Два выстрела

Глава 57.

Эрвин.

Шатаясь и держась за стену и перила, я с трудом забрался на нужный этаж. Последние два часа были прекрасны. Как же легко.

Как же легко можно просто перестать существовать в нашем чёрством, жестоком мире, где ты просто пытаешься выжить. Выпиваешь ещё немного — и всё становится далёким и неважным…

Почему я так редко напиваюсь? Ведь можно так легко перестать существовать, думать, искать решения… Никаких сложных решений, никаких сложных выборов и разговоров, никаких «Как с этим жить?»

Жить. Такое смешное слово.

Я усмехнулся.

Жить…

Как будто я вообще когда-нибудь жил. Это же смешно. Кто вообще когда-нибудь жил? Да никто не живёт. Мы, наверное, какие-то глупые иллюзии и ошибки. Или, быть может, мы каких, то есть в этой… Ну как там её? Ай, да ладно, плевать.

Я крепче схватился за перила, когда моё тело почему-то накренило назад. Ступеньки казались не прочными, словно сделанные из желе, а ноги того вовсе — ватные. Не слушались меня, то и дело запутывались между собой. Ступню я нередко ставил криво: то слишком горизонтально, то слишком далеко от второй ноги, то слишком близко.

Спать хочу. Где моя кровать? В квартире. Надо только сейчас вот дверь открыть.

Я оттолкнулся от перил и схватился за ручку двери, а перед глазами всё поплыло, плечо в сотый раз за последние часа два заныло. Стены почему-то начали падать. Странные. Зачем они вообще стоят, давно бы прилегли, тяжело же стоять.

Пальцы рук решили последовать примеру своих братьев-ног и тоже перестали меня слушаться. Я все никак не мог нормально сжать ручку. Тело качало из стороны сторону, я даже едва ли не ударился лбом о дверь, пока пытался соображать, почему она не открывается.

Я дёргал за ручку, но ничего не происходило. Я пробовал — ни в какую. Упрямая дверь! Открывайся же… О, открылась.

Я поднял голову, нахмурившись из-за ударившего в лицо света, что ослепил меня, и я, повинуясь некому порыву, сделал два неаккуратных и маленьких шага назад, прикрыв ладонью свет, который так и намеривался сжечь мне глаза. Голова вдруг загудела от резкой смены освящения.

— О, а ты тут что делаешь? — искренне удивился я.

Слова четко произносить было не легко, но я вроде как справлся.

Один вопрос — почему Адель в моей квартире?

— Живу, — помедлив, ответил ангел в белой футболке и белых штанах, похожих на пижаму.

— Зачем ты живёшь у меня? — не понял я и положил руку на косяк двери. Тело продолжало шатать.

— Эрвин, ты пьян? — спросила девушка, сморщившись.

— Да я немного, — хотел отмахнуться я. Ну то есть не хотел, а отмахнусь. Какие мухи? Да, чёрт, этот, отмахнулся, вот.

— Ты же еле стоишь, — взмахнув рукой, упрекнула меня Адель и раскрыла дверь шире.

— Значит, немного много, — признал я. — Но всего бутылку.

Адель отвернулась, поджав губы. Зачем она ест губы? Но зато у неё глаза красивые. Такие ясные и голубые. И лицо ещё милое. Черты лица мягкие. Но зачем же есть губы?

— Ты странная, — тут же честно сказал я.

— Спасибо, уже слышала это, — цокнула Ади.

— Почему у тебя обиженный голос? — спросил я.

— Даже не знаю, — покачала головой она. — Может, тебе воды там? Боже, я же никогда даже с пьяными людьми не контактировала толком, что мне делать?

Я не стал отвечать, а просто сделал пару шагов внутрь, решив, что больше не хочу находиться в подъезде, но я слегка не удержал равновесие и меня повело в сторону. Я съехал спиной вниз по стене. Затылок ощутимо стукнулся о твердую поверхность, но мне было настолько все равно, что я даже не стал ничего делать. На полу хотя бы перестало все так сильно кружиться.

— Тебе принести воды? — послышалось сверху.

— Почему ты здесь? — спросил я.

— Я тут живу.

— Со мной?

— У себя, — раздражённо отмахнулась Адель и тоже зачем-то села на пол с другой стороны. — Если ты до сих пор не понял, то ты зашёл в мою квартиру, а не в свою.

— Нет, — покачал я головой.

Адель сузила глаза.

— Что значит «нет»?

— Ну моя рядом, — пояснил я.

Что сложного-то? Адель — дура. Зато любимая дура.

— Ну.

— Ну, значит, это моя.

Адель сидела напротив меня, но её силуэт все время плыл. Я пытался сфокусировать взгляд на её лице, но алкоголь слишком сильно давил на мозги, так что все вокруг казалось каким-то нереальным.

— Твоя рядом, — всё сильнее раздражалась Берни. А ещё она махнула в сторону.

— Ну так.

Девушка зачем-то накрыла лицо руками и провыла.

— Эрвин, у тебя две квартиры?

— Нет. Ну знаешь, эта квартира рядом той квартиры, а та рядом этой и значит это моя квартира, — я перекрестил указательные пальцы в воздухе, стараясь объяснить Адель логику. А она, как обычно, ничего не понимала!

— Эрвин, просто прими как факт, что ты сейчас в моей квартире и всё, пожалуйста, — произнесла Адель и снова стала есть свои губы.

— Почему ты так раздражена?

— Потому что я не знаю, что делать в такой ситуации и теряюсь, — вдруг вспылила Адель и махнула рукой.

— Ну и ладно. А губы зачем есть-то?

— Какие ещё губы? — опешила Адель.

— Свои…

Адель быстро заморгала, выдохнув, и рассмеялась. А затем поджала ноги к себе.

— Ну вот почему ты такой, а? — спросила она.

— А ты почему такая?

— Я первая спросила. Почему ты такой? Я сейчас без злости. Просто почему ты такой грубый часто, всё вечно контролируешь и помешан на бизнесе. А теперь вот еще и напился. Ты очень сложный человек.

— Потому что мама умерла, — пожал я плечами. — А я её не защитил.

Адель вдруг удивлённо приподняла брови, наклонившись вперёд. И чего она так удивляется? Почему у неё такая реакция?

Я уставился в одну точку на полу. Голова была тяжелой, и поддерживать её казалось слишком сложной задачей. Я просто сидел, смотря на свои руки, которые совсем меня не слушались и лежали рядом, как чужие.

— У тебя умерла мама?

— Ну да. Лет восемнадцать назад её убили эти твари, — ответил я, откинув голову на стенку и выпрямив ноги.

— Кто?

— Не скажу, ты тогда меня возненавидишь.

— Я? — Адель застыла, приподняв, очевидно, ничего не понимая.

Дура. Любимая дура. Ну почему ты, именно ты — Адель Берни? Могла бы ты родиться кем-то другим?

— А кто ещё? Ты меня возненавидишь, так что я тебе не скажу.

Адель медленно отвела взгляд и крепче обняла себя за коленки.

— А как она умерла? — спросила Адель.

— Эти твари проткнули её ножом и оставили… Оставили умирать ради денег и там, ну да, — я повертел рукой, подгоняя мысль. — А я ничего не сделал. Я сидел под столом и ничего не сделал. Я не спас маму, так что я — тоже тварь.

— Ты не тварь.

— Почему ты тогда смотришь на меня сейчас с отвращением? — искренне не понимал я.

Разве так можно? Смотреть на тварь, как на тварь, и не считать её тварью? Опять Адель всё напутала. Все ангелы такие глупые?

— Извини. Просто я не привыкла. Родители при мне не пили никогда, и я просто не знаю, как себя вести. Прости, если кажется, что я осуждаю тебя. Я не хочу, просто не знаю. Для меня это дико, вот и всё. Не напивайся, пожалуйста, при мне больше, ладно?

— Ладно, — пожал я плечами. — Если тебе так будет лучше. Я ж всё для тебя сделаю, Ади, знаешь? Ты последняя, с кем я буду вроде как добрым, понимаешь? Если тебя не станет, то я стану чудовищем, как он и говорил.

— Кто «он»?

— Главное чудовище, — я поднял руку, рисуя Равьена в воздухе. — Он — главное чудовище. И я стану чудовищем, как и он, если тебя не будет.

— Эрвин, извини, но я ничего не понимаю, — покачала головой Адель.

