчиво заторопились быстрее мысли: