Где заканчивается сон Творца?

Пролог

Пять тысяч лет до визита

Он создавал этот мир у себя на ладони.

Не в переносном смысле — буквально. Ладонь была огромной, как небо перед грозой, и тёплой, со старыми ожогами на подушечках пальцев. На ней помещались океаны (соленые, он пробовал их на вкус), умещались горные хребты (острые, он царапал ими кожу), укладывались леса, где каждое дерево он рисовал отдельно — проводил кончиком пальца, затаив дыхание, чтобы не смазать, и дерево начинало пахнуть смолой.

— Ты опять не спишь, — сказал голос из темноты. Голос, который умел ходить по мирам, не оставляя следов.

Создатель не обернулся. Он знал, кто стоит за спиной — там, где кончается его ладонь и начинается бесконечная пустота между мирами, медленно текущая, как смола. Младший. Вечный странник. Тот, кто еще не научился сидеть на месте дольше пары тысячелетий.

— Я почти закончил, — ответил Создатель, и голос его звучал как далекий гром, как шум прибоя, как первый вздох новорожденного. — Посмотри. Здесь будет рассвет. Я хочу, чтобы люди просыпались и думали: этот день — подарок.

— Люди, — усмехнулись в темноте. — Ты опять придумал людей.

— Они прекрасны. Они будут любить.

— И умирать.

— И умирать. Иначе любовь ничего не стоит.

За спиной повисла тишина. Создатель чувствовал взгляд младшего — тот разглядывал мир на ладони, как разглядывают рисунок ребенка: с нежностью и легкой грустью.

— А боги? — спросил наконец гость.

— Что — боги?

— Ты дашь им свободу?

Создатель впервые замер. Палец его, только что рисовавший реку, так и застыл в воздухе, и река внизу, не зная, куда течь дальше, разлилась в море. Он думал долго — для него это значило мгновение, для мира на ладони — тысячелетие.

— Дам, — ответил он тихо. — Но они об этом не узнают. Пусть думают, что свободны. Пусть верят, что выше них только небо. Иначе зачем им расти?

— А ты?

— Что я?

— Ты будешь смотреть?

Создатель улыбнулся. Улыбка его была прекрасна и страшна одновременно — в ней помещалась вся тоска творца, который знает, что однажды устанет.

— Буду. Пока не устану.

Младший шагнул вперед, и свет впервые упал на его лицо: острое, молодое, с глазами, где плясали искры когда-то созданных миров.

— А если устанешь?

Создатель опустил ладонь. Мир на ней качнулся, но устоял — боги внизу даже не заметили, что их вселенная дрогнула.

— Тогда ты придешь к ним вместо меня.

— Я? — младший усмехнулся. — Я не умею сидеть на месте.

— А тебе и не придется. Просто зайди к ним однажды. Расскажи правду. И посмотри, что будет.

— И что будет?

Создатель перевел взгляд куда-то вдаль, туда, где за границами его ладони простиралась бесконечность других миров, спящих и мертвых, нерожденных и забытых.

— Понятия не имею, — ответил он просто. — Но будет красиво.

Он поднес ладонь к губам и дунул.

Мир полетел в пустоту, вращаясь, обрастая атмосферой, наполняясь звуками и красками. Боги в нем вдохнули впервые и открыли глаза. Люди на равнинах подняли головы к небу — и впервые увидели свет, по которому будут скучать всю жизнь.

А Создатель лег в колыбель миров и закрыл глаза.

— Разбуди, если что, — прошептал он, проваливаясь в сон. — Но только если совсем прижмет.

Младший стоял над ним долго. Смотрел на спящего. На мир, улетающий в вечность. На звезды, которых еще не было.

— Обязательно, — сказал он наконец. — Когда-нибудь обязательно.

И ушел.

Пройдет пять тысяч лет.

Глава 1. Игрушки

Небеснаяцитадель, тронный зал Совета Богов

Рассвет

Люменазнала: Совет начинается с опозданием, и это ее вина.

Оназадержалась в Нижних мирах — прилипла взглядом к паре влюбленных на городскойстене. Юноша дарил девушке гранат, разрезанный так, что зерна блестели, какрубины на бархатной кожице. Она смеялась, прикусывала губу, краснела до корнейволос. Он смотрел на нее так, словно она была единственным светом во всемпроклятом мире, а он — человеком, который всю жизнь прожил в темноте.

Ачерез три года он ее предаст. Люмена знала это наверняка — видела нити судьбы,сплетенные в тугой, болезненный узел, который развяжется слезами, разбитойпосудой и пустотой там, где сейчас с трепетом стучит сердце. Но сейчас, в этотмомент, на этой стене, любовь была настоящей. Идеальной. Хрупкой, какгранатовое зернышко. Достойной сохранения в коллекции.

Поэтомуона опоздала.

—Ты выглядишь... задумчивой, — заметил Солюм, когда она скользнула на свое местоза круглым столом из лунного камня.

Онсидел напротив, как всегда в тени колонны, хотя солнце уже хозяйничало в зале.Бог заката умел находить темноту даже в самом ярком свете — темнота саманаходила его. Сегодня он был особенно хорош: глубокий синий оттенок плаща,медные искры в волосах, глаза, в которых, как в догорающем костре, тлеликрасные угли.

—Я наблюдала, — ответила Люмена, поправляя волосы — идеальные, но руки требовализанятия.

—За кем?

—За людьми.

Белла,сидевшая справа, фыркнула. Богиня войны была в полном доспехе, как всегда, мечна поясе, спина прямая, взгляд острый.

—Вечно ты за ними следишь, — бросила она. — Как за муравьями. Надоело уже.

—Они интереснее муравьев.

—Они слабые.

—Именно поэтому интересные.

Финисмолчал. Бог смерти сидел в самом темном углу, хотя темноты здесь уже неосталось — рассвет заливал золотом колонны, стол, лица. Но Финис умудрялся дажев этом золоте оставаться тенью. Свет обтекал его, как вода обтекает камень. Онсмотрел куда-то вдаль, сквозь стены цитадели, сквозь миры.

—Финис, — окликнула его Люмена. — Ты сегодня совсем молчалив.

Онперевел на нее взгляд — серо-голубой, прозрачный, как вода в горном озере.

—Сегодня что-то изменится, — сказал он тихо. — Я чувствую.

—Что именно?

—Не знаю. Но это пахнет... началом.

Люменахотела спросить еще, но в этот момент воздух в центре зала дрогнул.

Нетак, как дрожит воздух от ветра или магии. Иначе. Глубже. Так дрожит ткань,когда ее протыкают иглой. Так дрожит вода, когда в нее падает камень. Такдрожит реальность, когда в нее входят те, кому она не принадлежит.

Финисподнялся первым. Белла выхватила меч — сталь запела, рассекая тишину. Солюмшагнул из тени, и тень послушно двинулась за ним, готовая укрыть.

Люменапросто смотрела.

Вцентре зала, прямо на полированном камне пола, стоял человек.

Нет.Не человек. Обличье человека. Высокий, темноволосый, в длинном пальто, котороеразвевалось без ветра — полы жили своей жизнью, касаясь камня и не оставляяследов. На пальцах — кольца, темный металл, камни, похожие на застывшие звезды.В глазах — золотые искры, пляшущие в глубоком омуте. На губах — улыбка, откоторой у Люмены вдруг заныло под ложечкой, как перед падением с большойвысоты.

—Привет, — сказал гость. Голос низкий, обволакивающий, с хрипотцой человека,который молчит гораздо больше, чем говорит. — Давно не виделись. Не смотритетак! Если вы не помните, не значит, что этого не было.

Беллашагнула вперед, меч нацелен ему в горло.

—Кто ты и как посмел войти без зова?

Гостьпосмотрел на нее. Долго. Внимательно. С любопытством хирурга, который вскрываетпациента и находит орган, которого там быть не должно.

—Я Итер, — сказал он просто. — А вошел я без зова, потому что ваш зов меня некасается. Как и ваши законы. Как и вы сами.

Онсделал шаг к столу. Белла не двинулась с места, но меч в ее руке дрогнул.Впервые за тысячелетия.

—Видишь ли, в чем дело, — продолжил Итер, разглядывая их с веселым интересом. —Вы тут все... как бы это сказать... ненастоящие.

Тишина.

Абсолютная,звенящая тишина, в которой было слышно, как где-то далеко, в Нижних мирах, поетутренний жаворонок.

—В каком смысле? — спросила Люмена.

Голосее звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но внутри, глубоко под золотым свечениемкожи, что-то скрежетало.

Итерпосмотрел прямо на нее. В глаза. Дольше, чем смотрят смертные. Дольше, чемсмотрят боги.

—В прямом, — ответил он мягко. — Вы — чья-то фантазия. Чей-то сон. Чье-тоискусство. Вас придумали. Нарисовали. Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Онобвел взглядом зал — колонны, трон, богов, застывших в позах, которыетысячелетиями считались величественными.

—Ваш создатель спит уже пять тысяч лет. А я пришел вас навестить. По старойдружбе.

Финисшагнул вперед. Лицо его оставалось спокойным, но Люмена знала его достаточно,чтобы увидеть: бога смерти сейчас трясет изнутри.

—Ты лжешь, — сказал Финис тихо. — Я помню каждую душу, что уходила в вечность. Япомню начало мира. Там не было тебя.

—А меня там и не было, — легко согласился Итер. — Я пришел позже. Но я видел,как вас создавали. Сидел у него на плече, пока он рисовал твои глаза, Финис.Спорил с ним, когда он делал тебя слишком печальным. Говорил: сделай хотькапельку света, а то люди испугаются. Но он не послушал.

Онподошел к столу, провел пальцем по лунному камню. На камне остался след —золотой, мерцающий, будто камень в этом месте вдруг вспомнил, что он когда-тобыл звездой.

—Хотите, расскажу, как вы устроены? — предложил он. — Из чего сделана вашабожественность? Почему вы не можете умереть, но можете сойти с ума?

Онобернулся. Улыбнулся.

—Хотите узнать правду о том, кто вы на самом деле?

Люменасмотрела на него и чувствовала то, чего не чувствовала никогда за всетысячелетия своего существования.

Страх.

Неза себя. За то, что сейчас услышит.

Потомучто в его глазах, в этих золотых искрах, пляшущих на темном дне, она вдругувидела отражение. Себя. Но не такую, какой привыкла видеть в зеркалах небеснойцитадели. А маленькую. Нарисованную. Чью-то.

Иу этой отраженной Люмены были чужие глаза.

—Кто ты? — прошептала она.

Итерсклонил голову набок. Жест был странно знакомым — она сама так делала, когдаразглядывала людей.

—Я? — переспросил он. — Я тот, кто помнит ваше начало. И тот, кто, возможно,станет свидетелем вашего конца.

Пауза.Ровно такой длины, чтобы сердце успело сделать три лишних удара.

—А еще я чертовски давно не пил нормального вина. Настоящего, терпкого, чтобыдрало горло и напоминало, что ты живой. У вас здесь есть такое? Или богипитаются только амброзией и чужими молитвами?

Никтоне ответил. Тишина в тронном зале длилась вечность.

Апотом Финис шагнул к гостю и сказал то, чего никто не ожидал:

—Пройдем в мои чертоги. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Итерусмехнулся, и усмешка эта была теплой, почти человеческой.

—Смерть всегда была самой умной, — сказал он. — Пошли, старик. Поболтаем.

Онивышли. А боги остались. И мир вокруг них больше никогда не будет прежним.

Дверьза ними закрылась без звука.

Этобыло неправильно — двери в чертоги Финиса всегда звучали. Они должны былизвучать. Тысячелетия назад Люмена специально слушала этот звук: глухой,тяжелый, окончательный. Звук, после которого кто-то никогда не возвращался. Асейчас створки сомкнулись бесшумно, равнодушно, навсегда. Тишина навалилась,как высота.

Взале пахло рассветом. Её рассветом. Тем самым золотым, теплым, обещающим. Новпервые за тысячелетия Люмена не чувствовала в этом запахе себя. Он висел ввоздухе отдельно, как чужая одежда, которую на тебя надели, пока ты спал.

Онаподошла к столу. Провела пальцем по тому месту, где стоял Итер. Камень подрукой был холодным. Ледяным. Лунный камень не мог быть ледяным — он всегдахранил тепло ночного света. А сейчас он выстыл, как выстывает печь, в которойникогда не разводили огонь.

—Люмена.

ГолосБеллы прозвучал странно — без металла. Богиня войны стояла у своего кресла, имеч в её руке всё еще был обнажён. Лезвие дрожало. Тонко, едва заметно, ноЛюмена видела — по стали бежала мелкая дрожь.

