Код Ордела

Глава 5

Сознание возвращалось обманчиво медленно, будто сквозь толщу теплой, вязкой смолы. Сначала Агес ощутила сухую, пыльную жесткость под щекой и ровное, согревающее тепло где-то рядом. Оно было не таким, как палящий жар пустыни, — сосредоточенным, почти очаговым. И тишину... не оглушающую, мертвую пустыни, а живую, наполненную едва уловимым потрескиванием и тихим, ровным дыханием кого-то чужого.

Запах донесся следующим — дым, но не едкий, от плазмы или горящей изоляции, а горьковатый, смолистый, почти древесный. И еще — запах кожи, пота и песка. Тот самый, дикий и мускусный, что она запомнила перед тем, как погрузиться в беспамятство.

Она лежала на боку, подстеленная под нее грубая, похожая на брезент ткань не давала песку жечь тело. Сквозь прищуренные ресницы мир представал размытым: песок, темнеющее багровое небо с первыми робкими звездами и... источник тепла. Всего в паре метров от нее, на трех сложенных камнях, стояло устройство, знакомое ей лишь по архивным записям и редким визуальным образам из курсов по истории технологий. Несколько сложенных пластин матово-серого полимера образовывали подобие решетки, а в центре, бесшумно и ровно, плясало живое, теплое пламя. Оно было странно статичным, его языки почти не колыхались, лишь пульсировали изнутри, отливая синевой у основания и алым на кончиках.

«Фазовый катализатор», — беззвучно шевельнулись губами Агес, и в пересохшем горле скрипнуло. Холодный синтез. Нано-катализ атмосферы. Даже в Гаваарде фазовый катализатор такого размера был дорогим. Очень дорогим. Чей он?

И тут ее взгляд, скользя от загадочной горелки, наткнулся на него.

Молодой человек. Сидел на корточках по другую сторону миниатюрного костра. Лет двадцати пяти, не больше. Крепкого телосложения, с широкими плечами, обтянутыми простой темной тканью рубахи с закатанными до локтей рукавами. Куртка, которую она помнила, лежала рядом с ним на песке. Кожа мужчины была смуглой, загорелой до темно-бронзового оттенка, и лишь тонкие белые полосы старых шрамов выделялись на предплечьях. Лицо с резкими, угловатыми чертами — твердый подбородок, высокие скулы. Волосы, темные, непонятного оттенка, коротко острижены, но непослушные пряди выбивались на лоб.

И глаза.

Они были опущены, он что-то разглядывал в своих руках, но когда он поднял их, чтобы бросить быстрый, оценивающий взгляд на пламя, Агес застыла, с трудом сдерживая вздох. Глаза цвета спелой сливы. Глубокие, ярко-фиолетовые, почти сияющие в отражении огня. Такой оттенок был редкостью, наследственной чертой некоторых кланов кочевников, о которых она читала. Взгляд был спокойным, внимательным, лишенным немедленной угрозы, но в нем читалась такая первозданная, дикая сила, что по спине Агес пробежали мурашки.

Страх, притупленный истощением, вспыхнул с новой силой. Кто он? Спас ее, чтобы потом... что? Продать? Использовать как рабыню? Или просто оставить умирать, когда она станет обузой?

Инстинкт кричал: притворись спящей. Наблюдай. Слушай. Не показывай, что ты уязвима и в сознании. Она замерла, стараясь дышать ровно и глубоко, как спящий человек, но каждый нерв в ее теле был натянут, а сердце колотилось так громко, что ей казалось — он должен его слышать.

Парень не шевелился еще с минуту, его фиолетовый взгляд был прикован к пламени. Потом уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Он не повернул головы, но его губы шевельнулись, и он произнес несколько гортанных, твердых слов. Звуки были чужими, лишенными всякого смысла для Агес, будто скрежет камней под ногами верхового животного. Язык пустыни. Язык, на котором не говорили в сияющих залах Гаваарда.

Агес похолодела. Притворятся было бессмысленно. Он знал. Конечно, знал. Она чувствовала на себе его взгляд все это время, даже когда ее веки были сомкнуты. Ее жалкая попытка обмана была с самого начала обречена.

Он видел ее застывшие, полные страха глаза, ее полное непонимание. Он не стал повторять, лишь коротко, почти раздраженно фыркнул. Затем, не торопясь, поднялся и подошел к бесформенному темному рюкзаку из толстой кожи. Агес невольно вжалась в песок, готовая вскочить и бежать, но ее тело, слабое и разбитое, не слушалось.

Парень вернулся к костру, и в его руках были две вещи. Маленькая, спрессованная в плотный брикет плитка цвета хаки и плоская, гибкая фляга из матового серебристого материала. Он бросил их на ткань между ними, грубоватым толчком ноги пододвинул ближе к ней.

Она знала и то, и другое. Высококалорийный паек и «нано-бутылка» — емкость с интегрированным молекулярным фильтром, способная конденсировать влагу из воздуха, медленно, но верно пополняя запасы. Технология, которую Гаваард считал примитивной, но в условиях Ордела она была бесценной.

Он положил паек и флягу на чистый участок ткани между ними и отодвинул их в ее сторону ногой. Простой, почти небрежный жест, лишенный церемоний.

Он снова что-то сказал на своем гортанном наречии, его голос звучал низко и хрипло. Слова были непонятны, но жест был красноречив: он указал на еду и воду, а затем пристально посмотрел на нее, его фиолетовые глаза сузились, словно он оценивал свое сомнительное приобретение. В его взгляде не было ни жалости, ни дружелюбия — лишь холодная, практичная оценка и, возможно, тень досады на эту нежданную обузу.

И в этот момент справа донесся странный звук — негромкое, хриплое поскребывание, словно кто-то крупный переступал с лапы на лапу по сыпучему песку.

Агес медленно, преодолевая страх, повернула голову. И застыла.

Прямо рядом, в нескольких шагах от нее на песок легло существо. Его шерсть переливалась всеми оттенками заката над дюнами — от палево-золотого и медно-рыжего до глубокого фиолетово-сизого на спине. Короткий, невероятно густой мех наверняка на ощупь напоминал бархат. По бокам морды, вдоль позвоночника и на внутренней стороне больших ушей тянулись узоры, напоминающие серебристые звёздные карты. Ночью они излучали мягкое, переливающееся сияние. Все это позволяло существу идеально сливаться с песком. Но это сходство обманчивой маскировки разрушалось двумя деталями. Первое — огненно-рыжий, невероятно пушистый хвост, который был так велик, что полностью оборачивал тело животного. И второе — пара глаз, горящих в полумраке ровным, алым светом, как расплавленные угли.

Это была пустынная лисица. Но такая, каких Агес видела разве что на голографических схемах, иллюстрирующих местную фауну. И все схемы безнадежно умалчивали об их истинных размерах. Существо было огромным, его спина была бы ей по грудь, будь оно на ногах. Оно лежало, свернувшись, и его лисья морда, узкая и умная, покоилась на основании собственного хвоста. На лапах-снегоступах Агес разглядела сейсмо-чувствительные вибриссы, длинные и жесткие. А те самые красные глаза, лишенные зрачков, были неподвижно устремлены на нее. В них не читалось ни любопытства, ни злобы — лишь спокойное, древнее равнодушие хищника, наблюдающего за букашкой.

Внезапно лисица шевельнула хвостом и он раскрылся, словно веер во всю свою невероятную ширь, затмевая собой все вокруг. Он был развернут таким образом, что полностью скрывал тело животного, образуя идеальный защитный барьер, из-за которого выглядывала лишь голова.

Агес разглядела структуру: несколько длинных, упругих «ребер», покрытых густым огненно-рыжим мехом, расходились из единого основания у крупа. Между ними была натянута тончайшая, почти прозрачная перепончатая кожа, испещренная сложным узором из золотистых прожилок. В свете фазового катализатора эта перепонка отливала перламутром и казалась сотканной из самого заката.

Лисица зевнула, и в свете катализатора сверкнули клыки, длинные и слегка загнутые внутрь, чтобы надежно удерживать скользкую, покрытую жесткой шерстью добычу. На коренных зубах можно было различить специальные режущие кромки, способные разгрызать даже прочные хитиновые панцири местных насекомых.

Ледяной ужас сковал Агес. Ее пальцы впились в грубую ткань под ней. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь даже дыхания, способного спровоцировать это великолепное и ужасающее создание.

Незнакомец заметил ее панику. Он не повернулся к лисице, лишь слегка склонил голову, словно прислушиваясь. Потом он медленно поднял руку — пустую, раскрытую ладонью вверх — и сделал ею короткий, успокаивающий жест в ее сторону. Его взгляд, все так же фиолетовый и пронзительный, встретился с ее испуганным. Он не улыбнулся, не кивнул. Он просто показал ей свою пустую ладонь, а затем указательным пальцем медленно провел по воздуху от лисицы к ней и обратно, после чего слегка покачал головой: «Нет».

Оно тебя не тронет.

Жест был настолько ясным и уверенным, что паника в груди Агес отступила на шаг, уступая место ошеломленному изумлению. Она перевела взгляд с него на лисицу. Та по-прежнему сидела неподвижно, словно изваяние, лишь кончик ее носа чуть вздрагивал, улавливая запахи. Алый свет ее глаз казался почти гипнотическим на фоне сияющего веера.

Незнакомец что-то негромко и гортанно произнес, обращаясь к зверю.

В ответ раздался легкий, шелковистый шелех. Огромный хвост-веер плавно, без единого звука, сложился. «Ребра» мягко сошлись друг с другом, перепонка бесследно скрылась в густом меху, и через мгновение перед Агес была уже просто огромная лиса с невероятно пушистым, но теперь вполне обычным на вид хвостом, который она обвила вокруг своих лап. Она легким, почти невесомым движением уложила голову на его основание, прикрыла глаза, оставив лишь тонкие щелочки, из которых сочился тусклый красный свет, и замерла, демонстративно устраняясь из диалога.

Агес сглотнула, чувствуя, как сухо и больно в горле. Она все еще боялась.

Он заметил, что она не ест, а лишь сидит, сжимая в пальцах брикет. Его тень снова упала на нее. Агес инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая окрика или удара. Но вместо этого он просто ткнул пальцем в паек, потом — в ее рот. Жест был грубоватым, но лишенным угрозы, скорее... констатирующим. Как если бы он показывал дикому зверьку, где миска с водой. Ешь. Тебе это нужно.

Агес медленно, почти неверяще, потянулась к пайку. Пальцы дрожали, скользя по гладкой, вощеной упаковке. Она с трудом отломила маленький кусочек, следуя вбитым с детства правилам: есть медленно, бесшумно, крошечными порциями, не смотреть в глаза мужчине, пока он сам не обратится, не привлекать внимания. Она поднесла крохотный кусочек ко рту, стараясь жевать так, чтобы не было слышно. Вкус был нейтральным, чуть солоноватым, но для ее изголодавшегося тела он показался пиром богов. Однако она сдержала порыв жадно проглотить все сразу и отломила следующий, такой же небольшой кусочек.

Незнакомец наблюдал за ней, его фиолетовые глаза сузились. Вначале он одобрительно хмыкнул, когда она взяла еду — видимо, был рад, что его «обуза» не умрет с голоду прямо у него на глазах. Но по мере того как Агес продолжала свою тихую, чинную трапезу, его брови медленно поползли вверх, а на лбу залегла глубокая складка недоумения.

Она сидела, сгорбившись, стараясь казаться меньше, вжаться в песок, глаза опущены вниз, на свои дрожащие руки. Каждый ее жест был отточен годами жизни в обществе, где любая яркая эмоция или неосторожное движение считались дурным тоном для женщины. Скромность, покорность, тишина — вот удел женщины. Так она вела себя с отцом, с матерью, с прислугой. Так, как она полагала, следует вести себя с любым мужчиной, особенно с таким грозным и непредсказуемым. И лишь в своих покоях, в одиночестве, она могла быть собой.

Незнакомец резко, почти грубо, кашлянул. Агес вздрогнула и замерла с кусочком пайка на полпути ко рту, готовая в любой момент вжаться в землю, ожидая гнева. Он злился, и она тщетно пыталась понять, что она сделала не так.

Он что-то произнес. Его голос прозвучал не громче, но в нем явственно слышалось раздражение. Слова были непонятны, но интонация ясна: «Что ты делаешь?»

Он сделал широкий, размашистый жест рукой, явно показывая на весь паек, потом тыкнул пальцем в ее рот, а затем ударил себя открытой ладонью в грудь. Его посыл был кристально ясен: Ешь! Ешь много! Тебе нужны силы! Здесь не до церемоний!

