Серафима. Книга 1. Сирота
- -
- 100%
- +
– Я виновата перед тобой. Ты уж прости меня. Я сделала великую глупость: бросила мужа и детей и сбежала куда глаза глядят. Если бы ты всё знал, то понял бы… Но я так больше не могу…
С лица парня слетела хмарь, брови от удивления поползли вверх, он грубо прервал сбивчивые оправдания:
– Ты бросила своих детей?
Она попыталась спешно всё объяснить:
– Ты всего не знаешь…
Дмитрий уже не слушал её, он встал и, повернувшись к выходу, бросил через плечо с горькой усмешкой:
– А надо ли мне это? Я всё узнал, что хотел!
Он шагнул за порог, не желая слушать оправданий. Дверь протяжно скрипнула и громко хлопнула. Женщина вздрогнула, медленно опустилась на кровать и заплакала, уронив голову на руки.
После разговора с Лидой Дмитрий направился домой. Нутро кипело от злобы: обманула, как с щенком поигралась и бросила, на другого променяла… Гордыня в нём взыграла не на шутку – ещё никто его так не унижал. Так уж повелось, что он первый выбирал, с кем ему водиться, а девушка, в свою очередь, рада-радёшенька была его вниманию. Во всяком случае, Дмитрий никогда не считал себя ветреным, и для размолвок у него всегда были серьёзные причины: его единственная любовь не дождалась из армии, с другим начала крутить «лямур». Анна так и написала: «Не держи зла. Не люблю тебя. Выхожу замуж». С того дня он стал ревностно оберегать свою честь и стороной обходил взбалмошных девах.
За те недолгие месяцы, что Лида провела вместе с ражим парнем, успела прикипеть к нему всем сердцем. Каждый раз, когда Дмитрий заговаривал о женитьбе, силилась рассказать всю правду о своей горемычной жизни. И в этот раз хотела всё поведать, думала – выслушает её, придумает, как жить, посоветует что-то дельное, но крутой нрав не позволил Самохину даже выслушать любимую.
Она действительно уехала из родного дома, оставив детей. Бежала зимней ночью в пальто, наброшенном на сорочку, и в сапогах на босу ногу. Если бы у неё было чуточку больше времени, она бы забрала деток и подалась в дальние края, где её никто никогда не найдёт.
Лида вышла замуж рано, в восемнадцать лет. Но зато по большой любви. Витя был старше её на пять лет, но это не мешало их взаимопониманию. Поначалу молодожёны жили дружно. У Виктора была благородная профессия, он был служителем закона и правопорядка, или, по-простому, милиционером. Лида понимала всю сложность и ответственность его работы, старалась окружить его заботой и редко просила о чём-либо, с проблемами справлялась сама.
Семейная идиллия длилась год. Он пылинки с неё сдувал, на руках носил, а когда появился первенец, вообще от себя ни на шаг не отпускал. Новорождённого молодой отец встретил достойно: где-то раздобыл дефицитные кроватку и коляску, а дома к приезду матери и ребёнка всё вымыл, накупил сынишке дорогих игрушек и всевозможных вещей.
Из роддома Лиду встречали родственники и многочисленные друзья Виктора. Очень он гордился рождением сына, сообщил о своей радости всем знакомым. Виктор считал, что у настоящего мужика должны рождаться только сыновья. О дочери он и слышать не желал…
Первый год сына отмечали в кругу друзей и родных, но мать и отец Лиды не захотели приехать: никак не могли смириться с выбором дочери, им Виктор сразу не понравился. Родные мужа жили во Владивостоке, и приехать на торжество им тоже не удалось.
Лида весь день копошилась у плиты, наготовила множество разнообразных блюд, хотела угодить мужу и удивить своими кулинарными способностями коллег Виктора. Потом пришли гости. Лида уложила малыша спать и вышла к гостям.
Тот вечер она не забудет никогда: её любимый муж, которого она никогда не видела хмельным, вливал в себя горькую одну за другой, при этом косо поглядывал то на жену, то на друга, сидевшего рядом с ней. Тот время от времени перекидывался фразами с Лидой, отшучивался, просил передать ему закуски и десерты, любезничал с хозяйкой. Получалось, что женщина, сама того не желая, ухаживала за гостем и улыбалась на его шутки. И это злило Виктора.
Проводив засидевшихся гостей, Лида принялась убирать посуду со стола, как вдруг сильный удар сшиб её с ног и опрокинул навзничь на холодный пол кухни. На мгновение всё потемнело в глазах.
– Ты что, тварь, лыбишься Кольке?! – он стоял, пошатываясь и поводя пьяными глазами, и рычал над ней так страшно, что женщине стало не по себе.