—Убери меч, — сказала она тихо.

—Что?

—Убери. Он тебе не поможет.

Беллапосмотрела на клинок так, словно видела его впервые. На стали проступил иней. Втронном зале, где не бывало зимы, где сама Люмена каждое утро разгоняла холод,на мече богини войны цвёл белый, колючий иней.

—Это я? — спросила Белла. Голос её дрогнул. — Я сделала?

—Ты не можешь делать холод, — ответила Люмена. — Ты — война. Ты — жар битвы,пот, кровь, горячая сталь. Ты не умеешь морозить.

Онипосмотрели друг на друга.

Вглазах Беллы, стальных, всегда ясных, сейчас плескалось что-то мутное. То, чегоЛюмена не видела у неё никогда. Белла не знала этого выражения, но Люмена —знала. Она видела его у смертных. Когда тем сообщали, что их ребёнок мёртв.Когда приговорённому зачитывали приговор. Когда любовь уходила и невозвращалась. Это было лицо человека, которому сказали правду.

—Я не умею морозить, — повторила Белла механически. — А он умеет. Этот... гость.Он вошёл и принёс холод. А я просто стояла рядом.

Онауронила меч. Сталь грохнула о камень, и звук этот был таким обычным, такимчеловеческим, таким неправильным для богини, что Люмену передёрнуло.

—Соберись, — приказала она. Голос её звучал ровно, красиво, но внутри всёскрежетало так, что казалось — ещё мгновение, и механизм рассыплется. — Мыбоги. Мы правим этим миром тысячелетия. Мы...

—Мы ненастоящие, — перебил Солюм.

Онстоял в тени колонны. В той самой тени, где прятался всегда. Но сейчас Люменавпервые заметила: тени у него не было. Совсем. Тень была только от колонны —длинная, острая полоса. А тело Солюма, пронзенное утренним светом, неотбрасывало ничего. Оно просто… висело в воздухе, как пыль в солнечном луче.

—Солюм, — позвала она. — Твоя тень...

Онпосмотрел вниз. Долго смотрел на пол, где должно было быть черное пятно, а былатолько золотая плитка. Потом поднял глаза.

—Её нет, — сказал он просто. — И я не знаю, почему. Я всегда знал, почему всёпроисходит. Тайны мира — они были моими. Я читал их, как книги. А сейчас... яоткрыл себя и увидел чистую страницу.

Онулыбнулся. Улыбка была страшной — тонкой, кривой, без тепла.

—Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь хранил тайны. Думал, что знаю всё. Аоказалось, главная тайна — это я сам. И я о ней даже не догадывался.

Люменашагнула к нему. Хотела коснуться, утешить — она же богиня любви, она должнауметь утешать. Но рука замерла в воздухе. Потому что она вдруг поняла: она незнает, как это делается. Все её тысячелетия наблюдений за людьми, все собранныеколлекции вздохов и поцелуев — это была теория. А практики не было. Никогда.

Онаумела заставлять людей влюбляться. Но не умела любить сама.

—Что нам делать? — спросила Белла. Голос её окреп — богиня войны брала себя вруки, хваталась за знакомое, как утопающий за соломинку. — Мы должны что-тоделать. Собрать совет. Призвать других богов. Допросить этого... Итера.

—Допросить? — Солюм хмыкнул. — Ты видела его глаза? Ты чувствовала, чтослучилось с воздухом, когда он вошёл? Мы не можем его допросить. Мы даже неможем его коснуться. Он — наш создатель. Точнее, друг нашего создателя. А мы...

Онне договорил.

Взале снова повисла тишина. Та самая, от которой немеют кончики пальцев. Та, чтопоёт низкой, вибрирующей нотой где-то под рёбрами.

—А мы — игрушки, — закончила Люмена за него.

Словоупало в тишину, как камень в воду. Круги пошли сразу — по лицам, по мыслям, посамой реальности, которая вдруг стала зыбкой, как болотная ряска.

Игрушки.Она произнесла это вслух. Богиня рассвета, богиня любви, та, чьё имя высекалина свадебных амулетах и чей образ рисовали на стенах храмов, — сказала просебя: игрушка. И мир не рухнул.