Агес смотрела на него с немым вопросом в глазах. Ее разум отказывался понимать. Ей с детства внушали, что аппетит у женщины должен быть птичьим, что приличная девушка никогда не показывает, что она голодна. А этот... этот дикарь требовал от нее нарушить все правила.

Он фыркнул, видя ее растерянность, и снова указал на паек, на этот раз более настойчиво. Нет, она ошиблась. В его фиолетовых глазах читалось не злость, а скорее странное, сбитое с толку нетерпение, будто он наблюдал за странным, нелогичным существом, чье поведение не поддавалось никакому здравому смыслу.

И тогда Агес, повинуясь инстинкту выживания и этому властному жесту, медленно отломила кусок побольше и отправила его в рот. Она жевала, все еще стараясь делать это бесшумно, но уже не так скрупулезно. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий, и ей хотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на ее сгорбленную спину, на опущенную голову, на крошечные, робкие движения, и его лицо выражало все нарастающее непонимание. Ему было непонятно это добровольное самоуничижение, эта попытка стать невидимкой. В его мире, мире песка и выживания, каждый должен быть сильным, должен занимать свое место. А эта девушка, казалось, всеми силами старалась своего места не иметь вовсе.

Агес отпила воды из нано-фляги. Желудок, сжавшийся в тугой, болезненный узел, начал понемногу расслабляться, принимая пищу. Физическое истощение отступало, уступая место новой, острой тревоге.

Она никогда не оставалась наедине с мужчиной. Никогда. Отец не в счет — он член семьи, его общество было естественным, как дыхание. Даже формальные встречи с преподавателями-мужчинами проходили только в виртуальных классах и проходили под строгим контролем протокола. А сейчас она находилась в обществе совершенно чужого мужчины. Одна, без сопровождающих и контролеров.

Что ему от нее нужно? В ее мире все было ясно: мужчины обладали властью, женщины — подчинялись. Ценность женщины заключалась в происхождении, приданом и покорности. Но здесь… она видела, как он смотрел на ее подобострастные манеры — с недоумением и раздражением. Правила Гаваарда были бесполезны, и Агес не имела ни малейшего понятия, каковы правила ордельцев.

Мысли метались, пытаясь найти опору. Он спас ее. Подарил воду, еду, тепло. Значит, пока что она ему нужна живой. Но зачем? Рабыня? Носильщик? Или… что-то еще? Она вспомнила тяжелый, оценивающий взгляд пирата Гроха, его ухмылку. По спине пробежали мурашки. Может, он просто забрал добычу себе?

Она украдкой взглянула на него. Он сидел, опершись спиной о свой рюкзак, и настраивал компактный, но сложного вида прибор. Призматический корпус из матового металла был усеян крошечными индикаторами, мерцавшими изумрудными точками в такт его движениям. Длинная антенна-хлыст тонко вибрировала в воздухе. Это был портативный радар, подобный тем, что использовали карведельские пограничники для отслеживания сигналов транспондеров. Его пальцы, шершавые и уверенные, с неожиданной точностью поворачивали миниатюрные регуляторы, а его взгляд был прикован к небольшому голографическому экрану, где проплывали слабые, прерывистые дуги — следы кораблей и глидеров, бороздивших небо за сотни километров.

Незнакомец на секунду отвлекся. Его фиолетовый взгляд скользнул по ее изодранному, испачканному траурному платью, по тонким, бледным рукам, по легким туфлям, нелепым в этом мире. И тогда он отложил прибор. Он что-то негромко пробормотал себе под нос, и в его тоне снова прозвучало то самое раздраженное недоумение. Затем он наклонился к своему рюкзаку, порылся в нем и вытащил свернутую в тугой валик пару штанов из грубой, темной ткани, ремень и просторную рубаху из такого же материала.

Не говоря ни слова, он бросил сверток ей под ноги. Ткань мягко шлепнулась о песок. Агес замерла, не понимая.

Он посмотрел на нее, потом демонстративно, почти утрированно, повернулся к ней спиной, уставившись в темноту пустыни, словно снова вслушиваясь в незримые сигналы эфира. Его широкие плечи блокировали свет костра, очерчивая мощный, неподвижный силуэт. Жест был настолько красноречивым, что не требовал перевода.

Переодевайся.