– За что, Витя? – невнятно лепетала она, инстинктивно прикрывая голову руками.
Некогда любимое лицо стало безобразным, искривлённым злобой и ненавистью. Лида не понимала, что нашло на её мужа: она никогда не давала ему даже малейшего повода к ревности. Больше всего ей стало страшно за малыша, которого крик отца мог напугать.
Ещё недолго кричал Виктор, пару раз схватил её за руки, тряс, угрожал. Женщина боялась говорить, закусывала до крови трясущиеся губы, плакала. Потом он развернулся и ушёл в зал, откуда вскоре донёсся храп. Лида ещё долго сидела в ванной, удерживая компресс на скуле с расплывшимся уродливым синяком.
Утром Виктор как будто впервые увидел изуродованное лицо жены, был расстроен и немного напуган, просил прощения и клялся всеми святыми, что больше никогда не поднимет на неё руку. На этот раз Лида поверила, потому что любила.
Спустя пару лет родился второй сын. Их жизнь текла тихо и мирно. Вскоре старший пошёл в детский сад, младший начал лепетать свои первые слова. Тогда и случилось непредвиденное – за какой-то проступок Витю понизили в звании. В тот вечер он явился поздно и был изрядно пьян. Ему что-то не понравилось в разговоре с женой, он не возмущался, не кричал, а подошёл и ударил по лицу со словами: «Знай своё место!» В этот раз он бил её дольше, чем прежде. Дети всё видели. Старший надсадно кричал: «Папа! Папа! Не бей маму!» Младший захлёбывался в рыданиях до икоты и тянул руки из кроватки, но мама не могла успокоить детей: она ползала по полу детской, защищая руками голову от ударов и задыхаясь от жгучей боли в груди.
Тогда-то Лида решила, что множественные синяки на её теле – это только начало. Водка превращала её Витеньку в монстра. Он винил её в своих неудачах, бил, кричал, унижал и смеялся, уродливо корчась в пьяном угаре. Следующую неделю горе-муж извинялся за свои проступки, умолял не писать заявления в милицию, даже родителей из деревни вызвал, чтобы те помогли Лиде с детьми и немного успокоили её. Но женщина хотела лишь одного – развода. Этого простить своей жене он не смог: все его старания и унижения оказались напрасными, и тогда он разозлился не на шутку. Виктор дождался, когда дети уснут, и вызвал на разговор непокорную жену. Дальше он лупил её пряжкой солдатского ремня, хлестал сильно и прицельно, чтобы не попало по лицу, угрожал ей изощрённо и страшно, с каждым ударом впечатывал в её голову фразу: «Знай своё место!», а ещё – что упечёт её в психушку, что запретит ей общаться с детьми и что она никогда не сможет устроиться на работу.
После побоев, ужаснувшись своему отражению в зеркале, Лида не нашла в себе сил сбежать с детьми. Да и куда побежишь с маленькими в январские морозы? Решила подождать немного. И месяц пронёсся незаметно.
Однажды в будничный день, возвращаясь с работы с полными авоськами, она застала в своём доме мужа в объятиях незнакомой женщины. Дети играли в детской, а в зале её Витя обнимал и горячо целовал любовницу, пил с ней шампанское и бесцеремонно опорожнял забитый до отказа холодильник. Ничего объяснить муж не пытался, коротко приказал: «Иди к детям!» Впервые Лида почувствовала себя гостьей в своём доме. Девица ушла только под утро вместе с мужем.
Вытащив из шкафа чемодан, Лида торопливо принялась скидывать свои и детские вещи, но скрипнувшая дверь плёткой стегнула по спине. На пороге комнаты стоял Виктор и спокойно смотрел на Лиду. Он ровно сказал: «Пойдём, поговорим». Она сама не поняла, как оказалась за порогом дома, у её ног валялись пальто и сапоги.
Его последние слова были: «Ты больше нам не нужна! Ты плохая мать! Убирайся и не смей больше появляться!»
Тогда её выручила подруга: помогла деньгами, посоветовала немного успокоиться и отсидеться в какой-нибудь дальней деревеньке. Так Лида и сделала. Она решила для себя, что осмотрится, немного обживётся и обязательно перевезёт к себе детей, и вместе они заживут счастливо.
Новая жизнь заставила её забыться. Ухаживания Дмитрия вообще выбили почву из-под ног. Поначалу она старалась не обращать внимания на парня, была осторожна в словах, держалась на расстоянии, но Дмитрий будто сам за неё всё решил – честно и открыто сказал: «Что мы ходим вокруг да около? Если нравлюсь тебе, чего таиться-то? Чай, не маленькие!»