Небоне упало на землю. Солнце не погасло. Реки не потекли вспять. Ничего неслучилось. Просто в груди, там, где всегда горел тёплый золотой свет, вдругобразовалась пустота. Маленькая. С игольное ушко. Но достаточная, чтобы сквозьнеё потянуло холодом.

—Финис ушёл с ним, — сказала Белла. — Зачем?

—Финис всегда был умнее нас, — ответил Солюм. — Он понял, что сопротивлятьсябесполезно. Или что узнавать правду нужно первому. Или...

Онзамолчал.

—Или что? — спросила Люмена.

Солюмпосмотрел на неё. В глазах его, тёмно-карих, почти чёрных, горели красные искры— последний свет заката.

—Или ему всё равно. Пойми: если мы — творение, если у нас есть создатель,который нас придумал, то Финис — смерть. Его создали, чтобы забирать души. Аесли души — тоже творение? Если всё, что он делал тысячелетиями, — просто частьчужого сценария? Что ему тогда остаётся?

Люменавспомнила глаза Финиса. Серо-голубые, прозрачные, как вода. В них всегда былаусталость. Глубокая, космическая усталость существа, которое видело слишкоммного концов. А теперь оказалось, что он и сам — чей-то конец. Нарисованный.Придуманный.

—Мы должны пойти за ним, — сказала она вдруг.

Беллауставилась на неё, как на безумную.

—К Финису? Сейчас? Когда там этот... этот...

—Именно поэтому. Мы не знаем, что он говорит Финису. Не знаем, что выйдет из ихразговора. А Финис — единственный из нас, кто может сохранить голову. Потомучто ему терять нечего.

—А нам есть что терять?

ВопросБеллы повис в воздухе. Честный. Страшный. Без ответа.

Солюмкачнулся от колонны. Шагнул к Люмене. Ближе, чем подходил обычно. Настолькоблизко, что она почувствовала запах вечера — сухой, пряный, с ноткой дыма.

—Ты права, — сказал он тихо. — Нам нужно идти. Но не всем сразу. Если мыввалимся толпой, он либо замолчит, либо скажет то, что мы не готовы услышатьвсе одновременно. Кто-то должен пойти первым.

—Я пойду, — сказала Люмена.

—Почему ты?

Оназадумалась. Всего на мгновение. Но в это мгновение вместилось всё: тысячелетиянаблюдений за чужой любовью, коллекция разбитых сердец, холод под рёбрами и этоновое, липкое, мерзкое чувство, которое она не могла назвать, потому чтоникогда его не испытывала.

—Потому что я должна понять, — ответила она наконец. — Если я — богиня любви, носама не способна любить... если это не моя вина, а конструкция... если менятакой создали... я должна это знать.

Онапоправила волосы — идеальные, золотые, живые. Руки дрожали. Впервые затысячелетия руки дрожали.

—Останьтесь здесь, — сказала она. — Если я не вернусь...

—Что? — спросила Белла. — Что тогда?

Люменапосмотрела на дверь, за которой скрылись Финис и гость. На дверь, за которой,возможно, ждала правда. Или безумие. Или пустота.

—Если я не вернусь, — сказала она тихо, — значит, правда тяжелее, чем мы думали.И тогда... тогда решайте сами, хотите ли вы её знать.

Онашагнула к выходу. Светильники в зале дрогнули. Тени на стенах ожили, потянулиськ ней длинными пальцами. Но Люмена не обернулась. Сзади молчали боги. Впередимолчала дверь.

Онатолкнула створку. За дверью оказалась тишина. Не та тишина, что бывает в пустыхзалах, и не та, что наступает после ссоры. Это была тишина-существо. Густая,тёплая, живая. Она дышала. Она слушала. Она ждала.

Коридоруходил вперёд и вниз — Финис всегда жил глубоко, под толщей камня, ближе к тем,кого провожал. Воздух здесь был плотнее, пах сырой землей и чем-то, что можноназвать тленом. Стены здесь были сложены не из лунного камня, как в цитадели, аиз чёрного базальта, гладкого, отполированного временем до зеркального блеска.На стенах горели светильники, но свет их был странным — не золотым, не белым, асероватым, как предрассветные сумерки.