Сердце Агес бешено заколотилось. Это было одновременно и спасительно, и унизительно. Ее платье было абсолютно непригодно для пустыни. Это она и сама понимала. Но снять его… надеть его одежду… мужскую одежду?! Ох, даже ее прогрессивная мама вряд ли бы одобрила что-то подобное.

Она медленно, будто во сне, потянулась к свертку. Пальцы наткнулись на грубую ткань. Она ждала окрика, насмешки, взгляда через плечо. Но он не шевелился, оставаясь непроницаемым камнем, черным силуэтом на фоне багрового звездного неба.

Собрав всю свою волю, Агес, дрожа от холода и смущения, начала снимать свое рваное платье. Воздух пустыни коснулся ее кожи, заставив содрогнуться. Она торопилась, путаясь в лохмотьях, чувствуя себя невероятно уязвимой. Штаны были ей велики, пришлось несколько раз подворачивать грубые манжеты. Ремень тоже был велик, и она просто завязала его узлом на поясе. Рубаха пахла пылью, потом и чем-то дымным — его запахом. Он пропитал ткань, и этот запах был теперь на ней.

Когда она закончила, застегнув последнюю пуговицу на шее, она прошептала, сама не зная зачем:

— Готово.

Он обернулся. Его взгляд скользнул по ней, оценивающий и быстрый. Увидел подобранные штаны, рубаху, болтающуюся на ее хрупком теле. На его лице не появилось ни улыбки, ни одобрения. Лишь короткий кивок, констатирующий факт: теперь она одета адекватно обстоятельствам.

Он снова сел у костра, взял в руки радар. Экран снова ожил, и в его фиолетовых глазах отразились мерцающие дуги сигналов. Агес оставалась стоять, не зная, что делать дальше. Сидеть рядом? Отойти подальше? Ее ноги вновь стали ватными, но теперь не от усталости, а от полной потери ориентации.

Он не смотрел на нее, уставившись в прибор, вслушиваясь в пульс далекой, чужой цивилизации, следы которой он ловил здесь, в безмолвии пустыни. Агес была одета, согрета и накормлена. Но она по-прежнему не знала, что ждет ее на рассвете, когда этот молчаливый следопыт эфира решит тронуться в путь. И возьмет ли он ее с собой. И если возьмет, то зачем.

Внезапно раздался короткий, визгливый писк. Незнакомец нахмурился, не отрывая взгляда от голографического экрана радара. Спустя несколько секунд — еще один, на этот раз более протяжный и тревожный. На экране хаотично заморгали красные маркеры, дуги сигналов поплыли и рассыпались в цифровой шум.

Он тяжело вздохнул, отложил прибор в сторону и, резким движением закатав рукав своей темной рубахи, обнажил запястье. На смуглой коже чуть ниже ладони виднелся небольшой шрам — место вживления интерфейсного чипа. Он прикоснулся к нему пальцем другой руки, и в воздухе перед ним вспыхнул полупрозрачный сенсорный экран его персонального компьютера. Голубоватые иконки и строки кода затанцевали в пустом пространстве.

Агес, затаив дыхание, наблюдала, сидя на своем месте. Она старалась казаться незаметной, но любопытство пересиливало. Она видела, как он пытается вручную ввести корректирующие команды, перезапустить драйверы, но на экране радара вместо четких сигналов продолжал бушевать хаос. Он бормотал что-то сквозь зубы на своем гортанном языке, и по его напряженной спине было видно нарастающее раздражение. Наконец, он с силой провел рукой по лицу и громко, с отчаянием, выругался. Слов она не поняла, но интонация была универсальной — это было то самое «ну почему ничего не работает?!».

И вот тогда ее взгляд, против ее воли, снова упал на строки кода на его голографическом экране. Это был устаревший, но все еще распространенный протокол инициализации периферийных устройств, который она разбирала на одном из своих нелегальных курсов. И видела она его не в теории, а на практике, когда сама пыталась заставить работать подобный радар в виртуальном симуляторе.

Она видела, где он ошибся. Видела пропущенный символ в строке инициализации, из-за которого драйвер пытался обратиться к несуществующему адресу в памяти, вызывая каскадный сбой. Это была мелочь, глупая, досадная опечатка, но она полностью парализовала работу прибора.

Сердце Агес заколотилось уже от профессионального зуда. Ее пальцы непроизвольно пошевелились, будто набирая команды на невидимой клавиатуре. Она видела решение. Оно было таким простым, таким очевидным для нее.