Она влюбилась без оглядки. Но её сердце всё-таки страдало, потому как было занято беззаветной любовью. Она видела своих малюток во сне, мучилась, тосковала, плакала и ждала момента, когда наконец заберёт к себе мальчишек. Всякий раз хотела признаться парню в своей маленькой тайне. Но каждый раз её что-то неумолимо останавливало: то ли неловкость за утаённых сыновей, то ли страх, что он осудит горемычную.
Но Дмитрий был другим, не таким, как её муж. От него веяло спокойствием и уверенностью, он не позволял себе оскорблений и никогда её не обижал. И это подкупало и манило к нему пуще прежнего.
И вот теперь приехал её брат и сообщил страшную весть: Виктора сбила машина, и он погиб, детей забрали в детский дом. И Лида, забыв обо всём на свете, поспешила к ним. Теперь радостное предвкушение долгожданной встречи омрачала сломленная любовь. Было ясно, что она больше никогда не увидит Самохина, и даже новых попыток заговорить с ним не стоит предпринимать: он уже всё окончательно для себя решил.
Глава 6. Угрозы и месть
Наступил ноябрь. В большом «кулацком» доме запахло праздником. Серафима с тёткой с утра толклись на кухне у печи. Любка всегда по-особенному отмечала день рождения своей любимицы Лизаветы и часто баловала дочь, потому что та выделялась среди всех своих братьев и сестёр красотой, неимоверным обаянием и необычайным прилежанием в учёбе. За Лизку ей никогда не приходилось краснеть в школе: она была спокойным и послушным ребёнком. Лёшка незлобиво подразнивал Лизку за её спесивость; Иришка любила Лизу за её доброту – та все свои игрушки подарила младшей сестре и часто читала ей сказки; Славка же соперничал с Лизаветой, старался выучиться самостоятельно читать и с удовольствием декламировал стихи.
– Ты уж прости, что твой день рождения скромно справили, – извиняющимся тоном заговорила Любка. – Твои шестнадцать я хотела по-другому отметить, но сама понимаешь, денег нет на пиршества. Да и кого звать? Агафью? Девчонок Самохиных? Деньги проедят, а толку мало. Зато обновки тебе накупили! Радуйся! Теперь хоть пальтишко справное выхлопотали да сапожки. Нечего в школу оборванкой ходить!
Но на этом доброта тётки закончилась. Всё чаще и чаще она заставляла Серафиму ухаживать за младшими детьми, когда те болели. Когда девушка пропускала занятия, тогда в гости наведывались с проверкой из школы. Но Любке всё сходило с рук, и обходилось без нареканий. Серафима смиренно принимала свою участь и не злилась на опекуншу.
Тем же вечером в дверь сильно и грозно постучали. Лёшка, старший из Любкиных детей, подбежал к двери и ловко скинул крючок.
– Папка пришёл! – радостно вскрикнул он, впуская клубы холодного воздуха вместе с высоким человеком.
Из комнат выбежали дети, кинулись на шею отцу, тот обнимал всех разом, улыбался. Потом принялся раздавать подарки: игрушки, конфеты, книги. Серафима замерла у кухонного стола и скромно наблюдала за происходящим. Любка, подперев полные бёдра руками, прищурившись, с лёгкой издевательской улыбкой следила за каждым движением Бориса. Дети наперебой рассказывали всё самое интересное, произошедшее в их жизнях за те недолгие месяцы разлуки с отцом.
Вдоволь наговорившись с отпрысками, Борис легонько отстранил от себя младших и деловито сказал:
– Ну, ладно, ладно. Бегите уж. Мне с вашей мамкой надо поговорить!
Ребята с радостным галдежом разбежались по комнатам разбирать подарки. Мужчина разулся и по-хозяйски прошёл к столу, где стояли салаты, горшок с круглой картошкой, а в печи румянился большой рыбный пирог.
– Празднуете? – хмуро поинтересовался он.
Любка брезгливо повела плечами и вновь продолжила лепить котлеты и ловко отправлять их на скворчащую жиром сковороду. Борис обвёл глазами кухню, осмотрел другие комнаты и с нескрываемой завистью протянул:
– Пять комнат! Шикарно живёте. После одной-то комнатушки эта изба хоромами покажется!
Женщина усмехнулась и холодно бросила:
– Живём и живём, ни на что не жалуемся. Я слышала, ты тоже неплохо живёшь: и дом из кирпича вам тесть купил, и жена у тебя на сносях! Счастливый семьянин, ничего не скажешь!
Некоторое время мужчина пристально смотрел на бывшую жену, в глазах его вспыхнули искорки негодования, мгновение примеривался, как ответить на дерзость.