— И хорошо, не хочу, чтоб ты меня ненавидела. Хотя ведь тварей нужно ненавидеть. А если ты узнаешь, ты меня возненавидишь. Тебе нельзя знать, ты меня не простишь.

— Что не должна знать? Эр, эта тайна касается меня? — наклонилась вперёд Адель, облизнув губы и смотря мне прямо в душу своими яркими, голубыми и светлыми глазами.

— Ага, — честно сказал я. — Но я тебе не скажу, мне нельзя. Не хочу быть чудовищем.

Ангел прикрыла глаза и встала.

— Пойдём, тебе пора, Эр. Отоспишься и потом поговорим.

Я простонал. И так плечо ныло, а мне опять двигаться. Интересно, а если отрезать плечо — оно перестанет болеть? Хотя, наверное, не перестанет, я же уго отрежу.

Но ангел хочет, чтоб я ушёл. А потому я, сжав зубы, я попытался подняться Меня снова сильно штормонуло. В глазах на секунду потемнело, а ушибленное плечо тут же отозвалось резкой болью. Пришлось на пару секунд замереть и вцепиться в стену, чтобы не рухнуть обратно.

Адель помогла мне открыть ещё одну дверь и довела до кровати. Она всё время почему-то пыхтела.

— Ты что, имитируешь чайник? — спросил я.

— Скорее бульдозер. Ложись на кровать.

Я лёг, снова немного ударившись плечом, и зашипел:

— Осторожнее, больно плечо!

— Ты что, ударился им где-то? — тут же засуетилась Адель.

Я махнул рукой. Что ей объяснять?

— Нет.

— Ну, конечно.

Ади почему-то говорила так, будто не верила мне.

А я расслабился телом, наконец оказавшись на блаженной кровати.

Но напоследок еще разлепил снова глаза, которые начали слипаться и посмотрел снизу вверх на Адель. У нее были распущены волосы, а голова закрыла светильник на потолке. От того по кончикам волос вдруг появилось золотистое свечение. Ну точно ангел! Не зря я ее с первой встречи так называю. Еще и пижама белая. А еще глаза такие яркие — голубые, светлые. Она точно-точно ангел под прикрытием.

А с ангелами как-то спокойнее что ли… Мой личный ангел был рядом. Терпел меня зачем-то: все мои издевательства, мою вечную грубость и оскорбления в его сторону. А Адель продолжала верить. Не сразу конечно — но верила в меня и старалась прощать, проявлять эту христианскую штуку «любовь к ближнему».

Раньше мне казалось это глупостью — «любовь к ближнему». Даже звучит смешно и наивно. Думал, что это бессмысленно, не буду я проявлять любовь к кому-либо просто так. А теперь вот вынужден поменять свое мнение.

Просто ближним оказался я. А когда тебя кто-то любит — это волшебно.

Адель проявляла ко мне столько любви, принимала меня и прощала вечно, что я даже не заметил, как привязался к этому всему и как стал дорожить этой любовью, как и Адель самой. Хотя мне было стыдно, ведь я не подарок. Но мой ангел продолжал упорно стараться закрыть меня своими крыльями. Все честно, должно быть, — я защищаю Адель физически, а она что-то делает со мной, и я словно оживаю.

Но это несоразмерно. То, что Адель сделала с моей душой своим присутствием — в разы дороже и стоило больше, чем просто безуспешная помощь в поиске преследователя, которого я не могу поймать.

В итоге словно не я Адель помогаю, а она мне. И вся эта война — не ее, а моя, в которой Адель помогает мне найти мои собственные пороки и уничтожить их. Но зачем это ей вообще? В любом случае, я не хочу, чтоб она уходила. Не знаю, кто ей помогает или как она вообще делает, но я не хочу, чтоб она прекращала. Пусть режет всю мою душу на куски, показывает, что я еще более аморально уродлив в любом уголке своей души, а затем я учился быть лучше. Мне нравится быть лучше.

Вот только бы Адель не ушла от меня. Пусть будет рядом. Хотя у нее есть все основания, чтоб уйти.

— Ади, — позвал я её.

— Что?