Он снова тяжело вздохнул и потянулся, чтобы выключить экран, смирившись с неудачей.

И она не выдержала.

— Подождите, — ее голос прозвучал тихо и хрипло от долгого молчания. — Сто тридцать седьмая строка. Пропущен апостроф после дескриптора «Sigma».

Она произнесла это по-гаваардски, не надеясь, что он поймет. Но ее палец дрожащей рукой сам указал на ту самую злополучную строку кода на его голографическом экране.

Фиолетовые глаза встретились с ее взглядом, а потом он посмотрел на строку, на которую указывал ее палец. Губы беззвучно шевелились, проверяя код, а затем их тронула чуть заметная усмешка — не добрая и не злая, скорее уважительная. Он кивнул, коротко и деловито, и повернулся к экрану. Его пальцы, еще секунду назад грубо тыкавшие в сенсоры, теперь выполнили точное, быстрое движение. Он нашел строку, вставил недостающий символ.

На экране радара красные индикаторы погасли. Хаотичный шум на экране исчез, сменившись ровным, стабильным свечением. Четкие, уверенные дуги сигналов снова поплыли по дисплею, отмечая невидимое движение в небе.

Он обернулся к ней полностью. Его взгляд был теперь пристальным, оценивающим, но без тени прежнего раздражения или снисхождения. Мужчина пробормотал что-то короткое и гортанное. Слов она не поняла, но интонация была ясной — что-то вроде «Спасибо»

И это окончательно сбило Агес с толку.

Она сидела, уставившись на него, позабыв, что так открыто смотреть на мужчину недопустимо, и чувствовала, как в ее сознании рушатся многовековые устои. В ее мире — и в Гаваарде, и уж тем более в Карведеле — ее поведение было бы немыслимым. Девушка, указывающая мужчине на его ошибку? Влезающая в технические вопросы? Ее бы мгновенно осадили. В Гаваарде — холодным, вежливым презрением, напомнив о ее месте и дурном тоне. В Карведеле — грубым окриком. Ее мнение, ее знания не имели бы никакого веса просто потому, что они исходили от женщины.

Здесь же… здесь все было иначе. Этот странный, молчаливый человек с фиолетовыми глазами не бросил на нее ни одного раздраженного взгляда. Не упрекнул в наглости. Он… он ее послушался. Он проверил ее слова, исправил ошибку и выразил признательность. Словно она была его равным. Словно ее пол не имел никакого значения. Словно перед ним был не сосуд для будущего замужества и не обуза, а просто еще один человек, который оказался полезен в конкретный момент.

Это было так непривычно, так ошеломляюще, что ее страх на мгновение отступил, уступив место жгучему, почти болезненному любопытству. Кто он? И что это за мир, в котором он вырос, где ум ценится сам по себе, а не как приложение к полу?

Он снова повернулся к ней, и в его взгляде она не увидела ни снисхождения, ни удивления. Лишь ту же практичную оценку, что была и раньше, но теперь — с легким оттенком уважения.

Он что-то спросил, на своем ломаном языке и жестом показал на радар, а потом на ее голову. Вопрос был предельно простым: ты умеешь с этим работать?

Агес, все еще не в силах говорить, кивнула. Сначала робко, а потом увереннее. Да, она могла. Она могла разбирать схемы, видеть ошибки, чинить то, что другие считали сломанным навсегда. Это была ее единственная настоящая сила, которую она всегда была вынуждена прятать. А здесь, в этой пустыне, ее не заставляли прятаться.

Он что-то коротко бросил в сторону пустынной лисицы, та в ответ лениво вильнула своим огненным хвостом. Потом он потушил фазовый катализатор, и пламя исчезло, оставив лишь тепловое излучение от остывающих пластин.

— Спи, — сказал он жестом, уже сворачивая свое снаряжение.

И в этом не было приказа. Агес послушно устроилась на грубой ткани, подтянув колени к подбородку. Грубая ткань его рубахи непривычно натирала кожу, а в горле снова стоял ком — на этот раз от тоски. Она смотрела, как он, ее спаситель, тушит катализатор, сворачивает вещи и, без лишних раздумий, устраивается на ночлег в нескольких шагах от нее. Все его движения были такими… естественными. Такими правильными для этого места. И такими чужими.