– Так, я слышал, что ты нашу избёнку продала. Много за неё взяла?
– Не слишком. За такое старьё много не возьмёшь! – небрежно кинула Любка, не поворачивая головы.
– Ну и ладно. Мне от неё половина причитается. Сколько есть, будь добра, отдай!
Любка бросила через плечо грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:
– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!
Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл. Тётка сразу же повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек. Весело отметили день рождения Лизы.
* * *
Спустя неделю, тихим зимним вечером, вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, она, не задумываясь, отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль. Двое боролись яростно и страшно.
Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми. Они испуганно кричали, судорожно цепляясь ручонками за подол её платья. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.
По кухне разносился еле уловимый перегар. Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:
– Да я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!
Впервые Любка была напугана, не узнавала она в этом разъярённом мужчине своего тихоню Борю. Женщина стояла, приткнувшись спиной к грязному углу, и в ответ растерянно лепетала:
– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд…
А Боря не унимался, выплёвывал ей в лицо слова, напирал грудью, прижимал женщину к стене, заставлял съёжиться от страха, скукожиться среди мусора и пыли:
– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь, и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!
Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом с буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.
– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?
На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.
Она наблюдала за его хаотичными резкими движениями, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах, а внутри её закипела доселе неведомая ярость, которую уже не удержать.
Серафима подскочила к двери, с силой её распахнула и выкрикнула в лицо незваного гостя:
– Сейчас же уходите из моего дома! Убирайтесь!
– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, вмиг забыл о своей жертве, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!
Вышел в сени и, перешагнув через ноги девушки, неверной походкой ушёл в темноту.
– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала Любка, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!
Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома. Она ясно осознавала, что теперь её жизнь действительно круто изменилась. Изменилась с того момента, когда она решила впустить в свою жизнь горе-родственницу.
– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? – робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.
Та вспыхнула, зыркнула на племянницу и гневно бросила:
– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так кровь мою пил?! Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил?! Ты в своём уме?!
Серафима смирилась.
Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спроса.
* * *
Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о виновнике поджога тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.
С того времени Любка вовсе перестала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. И не посмотрит, что в нём малые дети живут.
Непростое решение назрело само собой. Она с горестью понимала, что мысли и действия Бориса теперь ей неподвластны. Та, другая, управляет его разумом и заставляет творить худые дела. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:
– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. А избу эту продадим. Сама посуди: если так бросим, она ведь без присмотра останется, и спалит её этот изверг в отместку нам!
Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая больших хлопот, связанных с переездом и поиска мало-мальски пригодного угла для житья, Любка уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены. И долго слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, всё же согласилась взять её к себе.
В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже приготовилась переезжать на новое место жительства, однако племянницу с собой забирать не собиралась.
В одно пасмурное утро у старого дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и многочисленных узлов с одеждой. Тут суетились дети Любки, закидывали в кузов пожитки. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи – посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел и Дмитрий с отцом. Народа поглазеть собралось немало. Люди осуждающе смотрели на неразумную бабёнку.
– Ох! Чего удумала?! Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.
– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты к Агафье сходи и спроси! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!
– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время! – спесиво ответил старик.
Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.
– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.
Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения насчёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.
– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому тощему мужичку с вихрастым чёрным чубом.
Тот стоял с довольным выражением лица и услужливые речи Любки, казалось, не слышал. Он жадно перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.
– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!
От этих упрёков тётка уже не смогла сдержать свой гнев. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и, сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:
– Не твоё дело! – И с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом.
Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но, услышав людские споры, испуганно замерла. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое и тяжёлое – это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал:
– Простудишься же!
Она даже не взглянула.
Немного погодя показалась в переулке сгорбленная фигура Агафьи. Шла она тяжело, нагруженная полными авоськами. Когда старушка приблизилась, то вдруг бросила авоськи, подбежала к Серафиме и подхватила девчонку за похолодевшие ладони:
– Да, божечки ты мой! Холодная какая! Заболеешь ведь! Не рви себе сердце, пошли отсюда!
Дмитрий помог завести онемевшую от горя девчонку в избу бабушки, одним ловким движением усадил её на печь, и уже через пару минут она начала выбивать зубами частую дробь.
– Ох, девка, если застудилась ты… Что тогда будет с тобой? – причитала бабушка, закутывая дрожащую девушку в толстое стёганое одеяло.
Серафима тряслась от покидавшего её холода, и слёзы текли по замёрзшим щекам.
Глава 7. За сеном
Когда лёд прочно встал на реке, собрались люди сено возить: запрягли лошадей в сани и понемногу свозили небольшие копны на свой двор.