Я хотел сказать ей, чтобы она меня не ненавидела. Хотел сказать, что я не такой, каким она меня считает. Хотя, может, такой. Я сам уже не понимал. Хотел сказать, что, если бы можно было всё изменить, я бы изменил. Что, если бы можно было забрать её боль себе, я бы забрал. Что с ней я хочу быть правильным, но мир просто слишком жесток.

Но вместо этого я попросил:

— Ты не ешь свои губы, ладно?

Адель рассмеялась и покачала головой, снова поджав губы и посмотрев наверх. Мне показалось, ей грустно. Странно. Она так хочет съесть свои губы?

— Не буду. Спи лучше.

Ее голос доносился до меня как будто издалека, словно между нами была глухая стена.

Я закрыл глаза. Но затем все-таки решился.

— Ади, — снова позвал я её.

— М?

— Не ненавидь меня, пожалуйста.

— За что? Что ты скрываешь, Эр?

Но я не стал отвечать.

Нельзя.

Глава 58.

Адель.

— А что с машиной? — первым делом спросила я, садясь в автомобиль Эрвина.

— Догадайся, — съязвил он, отвернувшись.

Правильно, кто бы ещё не отвернулся после того, как вломишься пьяным к кому-то в квартиру? Стыдно, должно быть.

Я была задета. И дело даже не в том, что Эрвин напился. Это его дело, кто я такая, чтоб судить? Это было лишь ещё одним напоминанием о том, какие мы разные и насколько у нас отличаются жизненные ценности. Но дело было совершенно в другом, и как бы Эрвин, скорее всего, ни хотел отложить этот разговор — он обязательно состоится.

— Ладно, — кивнула я и, скрестив руки на груди, продолжила: — Нам нужно поговорить.

Эрвин проигнорировал меня, завёл двигатель и довольно резко выехал с парковки на дорогу. Злиться.

— Эрвин, нам нужно поговорить, — снова потребовала я, тоже не смотря на Харриса. В горле стоял ком.

И снова ноль реакции. Как будто я сама с собой разговаривала. Я лишь хочу честности. Разве после всего того, что мы прошли, — я не заслуживаю её?

— Эрвин, нам надо…

— Не надо, — грубо перебил меня Эрвин.

Его голос буквально звенел. Настолько отстранённым и злым, я Эрвина не видела давно. В салоне сразу стало тяжело дышать. Эрвин крепко сжал руль пальцами, так что костяшки побелели, и смотрел только вперед. Отлично. Но несмотря даже на злость, я всё-таки оставляю разговор, разумеется, на время, и спрашиваю:

— Как плечо?

— Нормально.

— Как ты ударился-то хоть? — не отставала я.

— Тебе рассказать все подробности моего весёлого вечера? — сухо спросил Эрвин, наконец соизволив посмотреть на меня.

И смотрел он как-то колко. Как ребёнок, у которого отобрали игрушку и теперь он злится на родителей. К слову, о родителях.

— Ты говорил, твою маму убили?

Харрис шумно выдохнул, прикрыв глаза. А затем чётко, выделяя каждое слово:

— Я не буду с тобой это обсуждать. Забудь всё, что я говорил. Это пьяный бред, вот и всё.

— У тебя не получится сбежать, Эрвин, — покачала я головой. — Мы взрослые люди, не пора ли научиться справляться со своей болью и чувствами?

Эрвин страдальчески закатил глаза и отвернулся к дороге, подперев голову рукой.

— Эрвин, знаешь ли, хочешь ты того или нет, я докопаюсь до правды. Всё тайное рано или поздно становится явным. И лучше я узнаю всё от тебя, чем сторонними методами. Последствия будут хуже!

— Адель, хватит мне мозги выедать. Займись своими делами. А я машину вообще-то веду.

Тон Эрвина был настолько красноречив, что что-то внутри болезненно щёлкнуло.

— Я не оставлю это, будь уверен, — на этот раз и мой голос звенел. — Жаль, конечно, что, видимо, мы больше не за одно.

— Дешёвая драма, — скучающе отмахнулся Эрвин.

Меня аж передернуло. Вот почему с ним всегда так? Стоит Эрвину задеть больную тему — и он тут же ощетинивается, выправляет все свои иголки, едва ли почувствовав опасность. И даже не думает над тем, что ранит своих близких своей гордостью.

— Так вот что это для тебя?