Люменапошла вперёд. Шаги её были бесшумны — даже здесь, на камне, даже в тишине. Онавсегда умела ходить так, словно не касалась пола. Но сейчас это умение казалосьчужим. Наведённым. Кем-то прописанным в её природе.

Ты— чья-то фантазия.

ГолосИтера звучал в голове, как звучит колокол — долго, гулко, не замолкая.

Нарисовали.Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Онаостановилась. Прижалась ладонью к стене. Базальт под пальцами был холодным, ноне ледяным — хранил тепло глубоких слоёв земли. Люмена закрыла глаза.Сосредоточилась на себе. На том, что внутри.

Золотойсвет горел. Тёплый, ровный, знакомый. Но теперь она прислушивалась к немуиначе. Искала швы. Стыки. Места, где один кусок прилеплен к другому.

Ничего.Или она не умела их видеть. Или их не было. Или...

—Ты пришла быстрее, чем я думал.

ГолосФиниса раздался из темноты впереди. Люмена открыла глаза.

Онстоял в арке, ведущей в библиотеку. Один. Итера видно не было. Финис выгляделкак всегда — седые волосы, бледная кожа, глаза цвета выцветшего неба. Но что-тоизменилось. Что-то в том, как он стоял. Как смотрел. Как молчал.

—Где он? — спросила Люмена.

—В библиотеке. Пьёт вино и читает книгу, которую я запретил открывать даже себе.

—Какую книгу?

Финисусмехнулся. Усмешка была тёплой — последний луч перед закатом.

—Ту, где написано моё имя. Настоящее. Не то, что я носил тысячелетиями.

Люменашагнула ближе. Коснулась его руки. Кожа Финиса была прохладной, как всегда, нопод ней чувствовался ток — жизнь, которой у смерти быть не должно.

—Ты веришь ему?

Финиспосмотрел на неё долго. Очень долго. Так смотрят на тех, кого собираютсяоставить.

—Он знает вещи, которые невозможно знать, — ответил он наконец. — Он назвал мнеимена. Все. Те, что стёрты из памяти мира. Те, что я сам забыл, потому чтохранить их слишком долго — пытка. Он помнит каждое.

Пауза.

—А ещё он показал мне свои руки. Там, под кольцами, — ожоги. От творения. Такиеже, как у Него. Как у того, кто спит.

—Ты видел Создателя?

—Нет. Но я чувствовал его. Когда Итер говорил, я чувствовал рябь. Как будтогде-то глубоко, на самом дне мира, кто-то вздохнул во сне.

Люменасжала его руку. Крепче, чем следовало. Финис не отдёрнул.

—Что нам делать? — спросила она. Голос её дрогнул — впервые за весь день. — Я незнаю, что делать. Я всегда знала. Я — богиня. Я дарила любовь. Я решала судьбы.А сейчас я стою в коридоре и чувствую, что мои руки — не мои.

—Твои руки — твои, — ответил Финис. — Даже если тебя создали, это не отменяеттого, что ты сделала. Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетиярассветов, которые ты зажигала. Это было по-настоящему. Потому что мычувствовали это по-настоящему.

—А если наши чувства — тоже часть сценария?

Финиспромолчал.

Тишинав коридоре стала гуще. Тени на стенах замерли, прислушиваясь. Где-то далеко, вбиблиотеке, звякнул бокал.

—Хочешь поговорить с ним? — спросил Финис.

—С Итером?

—Да.

Люменапосмотрела в арку. Там, за ней, горел тёплый свет — не её, не золотой, акрасноватый, живой, с отблесками пламени. Там ждал тот, кто знал правду. Тот,от кого пахло мирами.

—Хочу, — сказала она.

Ноне двинулась с места. Потому что боялась. Богиня рассвета, богиня любви, та,что видела миллионы судеб и ни разу не дрогнула, — стояла в коридоре и бояласьшагнуть вперёд.

Финиссмотрел на неё. В глазах его не было осуждения. Только усталость. И странная,тёплая нежность.

—Тогда иди, — сказал он. — Я подожду здесь. Если захочешь уйти — уйдёшь. Еслизахочешь остаться — останешься. Выбор за тобой.

Онотошёл в сторону, освобождая проход.

Впередибыла арка. За ней — свет. Голос, напевающий что-то древнее. Шорох страниц. Иправда.

Глава 2. Трещина

Люменасделала шаг назад.