— Именно.

Я поджала губы и отвернулась.

Мне было искренне жаль, что Эрвину, оказывается, пришлось пережить смерть матери в таком раннем возрасте. Видимо, тогда, на кладбище, когда мы впервые встретились, он приходил к своей матери. Стало понятно, почему он так завёлся. Только смотрел на могилу близкого человека, как какая-то девица начинает при тебе говорить что-то о Боге. За едкими обвинениями скрывалась боль, которую я не захотела тогда увидеть, а сразу восприняла всё в штыки. Сейчас же всё стало яснее. Но несмотря на то, как я сочувствовала и как мне больно было за Эрвина, как сжималось сердце при мысли, что маленький Эрвин увидел смерть собственной матери и лишился всей ласки родителей, я не могла закрывать глаза на остальное сказанное им.

Откровенность Харриса под действием алкогольного опьянения открыла ещё одну часть, разрывающую всё внутри меня. Знаю, что, когда человек пьян, у него в голове снимаются все рамки. Алкоголь отключает контроль мозга, и потому Эрвин раскрыл мне то, что не сказал бы в трезвом состоянии. Но сказал он не всё. Он продолжает что-то скрывать. И раньше я закрывала глаза, уверенная, что это дело Эрвина. Но, видимо, это и моё дело тоже.

А потому я зла и оскорблена. Я считала Эрвина уже близким мне человеком, с которым сама поделилась самой больной частью своей жизни, а он отвечает мне вот так.

Я люблю Эрвина, как человека. Как душу. Как творение Бога. Но я должна узнать правду. И я узнаю её, даже если это будет крахом всего. Лучше страдать с истиной, чем пребывать в ложном покое, который рано или поздно тебя всё равно разрушит.

Харрис же, вероятно, чувствовал себя ужасно, ему стыдно за его откровенность. Видимо, ещё помнил события ночи. И мне немного грустно и тяжело от того, что в ответ на свою откровенность Эрвин получает с моей стороны теперь недоверие. Но что я могу сделать? Каковы тайны, таковы и последствия.

Говорили же: любовь не радуется неправде, а сорадуется истине. Я не смогу закрыть глаза на всё сказанное. Я хочу знать, с кем я нахожусь и кому доверяю. Невозможно по-настоящему любить человека и закрывать глаза на что-то плохое в нём. Прощать — да, и продолжать любить. Но не игнорировать. Любовь гораздо суровее доброжелательности. Можно и смириться, простить, но без сути любви — это просто снисхождение. Любовь же требует заботиться о сущности человека, а не о его комфорте.

Эрвину может и комфортно скрывать что-то, но, судя по всему, его тайна серьёзнее, чем я думала. Да и его тоже мучает. Я не могу знать, как отреагирую на правду и возненавижу ли Эрвина, как он говорил, но я должна знать истину.

Я вздохнула и посмотрела на свои руки, сжатые в замок. Я сглотнула комок в горле и призывала себя успокоиться.

Остаток дороги к какому-то знакомому Эрвина прошёл в тишине. Воздух в машине был словно наэлектризован. Рано или поздно всё взорвётся, но пока добиться разговора не получалось. Пока.

Мы приехали к двухэтажному дому за городом. Рядом с зданием уже стояло много машин. Как Эрвин и говорил, это приём. Наверное, собирались бизнесмены и депутаты и прочая элита города.

Дом выглядел огромным и дорогим, вокруг все сияло от подсветок, а парковка была забита иномарками. На улице стоял мороз, и от нашего дыхания сразу шел белый пар. Люди в дорогих пальто быстро перебегали от своих машин к дверям, чтобы не мерзнуть.

— Старайся ни с кем не говорить особо. Найдём Равьена, поговорим в кабинете у него и уходим, — проинструктировал меня Эрвин, когда мы вышли из машины. — Тебе тут знакомства явно не нужны. Поняла?

— Да, — ответила я, и мы направились в здание.

Парковаться Харрис, к слову, не стал, а просто кинул ключи валет-парковщику.

Мы поднялись по широким ступеням, и при входе нас ждал Кристиан. Я тотчас улыбнулась, заметив знакомое лицо. Телохранитель тоже не смог сдержать улыбки, а на его щеках появились ямочки.